Звонок

— Лёняяяя — последний звук Вова, пытаясь заставить совсем ватный язык говорить что-то внятное, тянет особенно долго, — а давай я позвоню Александру Петровичу? Он ведь такоооооой… — мысль теряется в приливе пьяного хихиканья, не раскрывая собеседнику всех положительных качеств Северной столицы. Вторая бутылка соджу, которая предполагалась быть выпитой за успех и благоразумие столицы Дальнего Востока уже как полчаса валялась под столом абсолютно пустой, дав, кажется, абсолютно противоположный эффект: уже битый час Амурский, пытаясь уложить Володю спать, смотрит театр одного не слишком трезвого актёра. Сначала Вове резко, до желания снять и порвать разонравились плакаты с атакой титанов, которые прежде спокойно занимали почётное место на стене у кровати. Ради сохранения целостности нарисованного Леви Аккермана Леониду чуть ли не силой пришлось удерживать полностью готовые к действию руки. Каких–то десять минут спустя Приморскому приспичило прокатить лучшего друга «на оооочень крутой пляж» за чертой города, а когда Хабаровск отказался, ссылаясь на его состояние и позднее время суток — расплакался, аргументируя внезапный прилив эмоций сопливым: «мы дружим столько, а ты мне не доверяяяешь» Третья идея, пожалуй, была худшей, естественно, после возможного ДТП. Не то что бы Лёня беспокоился за комфорт Александра — этому душниле и так удобнее всех в стране живётся, (уж на подсосе–то у дорогой столицы), и от пары минут разговора с нетрезвым, желающим преподнести к его ногам все лавры мира мальчишкой репутация города на Неве не пострадает от слова совсем. Вот только он точно знал, что чересчур раскрепощённое пьяное состояние Володи — не вечность: тот проспится, а утром обязательно поинтересуется о запамятованных под алкогольным допингом событиях прошлой ночи, после чего будет долго корить себя за случившееся. Чтобы избавить свой мозг от перспективы вытаскивать из не слишком обширных закромов памяти слова поддержки, а глаза — от вида печального друга, Хабаровск решил ликвидировать проблему на этапе зарождения. — А давай ты не будешь нести хуйню и пойдешь спать? — нахмурив брови, Амурский осторожно обхватывает чужую талию, утаскивая Вову в сторону кровати. Самое главное сейчас — не пускать его к телефону и постараться переключить взбудораженное внимание на мягкость подушки, уютность одеяла и вообще придать идее о долгом, крепком сне как можно больше привлекательности. — Ну н-нет… — икнув, Владимир возмущённо вскинул брови — Я должен ему сказать, что он хороший! И что я его люблююю сильно-сильно! — собрав рассеянные спиртом силы, он локтем пихает Амурского куда–то между животом и грудной клеткой и вырывается, на всех алкогольных парах несясь к компьютерному столу, на котором, заряжаясь, лежал серебристый телефон. — Блять… — удар был хоть и не очень сильный, но достаточный, чтобы причинить немало боли. Леонид, всеми усилиями подавляя накатившие эмоции, согнулся пополам, с матами пытаясь привести сбившееся дыхание в норму. Орать и злиться сейчас абсолютно бесполезно: этому бухому дураку всё как об стенку горох. Пожалуй, он оставит гневную тираду на утро. — Вова, твою мать, ты бухой в говно! — наконец более или менее утихомирив боль, Амурский, медленно выпрямляется и делает несколько шагов в сторону Владивостока — он твой бред даже слушать не станет! — Он вообще-то всегда меня слушает, а вот ты — нет! Владивосток, корпусом опираясь на край столешницы, хватает гаджет и, зажав кнопку включения, пытается нарисовать кодовый рисунок. Но дрожащие пальцы напрочь отказываются подчиняться и выводить белую линию в единую фигуру. Эмоциональная нецензурщина на японском, к Вовиному сожалению, также не делает конечности послушнее. — Лёнечка, нарисуй! — решив, что сейчас лучший момент, чтобы воспользоваться той самой «помощью друга», пусть порядком побитого и разозлённого, Приморский требовательно вытягивает руку с телефоном перед Леонидом. — Ещё чё сделать? — схватив юношу за запястье, Амурский пытается вырвать гаджет — Отдай телефон, дурак блин! — Ээээ ты чего, отпусти, подожди! Я… пойду спать, если ты нарисуешь, и я позвоню! — захлопав длинными ресницами, Владимир смотрит прямо в глаза. Параллельно, конечно, не забывает про борьбу за свободу своего гаджета: прилагает силы, чтобы разжать Лёнины пальцы. — Чего-то слабо верится — хватка не слабеет, но и не становится сильнее. Взгляды пересекаются. Вовины глаза красивые. В любом, даже изрядно поддатом состоянии смотрят внимательно, и уж слишком проницательно, против чего устоять даже упрямому характеру Лёни не под силу. — Клянусь всеми своими кораблями! — Володя намеренно занижает тембр, пытаясь придать голосу трезвости. — Да иди ты — Амурский отпускает чужое запястье и быстро превращает линию в замысловатый рисунок. — Я тебе это припомню, когда проспишься. Но Вова уже не слушает: тут же заходит в список контактов, и пролистав вниз, среди многочисленных расплывающихся имён находит заветное «Александр Петрович», сопровождаемое радостным камоодзи. Уже через миг на всю комнату раздаются протяжные гудки, Приморский посчитал чрезвычайно необходимым поделиться предстоящим телефонным разговором со всем миром, который на данный момент состоял лишь из маленькой комнаты и рядом стоящего нахмуренного Леонида, поэтому поставил динамик на громкую связь. Хабаровск же просто подходит ближе, и сложив руки на груди, ждёт дальнейшего развития событий. — Да? — через мгновение сдержанный голос Северной столицы прерывает создавшуюся тишину. — Аааа… Александр Петрович, я, я… Владивосток замирает, как вкопанный. Он столько хотел сказать, но язык предательски заплетается, он хотел поэтично цитировать трогательные цитаты из всех просмотренных ранее аниме и дорам, но нетрезвый разум растекался в лужу и напрочь отказывался выстраивать последовательные предложения. — Владимир? — голос в трубке стал чуть более участливым, хотя все так же сохранял прежнюю деловую отстранённость, — погодите минуту, если я правильно понимаю, сейчас во Владивостоке… На другом конце провода повисла небольшая пауза, (видимо для того, чтобы прибавить к местному времени семь часов и подсчитать конечный результат) — глубокая ночь. Почему Вы ещё не спите? Все хорошо? — Александр Петрович, вы даже не представляете… какой вы хороший — из глаз хлынули крокодильи слёзы, а губы расплылись в дрожащей улыбке во весь рот — даже сейчас за меня переживаете, потому что я не сплююю, а я не сплю! Я… я вас обожаю!!! В трубке удивлённо выдохнули, а затем повисло неловкое молчание, наполнив комнату удушающим смущением. «Пиздец» — подумал про себя Амурский, закатив глаза в разочарованном выдохе. Он как никто другой хотел прекратить спектакль, в конец устав от выходок нетрезвого Приморского. Глаза нещадно слипались: чтобы окончательно не вырубиться, парень периодически потирал их тыльной стороной ладони. — Вы пьяны? — через десять секунд театральной паузы осторожно интересуется Романов. — Яяяя… — Володя снова тянет буквы, надеясь таким образом дать себе хотя бы несколько секунд форы, чтобы придумать вразумительный ответ на столь очевидный, но неловкий вопрос. Беглый взор, ища подсказку, падает на Амурского, который просверливает уставшим, пристальным взглядом зелёных глаз, мол: клади трубку, идиота кусок, иначе я сделаю это сам. Естественно, речи о том, чтобы прекратить разговор и не шло. Шоу, конечно, должно продолжаться, но сейчас остаётся надеяться только на золотое молчание. — Понятно. — получив немое подтверждение своей догадке, коротко заключает Александр, — это все, о чём бы Вы хотели мне сказать? Володя громко всхлипывает — Александр Петрович, простите меня, пожалуйста, за все за всё и за сегодня тоже, вы сейчас злитесь на меня. Я постоянно позорюсь. — слова стали ещё более смазливыми из-за усилившихся, уже вполне настоящих слёз, — Я просто хотел сказать, что я все сделаю, потому что люблю Вас, но не в смысле что я жду чего–то, а просто, вы такой хороший и я… — Так, всё, отдавай телефон и живо вали спать! — хрупкая чаша терпения уже давала трещины, разбрызгивая накопившееся раздражение во все стороны. Ведомый им Амурский стремительно приближается к Володе, намереваясь раз и навсегда прекратить эту мыльную оперу. — Леонид, и Вам доброй ночи. — услышав знакомый резкий голос бывшей столицы Дальнего Востока, Александр поспешил предотвратить грубое вмешательство в ход разговора; — спешу сообщить, что мы с Владимиром ещё не договорили, поэтому, пожалуйста, не стоит сейчас прерывать диалог, — Саша прекрасно представлял, через что парню пришлось пройти, прежде чем в пьяную голову его лучшего друга пришла мысль позвонить в Санкт–Петербург, но решил, что импульсивность, присущая Хабаровску, только испортит ситуацию. Действовать здесь нужно ювелирнее, хитрее, тем более, что признание юноши к этому более чем располагало. В ответ на настойчивую просьбу Лёня недовольно фыркнул, но, не удостоив Северную столицу даже согласным мычанием, остановился, оперевшись одной рукой о стол. — Вы любите меня и потому выполните все, о чем я попрошу, верно? — спокойно, в своей манере интересуется Романов. От удивления Лёнины глаза распахнулись в диком недоумении. Расхлёбывать последствия этого «серьёзного разговора» в дальнейшем придется явно не Питеру, находящемуся за девять с лишним тысяч километров, а ему — измученному Амурскому. Так что замышляет этот манерный душнила? Высказать хочется многое, но он продолжает молчать. Терять уже нечего, плюсом, очень интересно посмотреть, к чему в итоге все приведёт. — Я вас очень люблюююю — Володя оживлённо кивает, в очередной раз намереваясь доказать телефонному собеседнику правдивость сказанных слов — я сделаю все–все… — Хорошо, тогда слушайте внимательно. После того как мы прекратим разговор, Вы должны отдать телефон Леониду, а затем пойти спать, не предпринимая больше никаких спонтанных решений. — медленный вкрадчивый голос акцентирует каждое слово, оседая в нетрезвом уме навязчивой мелодией, — сделайте это ради меня и не заставляйте лучшего друга напрасно тревожиться. Вы всё поняли, Владимир? — Я это сделаю! — в чувственном порыве выпаливает Приморский, — все, как Вы сказали! Я… — Славно; — Петербург не даёт хвалебным тирадам пойти по третьему кругу, решив, что прослушанного сегодня с него более, чем достаточно, — будьте уверены, позже мы обязательно вернёмся к этому разговору, а сейчас, прошу, передайте трубку Леониду и отправляйтесь в кровать. Спокойной ночи, Владимир. — Спокойной ночи, Александр Петрович! Я буду ждаать! — Владивосток убирает телефон от себя и, широко улыбаясь, без всякого сопротивления протягивает его Лёне, — вот, бери, а я ухожу в кровать, спать! — Куда рванул, дурак, ещё упадёшь сейчас! Догнав Вову и взяв того под руку, Амурский отключает громкую связь и подносит телефон к уху; — алё… — Ещё раз, доброй ночи, Леонид. Я так понимаю, вы, к счастью, не разделяете текущего состояния своего друга? — озадаченно интересуется Петербург. — Правильно понимаете — с раздражённым сарказмом процеживает Лёня. — В любом случае, не благодарите и не оставляйте Владимира одного. — Угу, конечно… — бубнит Лёня, бросив обмякшую тушу на кровать и наконец–то отключив вызов. Отложив телефон куда–то на тумбочку, он сначала придаёт податливому корпусу более удобное положение: выпрямляет руки и ноги так, чтобы те не затекли во время сна, поправляет подушку, подложив её точно под голову, а затем подбирает скомканное на другой стороне кровати одеяло, и накрывает им уже вырубившегося Приморского. Выполнив все манипуляции, он, совсем обессиленный, падает на соседнюю половину (благо кровать была довольно большой и в заблаговременно разложенном состоянии позволяла уместить на себе их двоих.) «В рот я ебал это соджу…» Нахмуренное лицо, наконец–то расслабляется, а глаза сами собой закрываются, позволяя Амурскому отойти в долгожданный сон. P. S. — А потом ты решил, что тебе жизненно необходимо позвонить Романову, ну и короче… — Ч Т О? — не поверив собственным ушам, переспрашивает Владимир, — Нет, ты прикалываешься надо мной… — Нет, нет… пидора ответ! — ехидно передразнивает Хабаровск, накручивая на вилку новую порцию лапши, — ты ему такой концерт устроил, похлеще чем в Мариинке, он оценил! И я, кстати, тоже! — к только что прожёванной лапше добавляется ложка острого бульона. — Господи, какой позор… Почему ты не пытался остановить меня? — юношеские щеки стремительно, без помощи всякой остроты приобретают алый оттенок. — Ага блять, не пытался, да тебя было невозможно переубедить: вцепился в телефон мёртвой хваткой и не хотел его отдавать. Пел Питеру песни о любви, и только он смог убедить тебя уйти спать! — Ужас, я наверное, очень побеспокоил Александра Петровича! — Володя отодвигается от стола и, сгорая от стыда, закрывает лицо руками — как теперь ему в глаза смотреть?! — высокий голосок досадливо захныкал. — Побеспокоил он… Это всё, что тебя волнует?! А ничего, что ты меня пизданул со всей дури локтем, когда я пытался предотвратить этот пиздец? — гневная тирада, которая всё откладывалась на лучший момент, теперь набирала обороты. Леонид, намереваясь продолжить её развитие, откладывает вилку на бортик картонной коробки. Вова, всё ещё не убирая рук от лица, шумно выдохнул. P. S. #2 — Коллеги, на сегодня наше собрание окончено. Все могут быть свободны. — с этими словами Михаил Юрьевич спешно подхватывает кожаный портфель и удаляется из конференц-зала. Помещение тут же наполняется морем радостных голосов. Ещё бы: долгожданное окончание заумного собрания, да ещё и в пятницу вечером было для большинства столиц округов весьма радостым событием. Владимир же всё время сидел как на иголках. Очень хотелось верить, что Александр Петрович, так же как и Вова, не запомнил случившегося или хотя бы сделает вид, что ничего не было, но похоже, надежда была пустой: несколько раз во время выступления с месячным отчётом он ловил на себе пристальный, осуждающий взгляд Романова. Но, кажется, сейчас он не обращает на Владимира никакого внимания, а идёт в сторону двери, о чём-то тихо переговариваясь с Екатеринбургом. «Отлично! Все остальные уже вышли, осталось только дождаться, пока эти двое покинут помещение и быстренько уйти!» — Вова облегчённо выдыхает, и, собрав вещи, аккуратно встаёт из-за стола. — До встречи, Константин, хорошей дороги! — неожиданно Саша останавливается в проходе, и, легко приобняв друга, провожает его тёплым взглядом. Когда звук уверенных шагов теряется где–то в лестничном перелёте, он захлопывает дверь и медленно поворачивается к Приморскому; — А Вас, Владимир, я попрошу остаться.