AW50

      Пятый раз за день Джисон полирует Орёл, болтая одной ногой в воздухе. Высокий барный стул далеко отставлен от стойки, которую сложно назвать тоже барной. Вообще, всё это место сложно назвать баром как минимум потому, что он им уже давно не является и стоит захламлённым кучей безделья и вечных ящиков. На днях поставили новую партию патронов, но не по заказу. «Почтальоны» всё перепутали по благой совести, поэтому те, чей арсенал прибыл к Джисону и совладельцу в лице Вула, «забили им стрелку» — как сказала их хорошая подруга-юрист простым языком. Тряслись поджилки больше оттого, что на этой стрелке уж точно никто не будет соблюдать правила, и, конечно же, будет использован огнестрел.       У парня кружится голова от этих мыслей, и он продолжает втыкать в потолок, прижавшись к полке затылком. Оружие удобно помещается в ладони, чему он несказанно рад, уже перепробовавший сотни стволов, как бы это ни звучало. Поэтому он примеряет его, полностью обхватывая рукоять и закладывая палец на корпус подальше от курка. Прицеливается в лампу под потолком, и выстрелить прямо сейчас ему не кажется такой плохой идеей… Всё-таки Вул, которого, к слову, никогда не зовут по имени в этих кругах, с заказчиками приедет не скоро, а за это время он успеет и прибрать, и поменять лампочку. Останется только заделать прочёс в потолке и место рикошета в стене, где немного съедут обои.       Настойчивые мысли прерывает вибрирующий телефон. Джисону, мычащему от досады, приходится встать с нагретого места, которое потом придётся греть снова, и уходит в каморку, оставляя ствол на полке сзади. Стена бара теперь напоминает полки коллекционера-оружейника. По правую сторону и снизу — ходовое; по левую и сверху — ценное и редкое, чему Джисон не понимает цены, ведь оружие мало кому пригождается. Послезавтра арсенал пополнится какой-то странной винтовкой, которую оба владельца ждут, как какую-то святыню. Хотя совсем не знают, что именно вклинится в их винтовочный ряд. Вечер, проведённый в компании догадок, которые начались всяким американским булл-папом, а закончились К-14, дал парням понять, что они всё равно ни до чего не дойдут. Послезавтра узнают — значит послезавтра. И никто из заказчиков не удосужился сказать им, что должно через них пройти.       — Слушаю, — снимая трубку к последнему гудку, Джисон было думает, что его пошлют за медлительность, ведь на экране высвечивается шесть букв, к которым тот так нехотя плёлся — «клиент».       — Добрый вечер, звоню по поводу винтовки.       — Номер заказа? — он спешит к столику, на котором раскидана куча бумаг, и садится за толстенную тетрадку, с тревогой перелистывая потрёпанные страницы. Найдя номер, парень вздрагивает, потому что это та самая послезавтрашняя пушка. — Нашёл, да.       — Посылка придёт к вам через полтора часа, но вам придётся проследить за её маршрутом, — Джисона пробивает мощной волной дрожи. Оказывается, возможно, прочувствовав тембр и динамику голоса собеседника, не услышать и не связать ни слова.       — Прошу прощения, — недовольно поёрзав на мягком сидении пуфа, он облизывает сухие губы и принимается теребить ручку пальцами, чтобы привести себя в чувства, — связь шалит, я не расслышал, — собеседник на мгновение замолкает, ведь какая к чёрту связь? Связь восхитительная.       — Я говорю — мой заказ придёт к вам через полтора часа, а не через день: я договорился с продавцом, услышали? Я вышлю вам координаты, и вы должны будете следить за ними, чтобы ничего не случилось в пути. Датчик реагирует на прослеживание и даёт сигнал на прибор, по которому можно понять, наблюдают за товаром, или он никому не нужен. Всё понятно? — приятный голос замолкает, и у Джисона к горлянке подступает ком. В этот раз он услышал, конечно, но дело в том, что как можно так много говорить, сука, тем более что же это — он маленький мальчик что ли, чтобы не знать этих подробностей? Он совладелец торговой точки! — Так, мне дали ваш контакт, вы Хан Джисон, верно?       — Верно, — наконец он отмирает, наверное, перепугавшись своих бабочек в животе, будто это не бабочки, а пауки, и дёргается в сторону, от почти летящей в его лицо двери. — Да, прошу прощения, я Джисон, вы позвонили по верному номеру. День сегодня такой, всё время выпадаю из мира. Но ваш заказ в состоянии отследить, конечно присылайте координаты! — парень отвечает на рукопожатие и переводит растерянный взгляд карих глаз на вошедшего Вула.       — Хорошо, будьте добры, езжайте после этого домой и высыпайтесь. Доброй ночи, — незнакомец сбрасывает трубку, когда с Джисоновых губ едва слетает: «И вы тоже».       — Кто звонил?       — Винтовка… Которая на послезавтра. Чан, скажи, а не странно, что мы не знаем даже имени заказчика? — Джисон принимается мониторить затылок Вула через зеркало, стоящее на столе, пока тот снимает с себя куртку и разбирается с остальной одеждой — уличной и рабочей.       — Сон-и, я же уже говорил, — парень, не глядя на него, стягивает штаны с кряхтением от боли в натренированных мышцах, — это не заказчик. Это так, передачка. Мы, типа, почта. Но только в этот раз.       — Вот видишь, мы единственный раз делаем для хер знает кого исключение, не зная его имени, не зная выбранного им оружия. Может, он вообще купил ядерную бомбу в пакете, и сейчас мы должны взять эту прелесть в руки и передать ему! Перед этим не передавшись мусорам, блять.       — Сон, я прошу тебя, — Вул выпрямляется, смотрит на него устало да ещё и так изъёбанно, что Джисон сразу закрывает рот, — заткнись по-хорошему, — серьга, над которой раньше прикалывался Джисон покачивается на его ухе, а в волосы так и остаётся вплетена резинка.       — Ладно, ебись оно конём, всё равно когда-нибудь сядем.       — Так-то, — он наконец усмехается и, кажется, впервые за целый день опирается о что-то, что его выдержит. Он очень устал как минимум потому, что приехал намного раньше, чем должен был, а это значит, что всю работу он выполнил в очень короткий срок.       — Ты чего так рано вообще?       — Быстро всё отклепал. Фух, — он закрывает скрипучий ящик и, закинув полотенце на своё плечо, подходит к Джисону. — Короче, — продолжает он, присаживаясь на корточки перед его ногами и опуская голову на его колени, — типы странные. Они сказали мне, что им нужно подрихтовать кучу Дэу, а в итоге я разбирался с Аэрами, хуй пойми откуда у них взявшимися. Там целый ящик пушек, пиздец, — выдохнув конец фразы, он впервые за день почувствовал, что очень хочет спать. Когда Джисон положил руки на его плечи и начал массировать, и вовсе чуть не завыл от усталости.       — И конечно же ты не дашь на них никакую наводку, — приподняв бровь, спросил чушь Джисон.       — Чтобы нас с тобой подрезали в тюряге, как стукачей? Мы же сядем вместе с ними. Хуйню не морозь, — Джисон засмеялся, зная, что другу нравится его стёб, и отпустил парня.       — Ладно, иди умывайся.       — Не хочу. Я тут прилягу, — он было начинает ложится на пол, но Джисоновы руки поднимают его назад.       — Бан Чан, ну, давай по-мужски, а не по-коровьи, — парень смеётся и пыхтит, почти забыв о том, что ему должны были выслать координаты заказа.       — Ладно, ладно, пошёл…       — Винтовка! — он дёргается за телефоном и, почти выронив его из рук, принимается искать в мессенджере новое сообщение, но ни его, ни даже просто чата с этим контактом не находит. — Придётся ему снова звонить… — кидает в спину Вула, но тот уже скрывается за закрывающейся дверью, сверкая улыбкой, мол, и на свидание его не забудь пригласить, лох. — Нахуй иди!       — Сам пиздуй.       Парень негодует, опуская взгляд на своё отражение в экране телефона. Он пару минут сидит в полнейшей прострации и вспоминает ощущение, которое испытал, когда расслышал красоту этого голоса. Странное и такое приятное. Хочется почувствовать снова.       — Алло.       — Алло, это Хан…       — Прошу прощения, я сейчас… веду переговоры с продавцами, поэтому, — слышно, что парень мнётся, не желая выдавать какую-то информацию. Что он делает с продавцами на самом деле? — поэтому перезвоню вам чуть позже, прошу простить.       — Да нет, я буду ждать хоть всю ночь, я по другому поводу. За товаром… — в голове крутится миллион вариантов того, что можно спросить, от «какой номер установлен», до «какая страна», что является обычными нормами приличия в знании о товаре, который тебе предстоит взять в руки, но он выдаёт сразу самый верх прикола, — придёте вы сами? — можно оправдаться тем, что, мол, как я узнаю, можно ли отдавать его в руки того, кто за ним придёт, но по этому поводу, конечно же, не стоит париться, потому что здесь своя система, и Джисон бы сразу понял, что — можно.       — У вас привычка вводить людей в ступор, не пойму? — голос в трубке смеётся, и Джисона снова прошибает той волной. В один момент он сравнивает это чувство с наркотиками, но резко отдёргивает себя от этих размышлений, потому что что ещё имеет похожее воздействие на нервную систему? — Я, приду я лично, так что можете не переживать о третьем лице, договорились? А теперь я вас прошу вспомнить наш первый разговор и поставить телефон в режим звука, чтобы проснуться от уведомления о моём сообщении.       — Но вы тоже, я смотрю, не собирались спать, — Джисон успокаивается и больше не думает о чувствах. Теперь он просто упирается локтями в стол, от чего плечи приподнимаются, и позволяет себе не заметить, как они поглощают его голову полностью.       — Да, а я-то что?       — А я вам тоже сказал, чтобы вы отдохнули, но вы сбросили и не услышали, — парень на том конце молчит и — Джисон прикидывает — может, растерянно улыбается, стирая со лба пот и глядя на кровь, стекающую со слюной по подбородку того, кого он пытает. Впрочем, это только фантазия.       — Хорошо, — нет, он явно никого не пытает, потому что сейчас он усмехнулся, наверняка опустив глаза в пол; потому что тогда бы ему нельзя было так смеяться. — Хорошо, я вас послушаюсь. Только договор — вы меня тоже.       — Хорошо, я вас тоже.       — Спокойной ночи, Хан Джисон.       — Спокойной ночи…       — Представлюсь в личную встречу.       — Тогда просто спокойной ночи, — видимо, они ещё что-то хотят сказать, но ни у одного не хватает духу, поэтому Джисон после затянувшегося молчания рывком отводит от себя телефон и сбрасывает трубку. Тут же по лбу прилетает подушкой-смайликом.       — «Я вас тоже» что — люблю, целую, обнимаю? — Вул смеётся в горлышко бутылки, а после присасывается к нему и протягивает Джисону, недовольно поднявшему с пола подушку, такую же.       — А может и да, и что? — тот успевает схватиться за неё пальцами, поэтому она не падает на пол оттого, что парень разжимает руку и отстраняется на шаг, состроив удивлённое лицо. — Будешь молча меня презирать — рожу набью.       — Да ты не поймёшь!       — Значит просто так набью!       — Так а в смысле «да»? Это тот тип?       — Это тот тип.       — И ты с ним так миленько ворковал только что?       — Нет…       — И пожелал ему спокойной ночи?       — Чан, бля…       — Да ты мне, своему лучшему другу, её не желаешь никогда!       — Да с хуя ли, вообще-то желаю! Ты никогда не слышишь, — вторая бутылка открывается с хлопком, крышка отзвякивает, пару раз ударяясь о пол, и скрывается в темноте угла. Пауку обеспечен душок и похмелье. — Он сейчас базарит с продавцами и выбивает из них инфу о товаре. Не знаю, насколько правдиво это «базарит» и насколько реально «выбивает», но, кажись, мы напоролись на какого-то слишком серьёзного типа.       — Так я тебе говорил, что он не пальцем деланный, триста раз — кто кого не слышит? Сон, он снайпер, и это всё, что я могу сказать.       — Блять, а то я не понял, кто он.       — Нет, ты не понял, кто он. Если честно, я и сам не особо вкуриваю, но он не простой, ты сам сказал. А что будет, если соединить «снайпер» и «слишком серьёзный тип»?       — Ядерное оружие…       — Вот и я о том же, только оно придёт к нам не в коробке, а на своих двух ножках, блистая своими кошачьими глазками, — Вул закрывает рот ладонью и смотрит на в миг нащетинившегося парня.       — Ах ты гондон, ты ещё и встречался с ним. Прекрати мне пиздеть, что не знаешь, кто он! — кричит Джисон, сверля гневным взглядом теперь стену напротив, а не ладонь друга.       — Ладно, да, я с ним встречался. Только не то чтобы как-то контактировал. Просто видел его, когда он проходил по взлётной полосе в окружении сержантов. Ебать он тогда приодетый по стилю был, конечно.       — По какому стилю? — парни делают пару больших глотков пива, осушая бутылки чуть дальше половины. — Только не говори, что по элитному эсдэтэшному, — он косится на друга, и тот не выражает никакой эмоции, которая бы попыталась опровергнуть его догадку, — пиздец, приехали.       — Да, только тебе не кажется кое-что странным?       — То, что это его первая винтовка? Да ещё и какая? И почему он берёт её через нас, а не где-то в проверенном месте?       — Да, — парни молчаливо переводят взгляды в самые нейтральные точки пространства вокруг и принимаются жевать щёки и активно шевелить извилинами, хотя, будем честными, какая извилина согласится нормально функционировать под пивко?       ***       — Я заебусь придумывать.       — Вот я тебе и говорю, брось это. Брось и забудь о нём до завтра.       — Откуда ты знаешь, что он приедет завтра?       — Подслушал вас, — Вул вздрагивает под прищуром чужого взгляда. — У тебя громкость во время вызова на всю врублена — тут нехуй подслушивать!       — Ладно, вали спать.       — Пошёл. Будь здоров, — парень уже оборачивается, чтобы выйти из крохотной каморки, но ловит спиной громкую фразу Джисона и оборачивается, чтобы показать не весьма дружеский жест. Хотя иногда этот жест кажется самым тёплым из всех возможных. Даже воздушный поцелуй не катит.       — Спокойной ночи! — Джисон остаётся наедине кряхтеть от смеха и пенного, заполонившего желудок и пищевод, а потом засыпает под гул рядом стоящего насоса.       Джисон чудом оказался в Сеуле. Точнее не так — он чудом выжил в Сеуле. Довольно скрытный и замкнутый человек, не любит распыляться о своей судьбе. Единственное, о чём он готов рассказывать, так это о Вуле. Впервые они встретились на пьяной тусовке, где Джисон хотел забыться и хорошенько прибухнуть для прикола. Потом они искупались в реке Хан… А потом оказались в одном огороде где-то в пригороде. В ту ночь судьба хорошенько их помотала и хорошенько потыкала их горячими от выпивки носами в грязные углы города. Вымывались от пыли они тоже вдвоём и очень долго, несмотря на то, что шланг для полива нужен был практически всем их товарищам по веселью.       Тогда-то Вул и поделился с ним страшной тайной, открыл кулисы на щёлочку, чтобы парень понял, почему на тусовке они вдвоём были как цари, и рядом с ними никто не шелестел особо. Торговля оружием, ещё и, вы только посмотрите, легальная. Хотя теперь, с подачки этого таинственного снайпера, Джисон затрудняется так сказать. Оттуда парень прознал об авторитете Вула и попросил принять к себе на работу, потому что посчитал, что это прибыльно, круто и прикольно. Но ничего прикольного в разговорах с весьма придирчивыми представителями закона Джисон в итоге не обнаружил. Новоиспечённый друг предложил отойти от дела, пока не поздно, но Джисон был того мнения, что, раз уж начал — доводи до конца.       Джисон не помнит, сколько лет прошло с тех пор, но по ощущениям целый десяток. Его будит настойчивый телефонный звонок, уже повторяющийся в третий раз. Сонными глазами он вперяется в мутный пол, пытаясь выйти из глубокого сна, и прижимает телефон к покрасневшему от лежания уху.       — Привет, это снова я, — голос в трубке помогает ему проснуться и даёт по башке отрезвительным щелбаном.       — Да, вы… Нужно как-то подписать ваш контакт, — Джисон тянется к потолку, прислушиваясь к приятному хрусту позвоночника. Спина болит от спанья в неестественной позе, но любезности заказчика парень не мог перечить.       — Вы сохраните мой контакт? — звучит насмешливо из трубки, и он понимает, что сморозил хуйню. Но молчит, замерев и так и не опустив рук. — В общем, я выслал вам координаты. Сам за посылкой следить не могу, поэтому передаю ответственность за неё вам, надеюсь, вы не обозлитесь, — теперь он опускает руки, буравя взглядом привычную стену. — Что же вы молчите? Это вроде как невежливо.       — Говорить, что посылка прибудет ко мне через полтора часа и врать, — вот, что невежливо, — на том конце провода не могут найти слов в оправдание. Хотя, это же снайпер, поэтому наверняка он просто их не ищет. — Мы квиты. Есть какие-то особые пожелания к сервису?       — А что вы можете предложить? — Джисон закусывает губу в надежде на то, что сегодня он сможет полапать сокровище, что чудом попадёт в его руки.       — Пересмотреть и провести анализ комплекта, обработать, полирнуть, упаковать в подарочную бумагу и подцепить большой красный бант, — он веселит заказчика, вслушиваясь в его усталый смешок-выдох.       — А можно бант отдельно? И спрячьте его как-нибудь, иначе меня неправильно поймут, — собеседник трёт переносицу, перенося весь груз сегодняшних дел в интонацию, с которой говорит. Теперь мужчина по ту сторону звонка кажется на сотню колен роднее и на десятки километров ближе, хотя с чего бы? — Кстати, лучше всех ваших услуг будет выполнение одной моей маленькой просьбы. Пообещайте её выполнить.       — Я могу пообещать и соврать так, как вы. Ну, что же это за просьба?       — В общем, я знаю, что вам нужно досмотреть товар, конечно, но, пожалуйста, в       этот раз сделайте исключение. Вула я уже предупредил, но вы его помощник, так что я прошу и вас. Я могу поклясться, что не наркодилер и не занимаюсь торговлей органами под прикрытием больших оружейных чехлов-холодильников, без вранья, — Джисону в одночасье и смешно, и выть хочется от досады. Не подержать ему сверхсекретной винтовки… — Гарантирую качественный презент в благодарность.       — Это должно быть что-то, что мне определённо понравится, иначе, в случае повторного вранья, мне придётся связать вас и пытать тем, что перед вами буду лапать вашу винтовку, — Джисону так нравится этот собеседник. Как минимум потому, что он не знает даже его имени, а разговаривать с ним о работе получается так, будто это какая-то приятная рутинная бытовая мелочь. От одного голоса и смешка в груди становится необычайно тепло. Есть же люди, которых зовут «непринуждённость» и «дружественность», — и тогда получается, что у мужчины уже два имени, не считая его собственного.       — Ни в коем случае, иначе я умру от сердечного приступа, и вы не сможете доказать, что не применяли насилие, — в процессе разговора Джисон ставит на стол ноутбук и, переведя вызов на громкий режим, вбивает в поисковик нужный код. Программы перед глазами заменяют одна другую, и открывается одинокое окошко, в центре которого мигает красная точка. Кстати, она уже не далеко от места назначения. У Джисона хорошие отношения с топографией: в своё время он увлекался всеми этими примочками, присущими не весьма однозначному профессиональному пути. Следовательно, вот откуда такие знания оружейного дела.       — Посылочка придёт через десять минут.       — Оперативно. Учитывая, что, когда я вёл переговоры с продавцами, она была в нескольких километрах от границы города. Как устроен мир, да?       — Да уж…       — Курите? — Джисон устремляет взгляд на точку, стремительно скользящую по карте, и сглатывает, вспоминая, что последний раз курил утром.       — Курю. Спасибо, что напомнили, а то забыл бы, — он оборачивается и, потянувшись длинной худой рукой к своей сумке, висящей на двери ящика, вынимает из неё пачку.       — Как это хорошо.       — Что курю? — он нервно усмехается, прикуривая от утром заправленной любимой зажигалки, и бросает ту на тетрадь, выпуская изо рта облако сизого дыма. Наверное, он имел в виду — хорошо, что напомнил.       — Да, — но ожидания не оправдываются, и Джисон смеётся, закашлявшись.       — Вы хороший собеседник.       — Я просто взаимен, — делать комплименты завуалированно? Галочку в квадратике напротив пункта.       — И не сказать, что убийца, — парень прикусывает кончик языка. Может, он когда-то в чём-то провинился, и этот человек нанят для того, чтобы разбазарить его и вывести на чистую воду? А может, это спецагент, который должен убить его?       — Не думайте об этом и всё.       — То есть вы не отрицаете?       — А вам кажется это странным?       — Более чем, — он бьёт кулаком по лбу. Он договорился до того момента, когда собеседник в полном праве сбросить звонок и при встрече сторониться.       — Вы работаете с оружием и думаете, что люди, покупающие его, просто коллекционеры-извращенцы?       — Нет, я просто пытаюсь намекнуть вам, что по телефону такие вещи обсуждать не стоит, но, раз уж вы сильно недоступная и бессмертная личность, то пожалуйста, — догнал и обогнал, ещё и выдохнул от облегчения, когда показалось, что теперь и собеседник прикусил язык.       — Вы отвлекли мою бдительность. Спокойной ночи, до завтра. Помните, что я вам не разрешаю открывать посылку без меня! — Джисон снова не успевает ответить, как из динамика начинают литься гудки. Пространство вокруг сразу тяжелеет, потому что приятный голос больше его не скрашивает. Даже голос вошедшего с кофе Вула, который просит прощения за то, что не нашёл нигде капучино.       С ним постоянно так — всегда пить, всегда жрать. Допьёт Джисон воду, он приносит что-то ещё; допьёт он это ещё, он приносит другое. Так же и с едой. С пустыми руками Вул никогда не приходит к нему, наверное, потому, что тот выглядит тоще, чем рукоятка швабры, отдыхающей в служебном помещении. Хотя сейчас всё уже не так, потому что ему удалось немного откормить друга. Теперь Джисон может похвастаться даже каким-никаким пузом, напрягающим его больше маленькой выручки. Куда ему таким носить не оверсайз? Слишком высокий и худой, по его самомнению. Интересно, этот незнакомец выше? Джисона резко вырывают из мечтаний:       — Блять, да ты слушаешь или нет? — Вул, вскипев, с претензией смотрит на него, в руке держа полупустой стакан. Тот оборачивается и тупым взглядом осматривает свой — полон. А ведь действительно можно ничего не услышать из того, что тебе говорят в упор.       — Чан, я только об этом чуваке теперь и думаю, — парень не ожидал такого выпада, поэтому сейчас смаргивает удивление и пытается что-то придумать.       — Ну, засоси его при встрече, проверишь, соулы вы, или ты просто такой — с ебанцой.       — Да мне бы имя его сначала хотя бы узнать. А так и засосу, почему бы и нет, — с деловитым видом Джисон принимается пить свой напиток. — Он запретил досмотр, — тяжело сглотнув вставший поперёк горла ком, парень закусывает губу и замирает. — Интересно, почему.       — Нихуйственно. Ладно, расскажу тебе один прикол, — Вул опускается перед ним на корточки в узкой каморке, упирается спинной в стену, а руки кладёт на его ноги, — только ты никому, — он показывает жест рта на замке, и Джисон в полной готовности внимать усмехается. — Было два типа, каждый из них приходил ко мне раза по три в месяц, чтобы забирать через меня свои игрушки. Не удивляйся, я и раньше работал «почтой», но тебе сразу всё о моём бизнесе не мог рассказать.       — Так ты напиздел про то, что всё легально, — Джисон досадно склоняет голову и сводит брови. Не шокировано, но обидчиво.       — Чел, это торговля оружием. Пораскинул бы мозгами — понял бы сам. Так вот они тоже запретили мне прикасаться к ним, но в один день я взбесился и открыл, чтобы позырить. Так я узнал, что один из них переправлял через меня наркоту. Он сейчас на свободе, все дела, но через мою точку и парочку других он больше никогда не сможет тарить оружие. Даже если просто оружием, без всяких приколов.       — А вы корешами были или как? Типа, почему ты согласился на недосмотр?       — Да, вбился в доверие. Мы несколько лет связи налаживали. Кстати, у него сеть кофеен, я вообще ума не приложу, как он умудрился извернуться, чтобы так вляпаться, но наркоту ему пришлось перевозить, так что он и сам не очень хотел не то что кидать меня, но даже изначально знакомиться, — со взглядом самого честного дяди Вул хлопает Джисона по коленке. — Этот случай меня кое-чему научил, так что не переживай: теперь на каждого адресата и адресанта, покупателя и курьера у меня есть досье.       — И на меня тоже? — возбудившись, клипает глазами тот.       — Конечно. Ты не думай, что я тебе не доверяю. Кстати, из-за этого я тебе по большей мере и доверяю, — мужчина смеётся. — Информаторы прознали о тебе больше, чем ты бы сам смог рассказать.       — Да под бухом я бы тебе что хочешь растрепал.       — Не-а, проверено. Ты своей недалёкой башкой допетрил, что я пытаюсь тебя на крысу развести, — он ухмыляется и собирается только встать, как Джисон дёргает его назад за руку.       — А что второй?       — Сорян, малой, за второго я не могу рассказать даже соулу своему, так что…       — Почему?       — Потому что это его личное.       — Он страпоны через тебя перевозил? — старший вздрагивает, но после начинает смеяться так громко, что Джисону приходится засмеяться тоже.       В этом мире всё для Джисона понятно, как вон. Когда-нибудь каждый человек обязательно приобретёт оружие, даже если оно будет специальным оружием несмертельного действия, выдающимся в больницах за копейки. На первом в жизни стволе, приобретённом конкретным человеком, какими-то высшими силами гравируется имя его родственной души. И по поводу той у Джисона уже всё давно понятно и принято — мило, интересно, ответственно. Он живёт с мыслью о том, что его соулмейт лучший на свете, и он влюбится в него с первого взгляда, однозначно. Главное — дождаться. Это отвратительное действие, которое всем нужно совершить когда-нибудь и, возможно, не единожды.       Раздаётся стук во входную дверь, и парни спешат на улицу, как оголтелые, принимаясь поправлять волосы, у Джисона вставшие колом от влаги в каморке, а у Вула растрепавшиеся у висков, выбившиеся на свободу из пут резинки. Программа на ноутбуке так и не была выключена, поэтому товар «отслеживался» непрерывно всё это время. Снаружи парней встречают двое, одетые в цивильное, вынесшие из машины на руках длинную коробку.       ***       — Приказано распаковать, а дальше знаете.       — Да, знаем, — Джисон становится перед старшим и принимает посылку в руки, пока тот раскуривает сигарету.       — Есть курить? — спрашивает тот, чей профиль навеял на Джисона скуку, маякнув перед ним небольшим горбом за шеей и носом, больше похожим на картошку.       — Вы не курите, — тянет Вул, подавая открытую пачку второму типу, который с усмешкой вслушивается в их короткий диалог. Короткий, потому что тот картофелина таки не курит и поджимает губы, пытаясь скрыть восторженную ухмылку. Что он проверял?       Джисон до последнего держится и закуривает сам только тогда, когда машина с тонированными стёклами скрывается из виду. Вул снова задаёт вопрос, почему тот не курит при ком-то, кроме него, и получает шаблонный ответ — не хочет. Когда-то захотелось сделать это чем-то интимным и значимым, поэтому теперь Джисон курит на виду только у самых близких либо в гордом одиночестве. Вернувшись в бар, парни боятся сказать и слово, от чего в помещении консервируется совершенная стойкая неловкость. Они кружатся в делах уборки и другой херни, обкидывая друг друга недоверчивыми взглядами от минуты к минуте, и в какой-то момент младший просто не выдерживает давления.       — Так, давай раз и навсегда порешаем, мне сказали не делать — я не делаю, — Джисон устремляет взгляд прямо в карие глаза друга, выпрямившегося у стола от мытья пола.       — Хорошо, разъяснили, — он виновато поджимает губы и наклоняется снова.       — И, пожалуйста, я понимаю, что вся эта хуйня с опытом и человеческими качествами, но, раз уж ты принял меня к себе, то уже, думаю, пора начать мне доверять. Сколько мы уже вместе? — Вул замирает с тряпкой в руках и начинает смеяться.       — Что за девичья истерика? — он пытается, смотря на младшего, не засмеяться сильнее, но вид того, максимально плаксивый, слишком уж милый. — Такое впечатление, что мы соулы.       — Ты знаешь, что нет.       — И то правда, — смеяться он перестаёт, роняет тряпку обратно в ведро совершенно грязной воды и поднимает взгляд на стену над стойкой, где висит его первый пистолет. Настоящий, тяжёлый, холодный, именной. — Ладно, малой, я тебе доверяю. Тем более, сколько бы мне до тебя не докапываться — ты чист, — пожимает плечами.       — Отлично. И хватит меня называть малым. Хотя мне нравится, — из милого его вид меняется на угрюмый, но Джисон, сказав последнюю фразу, прячет взгляд в своих пальцах, сложенных на стойке, и улыбается. — Такое чувство, что мы не родственные, но ты мой брат. Я всегда хотел старшего брата.       — Что за день откровений… — мужчина отрывается от разглядываний своего оружия и переводит всё своё внимание приборам мытья, всем видом показывая, что твёрдо решил с этим покончить. — Брат так брат, будет тебе забота. Только не забывай, что ты в каком-то смысле совладелец этой лавочки, и кроме тебя я никому не смогу это дело передать в случае чего.       Парни продолжают выполнять свои обязанности и дела уже вне неловкой обстановки. Включив на телефоне какой-то французский сериал с субтитрами, Джисон разбирает все лишние вещи со стола, раскладывает их по местам, параллельно вытирая с полок и пушек пыль. Когда рабочая поверхность кажется ему достаточно прибранной для работы, он ставит на неё ту самую коробку и прячет вожделение в глубине зрачков от подошедшего к нему Вула. Тот присаживается на барный стул, поджимает ноги, ставя их на перекладину, и буравит взглядом чужие руки, расставленные по обе стороны от коробки. Те увешаны серебром и кожей, сплетённой в косички и жгуты.       — Ну чё? Погнали? — ровно тогда, как кивает мужчина, почёсывая свою руку, раздаётся вибрация телефона Джисона. Сняв трубку, он морщится, когда узнаёт четыре последние цифры номера и понимает, что так и не подписал контакт. — Алло?       — Ну как там, пришла? Десять минут давно прошли, почему не звоните? Проблемы?       — Разве вы просили вам отзвониться? — Вул высказывает самое придирчивое отношение к Джисоновой полуулыбке в трубку гримасой «ой-ой-ой» и смеётся в кулак, когда получает увесистыми кольцами по лбу.       — Вы не сами?       — Мы так и продолжим разговаривать вопросами? — собеседник замолкает, явно давая понять, что первый вопрос задал он, и на него нужно ответить, но Джисон переводит всё в свою пользу, как ему характерно. — Возьму инициативу отвечать в свои руки. В общем, пришла ваша посылочка без дорожных происшествий и драк, сейчас стоит передо мной ещё в коробке и просит, чтобы я её освободил. Да, знаю, что вы запретили доставать её из чехла, — отрезает он, когда на другом конце мужчина вздыхает и хочет уже возмутиться, и слышит довольный выдох и красноречивое молчание. — Хотите сказать мне спасибо?       — Не привык благодарить словесно, — он улыбается и, видимо, укладывается в кровать, что Джисон понимает из шуршащего в динамик одеяла и чужого кряхтения, присущего сонному человеку, познавшего в данную секунду мягкость своей кровати.       — Предвкушаю ваших действий, — Джисон смотрит на замершего в умилительном молчании друга, следящего за каждой его гримасой, и понимает, что он уже понял его, хотя сам себя — нет. — Да, кстати, я не сам. Вул со мной.       — О-о, передайте ему пламенный привет и расцелуйте ему руки, прошу. Без него я бы нигде не достал эту малышку, — Джисон забавно улыбается и, округлив глаза, во всю осуждающе и насмешливо смотрит на того.       — То есть он… Хорошо, я обязательно расцелую ему руки, — он начинает смеяться, когда Вул, сводит брови и уже собирается сорваться с места и сбежать от Джисона. — Передам ему всю вашу любезность.       — Ну хватит паясничать, Джисон, — собеседник, прикрыв глаза, мурлычет. Его щека наверняка сейчас утопает в мягкой перине, а тело — в прохладном одеяле, и Джисон невольно радуется за мужчину, потому что у того был тяжёлый, полный нервирования со стороны всяких недоброжелателей и прочих людей день.       — Хочу узнать ваше имя, чтобы пожелать вам сладких снов, — Вул смущается, разом прекращая передавать лицом все эмоции и снова застывая на месте. Джисон, кажется, его совсем не замечает теперь, полностью окунувшись в разговор с сонным мужчиной.       — Вы можете сделать это, не зная моего имени. Это легко.       — Не очень. Мне нужно знать хоть что-то о человеке, чтобы поддерживать с ним миленькие беседы перед сном.       — И тем не менее вы поддерживаете сейчас такую беседу со мной, — виснет пауза, которая кажется Джисону не неловкой, но разоблачающей.       — Я уже говорил, что вы приятный собеседник.       — И я уже это опроверг один раз.       — Ладно, поверю. Кажется, вы жестокий человек.       — Вам не кажется.       — В любом случае мне вы пока нравитесь, — Джисон прикуривает от сигареты Вула и выдыхает дым в трубку, закашливаясь. — Прошу прощения, чё-то с сигой не то. Блять, что это за поебень? — возмущается Джисон, совершенно забыв о том, что сейчас на созвоне с клиентом.       — Мальборо… лайт, — Вул вытягивает из кармана пачку, только что туда всунутую, и показывает Джисону.       — Выкинь это говно и больше никогда не кури.       — А чё ты взамен предложишь?!       — Да что угодно! — как он ещё не обмолвился чужим именем, он не имеет понятия. Наверное, Джисон осознанно решает поспорить с другом, не прерывая разговора с мужчиной по ту сторону звонка. Обстановка, кажется, позволяет. — Алло, прошу прощения, я просто чуть не умер от астмы, — он отмахивает от себя дым чужих сигарет и тушит ту, что в его руке, отходит в кладовку за своими. Ему не отвечают, — Алло? Вот видите, я не могу позвать вас, потому что не знаю вашего имени, — в один момент он понимает, что связь оборвалась, и его никто не слышит, но тогда звучит сдавленное мычание и удивлённый вдох.       — Господи, я заснул. Сима, ты прелесть, — мужчина ворочается в кровати, вероятно перекладываясь на другой бок. — Представляешь, я отрубился под твой голос.       — Сима? — Джисон возвращается за бар, протягивает другу свою пачку и довольно наблюдает за тем, как тот прикуривает и давится от кашля в кулак.       — Моя кошка. Прыгнула на меня, — отвечает тот, улёгшись в удобную позу.       — Повезло ей, наверное.       — Юморишь, — собеседник, прыснув со смеху, замолкает и прислушивается к шуршанию в трубке. — Это она?       — Да, твоя, — Джисон не понял, как они перешли на «ты», и ему это нравится, потому что такой непринуждённости и лёгкости в общении с человеком он не ощущал уже давно, тем более в общении с мужчиной. — Открыл коробку, сейчас вытащу чехол, — комментируя свои действия, он разбирает картонный конструктор, прижимает губами сигарету, чуть склонив голову, чтобы дым не щипал глаза и не лез в нос, и, когда перед ним открывается полный обзор на чехол, он поднимает взгляд на друга, спрашивая, а стоит ли вообще её доставать из коробки.       — Ну что там? Она на месте?       — На месте. Тяжёлая, — но, конечно же, достаёт, потому что любопытство не тётка. Оружие действительно увесистое: при таких габаритах.       — Это она ещё не полностью укомплектованная, — гордо усмехнувшийся собеседник кажется Джисону ребёнком, который хвастается ему игрушкой.       — Жду не дождусь твоего прихода, — он разжимает кулак, когда кладёт чехол на стол, оставляя пальцы окольцовывать его крепкую кожаную ручку.       — Кстати, я приду сонным. Так что попрошу о ещё одной услуге — можно?       — Всё, что захочешь, — Вул, слыша каждое слово собеседника Джисона, льющееся из динамика телефона, принимается размахивать руками, возмущённо, и пытается сказать мимикой, что тут вообще-то оружейный магазин и вообще-то легальный, что уже нарушил тот, но над Джисоном витают бабочки, вылетевшие в его дыру под рёбрами, и Чан просто сдаётся, потому что это явление настолько фееричное, насколько завораживающе северное сияние.       — Обустрой мне спальное местечко, пожалуйста, — Джисон находит глазами дверь в свою подсобку, где он лично набросал пряжи и всяких тряпок в мешках, чтобы не ехать домой, и от мысли о том, что этот мужчина будет спать в его гнёздышке, прикусывает губу.       — Уже сделано, — он улыбается, так и не отстав от губы, и Вул перед ним закладывает руку на руку. — Так что, до завтра?       — До свидания, — прощается мужчина и сбрасывает трубку моментально. Джисон выдыхает весь воздух, нагревшийся в его груди до кипятка, разом и, откинув телефон в угол стола, прячет улыбчивую гримасу лица в ладони.       — Жесть, ты вообще поехавший?       — Он такой приятный… — витает в облаках младший.       — Так ты гей что ли?       — Нет, — всполохнувшись, он отталкивается локтями от поверхности стойки и устремляет взгляд на расположившегося на ней Вула.       — А что? Типа, опять что-то братское почуял? — Джисон не отвечает, поэтому он решает добить эту тему. — Слушай, не хочешь купить тут что-нибудь? Вот и узнаем, кто ты на самом деле.       — Не хочу. Я оставил эту затею до двадцати четырёхлетия, — вспомнив о своих предубеждениях о том, что нужно дождаться, он понимает, что большего, чего действительно нужно дождаться — себя. Себя, потому что решительности на узнать имя своего соулмейта ему не хватает, хотя он спихивает это на то, что ему пока что это не интересно и все дела. Просто пока что живёт для себя, а потом как-нибудь и приобретёт это знание, и пойдёт на поиски своей судьбы. Но, как говорится, если Магомед не идёт к горе, то гора идёт к Магомеду? Именно так Джисон себя сейчас и чувствует, потому что даже просто разговаривать с этим клиентом жуть как хорошо.       — Ну и дебил.       — А толку мне сейчас от того, что я знаю? Будет резон засосать? Или как у тебя, — он кивает в сторону пистолета на стене и осекается, опуская руки по швам, безвольными, набитыми ваты. Вдруг всё тело простреливает какая-то неопознанная боль, и Джисон думает, что, чем ляпать, что в голову взбредёт, лучше бы помыл рот с мылом.       — Понял, — Вул разворачивается на стуле и смаргивает что-то до дрожи Джисону знакомое. Те же самые слёзы, которые друг пролил, когда узнал, что его соулмейт мужчина; те же самые эмоции, которые он пережил, когда сам не мог принять себя и боялся окружающего мира. То же чувство он стирает со щеки, когда Джисон, мысленно отрезав себе язык, огибает стойку и прижимает его в объятии, — страх отвержения.       — Прости, я не то имел в виду, — Вул пытается отстраниться, в секунду обрастая колючками, как ёж.       — Ну ты же, блять, знаешь… Нахуя так делать? Мне никогда не нравились мужики, — он говорит «я безгрешен», только в другой вариации, а Джисону так жаль, что он думает именно так, — что у самого ком в горле стоит.       — Да, он будет у тебя единственным, — он успокаивающе поглаживает его по спине. — Зато представь…       — Да нахуй тебя с твоими утешительными. Я пидор по-твоему? — он таки отталкивается от его груди и утирает влагу. — Прости, обсопливил кофту. Я знаю, что не попру против этого говна, и, раз уж оно на меня свалилось, то мне придётся его пожрать, — Джисон, всё ещё виновато, смеётся и подбадривающе похлопывает друга по плечу.       — Вот видишь. Когда я сказал «будет как у тебя», я имел в виду, что буду искать или ждать очень долго и мучительно. Так пусть я пока что не знаю его имени. Легче засыпать будет.       — И то верно. Ладно, малой, я на сегодня всё, — Вул прощается с другом и напоследок отбивает ему звонкую пять, чтобы не парился по поводу него. Но сам, когда садится за руль своей машины, опускает на него свою тяжёлую голову, прикасаясь лоснящимся в свете фар лбом к коже, и позволяет себе завыть от бессилия. Он пил пиво недавно и сел за руль. Завтра понедельник, но это не говорит о том, что он будет принимать клиентов, потому что его состояние максимально противоречит завтрашнему буднему дню. — Да шло бы всё нахуй, — нашарив рукой телефон на соседнем сидении, он открывает мессенджер и отправляет сообщение Джисону, в котором пишет, что завтра тот тоже может слать всех нахуй, ну, или по крайней мере на вторник. Забив на всё, Вул выезжает со стоянки и, взяв разгон по ночной городской дороге, направляется домой, где спокойно сможет убиться и хорошенько выпить, чтобы расслабиться.       ***       Тем временем Джисон до сих пор сидит за стойкой, примостившись на тот стул, где был Вул, и, теребя кольца на левой руке, свешенной между ног, подпирает правой голову. Он сам не может понять, о чём конкретно думает, потому что мысли вторят одна другой и перекрикивают друг дружку, не давая парню словить вайб сегодняшней ночи. Поглядев на часы, он с досадой подмечает, что уже далеко за полночь, а когда приедет тот тип — не понятно. Тогда он наклоняется вправо и заглядывает за стойку. «Большая», — думает он и встаёт с места. Пройдя к оружию, он берётся за продольную часть чехла, где должно быть дуло, но потом вспоминает, что винтовка ещё разобрана, и улыбается. Затем он, закатив глаза, оборачивается и несёт её в комнату, где покупатели обычно примеряются.       Здесь тихо, свежо и темно, а когда Джисон врубает свет, становится жутко и муторно, потому что противоположная стена светит белыми сколами, а пол под ней усыпан осколками плиты. Мишени парень менять не хочет, потому что здесь его любимые — тройное попадание в десятку, полукруг по шестёрке шестью выстрелами, вертикальная полоса по прицелу. И, кажется, всё это был один человек, но не суть, потому что Джисону так понравилось чужое мастерство, что теперь он даже хвастается этими мишенями перед новыми покупателями. На его телефон приходит сообщение от Вула, и он безумно радуется, спрашивая у судьбы, правда ли это не её рук дело? Тот приятный мужчина, свободный понедельник и наконец обзор на его винтовку? Не может быть это простым стечением обстоятельств.       — Да счастье какое-то, — скулит он, опуская голову между разведённых рук, которыми упирается в край стола. Джисон смотрит на белый шнурок своих штанов и задумывается о том, насколько опрятно он выглядит. Опрятно? Максимум — нормально. Серые штаны запылены и немного вытянуты на коленях; чёрная футболка выглядывает из-под расстёгнутой кофты с воротником-стойкой, одного цвета с низом, а лицо и чёлка уже второй день не умытые. Собрав в кучу весь свой портрет, Джисон оставляет оружие в комнате и, смыкнув своё полотенце с крючка в каморке, бежит принять душ и освежить вещи, чтобы и засыпать сегодня было приятно, и показываться завтра гостю с планеты снайперов-милашек было не стыдно.       В целом Джисон выглядит неброско, и ему до жути интересно, как выглядит тот мужчина. Может, он вообще некрасивый, и единственное, что окажется в нём приятным, это его простота и голос. Если так и будет, то Джисон не огорчится, потому что с чего бы ему огорчаться? Он не планирует вступать с этим человеком в какие-то тесные отношения, тем более — он натурал. Хотя Вул — гроза здешних гаражей и общества обеспечения граждан этой страны оружием на совершенно законных щах — тоже не то чтобы гей. Он любит только своего соулмейта, как и должно быть по конституции этой жизни, и плевать, что её часто не соблюдают. Джисону кажется, что Вул высокоморальный и правильный в своих побуждениях, поэтому он уверен, что его настоящая любовь будет лучшей из миллиардов.       А какой ещё может быть любовь? Неужели выбранной? Джисон уверен, что та, что ему уготовлена, идеальна для него по самым строгим критериям, потому что таков закон нынешнего соулмейтизма — не спеши влюбляться в кого-попало, лучше дождись лучшую. Он выходит из душа не свежим, а ещё более помятым, отчего сразу же засыпает, успев перед этим поставить телефон в режим звука, чтобы, если что, тот тип смог дозвониться до уставшего и наверняка тоже невыспавшегося полутрупа.       — Бля, чел, а ты можешь мне кофе завтра прихватить? Я буду так счастлив… — мурлычет он в сонном бреду сквозь смятые подушкой губы и проваливается в сон с расслабленной миной. Ему снится полигон и соревнования по снайперской стрельбе при необычайно сильном для них ветре, но особенно долго он видит мужчину, чьё лицо невозможно разглядеть из-за затемнения в объективе камеры, на которую снимают его сон. Тот неотрывно печатает что-то в телефоне, затем регулирует радиусы углов наклонов на прицеле и ещё долго просто лежит в траве и ждёт, пока успокоится ветер. По его расчётам тот сменит направление через две минуты, так как деревья по левую сторону от площадки в, приблизительно, ста пятидесяти метрах уже наклонились вправо, и замедлится, потому что те сразу же почти выпрямились. Мужчина не успевает выстрелить.       Джисон распахивает глаза под рокот будильника и с трудом поднимается на локтях, чтобы дотянуться до телефона. Когда он успел его поставить — он не понимает, а затем настороженно застывает на месте, учуяв неладное, ведь он этого не делал, да ещё и время странное — 9:11. Кто ставит будильник на время, не заканчивающееся нулём или пятёркой? Подумав, что это всё какой-то бред, он поднимается с импровизированной кровати и выходит из подсобки, чтобы пересечь просторный зал и скрыться от настойчивых солнечных лучей в уборной, но, когда он уже находится посреди него, чухая щёку, за спиной раздаётся шорох. Обернувшись на звук, Джисон машинально становится в оборону, но взгляд чужих карих глаз, спрятавшихся за барной стойкой, осаживает и даже вводит в ступор. Они такие… доброжелательные? В их глубине затаились смешинки. В помещении стоит явный запах кофе, и на секунду мысли уводят Джисона во вчерашние желания.       — Страшно? У, — мужчина всё ещё пригибается, не выныривая из-под стола, и Джисон только сейчас расслабляет свою позу, понимая, что это тот самый мужчина, который должен был прийти за винтовкой. Тот самый… мужчина? Парень… Мальчишка кареглазый…       — Очень, я чуть не обосрался. Никогда больше так не делай, — мужчина садится ещё ниже и вовсе скрывается, а потом, когда Джисон уже делает третий или четвёртый шаг к безымянной пропасти, подпрыгивает, полностью показываясь.       — Прошу прощения, я привык быть невежливым, — он протягивает парню горячий стаканчик кофе, и тот вспыхивает благодарностью и счастьем.       — Не поверишь, я вчера ложился спать с мыслями об этом, — Джисон присасывается к напитку и продолжает игнорировать своё желание ещё раз посмотреть на мужчину. Его белое худи так хорошо подчёркивает тёмные пятна недосыпа на лице, что хочется самостоятельно помассировать их. У мужчины острый нос и пухлые губы, что Джисону первое время кажется слишком искусственным, а потом даже милым.       — Ну что, где моя прелесть?       — Подожди, а как ты вошёл?       — Спускался на тросе с крыши и сверлил дырку в окне, я же эсдэтэ, — мужчина хмыкает и делает глоток своего напитка.       — Гонишь?       — Да, ты дверь не закрыл, — он пожимает плечами, выходя из пространства между стойкой и полками, и подходит к Джисону, которому теперь открывается вид на всё его тело. Как он и ожидал, мужчина любитель приодеться в узкий низ, хотя что такое узкий низ для его рода деятельности… Это же так неудобно. Из-под худи выглядывает белая футболка, в чём Джисон замечает сходство со своим стилем. А ещё, что он замечает, так это собственные растрёпанные волосы у тени на полках и помятую от безобразно подвижного сна растянутую спальную тряпку, повисшую на плечах.       — Так, сядь здесь, — он с видом, а-ля, так не пойдёт, хватает мужчину за предплечья и усаживает его на стул. — Жди.       — Как собаке, — тот расслабляется в его руках, чему оба не придают значения, и опускает левую руку на холодное дерево.       — Мелкому цуцику, ты хотел сказать.       — Джисон!       — А я не знаю твоего имени, поэтому цуцик, — кидает тот напоследок и скрывается в своей подсобке. Только он закрывает за спиной дверь, сразу хватает ртом большую порцию воздуха. «Милый, красивый, умный, высокий, приятный, умелый, интересный, смешной, эсдэтэшник — как это всё может умещаться в одном человеке?! — кричит в своей голове Джисон и оседает на пол, чтобы выудить из тумбочки ту же одежду, что была на нём вчера. — Нет, ну, невозможно», — он переодевается, поправляет волосы, сбив их, как подушку, и выходит, все переодетые вещи спрятав между стеной и постелью. — Короче, что, имя своё говоришь или нет?       — А что, если нет? — мужчина ждал его на месте, от чего у Джисона невольно поджимаются пальцы в кулаки. Он подходит к нему и дотрагивается коленом до чужого, засматриваясь на меняющееся выражение глаз.       — Цуцик, — он закладывает руки за спину, перехватывая одну другой, и вздёргивает подбородок.       — Если я цуцик, то ты не Джисон, — гость встаёт с места, но не опускается на пол, продолжая стоять на подножке барного стула. Он опускает руки на плечи Джисона, от чего тот вспыхивает, как спичка, но виду не подаёт, и смотрит сверху-вниз прямо в глаза.       — И кто я тогда? — игривая словесная перепалка продолжается довольно непосредственными интонациями, но мужчина заводит игру в другое русло. И Джисона тоже, кажется, хотя ему слишком нравится, чтобы вспоминать о морали.       — Хозяин? — он опирается о его плечи более весомо, беспардонно пришпиливая к земле. — Или, если хочешь, дон. Что тебя больше заводит? — у Джисона появляются силы подхватить мужчину поперёк поясницы и прижать к груди, снимая с подножки, но их не хватает на то, чтобы сказать хоть слово в ответ. Потом кажется, что и не нужно вовсе. — Ещё есть один вариант, но это уже полный олдскул. Я даже своего соула постесняюсь так назвать, — на упоминании родственности Джисон должен был осечься, но нет, продолжает прижимать к себе поддавшееся тело.       — Мне кажется, я дед, потому что, если ты сейчас скажешь это даже вне нужного контекста, у меня сорвёт крышу, — мужчина притирается теснее, в какой-то момент опускает глаза, и Джисону кажется, что его сердце ухает туда же.       — Значит, миссия «напугать деда» действительно вышла из мемов в реальный мир? — он пытается посмеяться, но получается хреновато, потому что чужие губы упираются в щёку, а дыхание оглаживает ушную раковину.       — Давай проверим? Кстати, ты старше.       — Откуда ты знаешь, может, мне вообще девятнадцать.       — А на вид сорок. Хорошо выглядишь.       — Ахуенный комплимент… — он закусывает губу, потому что чужие руки спускаются к самому низу поясницы и с силой вжимают его в живот своего хозяина. Джисон едва сдерживается, чтобы не укусить мужчину за шею прежде его подачки.       — Имя, скажи своё имя, — он приподнимает мужчину и усаживает на тот же стул, глядя на то, как солнечные лучи путаются в его волосах, но тот обхватывает ногами его бёдра и заставляет снова вжаться до искр в глазах.       — Не скажу, пока не поцелуешь.       — Я буду целовать только своего соулмейта, — Джисон оставляет на его щеке холодную полоску, проведённую кончиком носа, и тот мычит от досады, сжимая в кулаке ткань его кофты.       — То есть ты не можешь влюбиться в человека, если он не твой соул?       — Почему не могу? Могу. Просто буду мучиться до последнего и ждать настоящей любви, вот и всё, — Джисон принимается поглаживать чужие ляжки, чтобы охладить разошедшийся пыл, проводит по ним кончиками пальцев.       — А секс без обязательств?       — Я целовать не хочу без любви, а ты на потрахаться надеешься, — Джисон смеётся, глядя на то, как в чужих глазах тухнет надежда, но тут же на её замену приходит что-то другое. — Прости, я должен был остановиться вовремя…       — Минхо, — выдаёт тот и, блаженно улыбаясь, заглядывает в глаза Джисона. — Я Минхо, а у тебя космос в глазах, — у Джисона что-то спирается в груди. Слишком правильно, чтобы это оказалось обычной встречей.       — Хорошо. Минхо, прекрасно, восхитительное имя, я должен запомнить. Пойдём смотреть винтовку. Глядишь, и мы кое-что важное узнаем, — он собирается уже отходить от мужчины, но тот смыкает его обратно за рукав.       — Что ты имеешь в виду?       — Имя твоего соулмейта.       — Это конфиденциально, — Джисон удивляется.       — Да брось, ты серьёзно? Знаешь, сколько я пушек перевидал, сколько имён перечитал, — но беспрекословность в чужом взгляде сметает все его уговоры на корню.       — Окей, как знаешь.       — Отлично, — мужчина хлопает себя по ногам и спрыгивает со стула. Его ловкости позавидовал бы сам Джисон, потому что он явно старше него, но прытче и проворнее в сто раз. Они проходят к комнате, запертой на ключ, младший усмехается тому, что чужую винтовку он закрыл, а себя нет, и открывает дверь перед мужчиной. Когда он проходит, Джисон замечает, насколько хорошо тот пахнет. Да, быть в сантиметре от чужой шеи и не почуять запаха — дело инстинкта.       — А-а, маленькая какая, — Минхо машет руками и подбегает к винтовке, которая лежит ровно так же, как вчера её оставили. Он принимается расстёгивать чехол, параллельно с этим иногда опускаясь, чтобы вдохнуть запах кожи, смазки и металла.       — Маленькая?! Да чтоб у меня член таким «маленьким» был, — парень проходит вглубь комнаты, только сейчас замечая чужую сумку. Куда он только смотрел, когда Минхо только пришёл сюда? И это же он поставил будильник на его телефоне, да? Значит, он наблюдал за ним, спящим. Значит, он рыскал по комнатам, чтобы кого-то найти. Значит, он не боялся, что в баре может быть засада.       — Ну… Не буду на этот счёт ничего говорить, — он улыбается, выуживая из сумки блокнот и небольшой футляр.       — Да уж, одного взгляда хватает.       — Он и должен быть таким. Таким знаешь… очевидным. Я смотрю в объектив и мне достаточно взгляда, чтобы через него направить на жертву смерть, — кровожадность его изречения заставляет волну мурашек пробежать по спине Джисона. Слишком жестоко, учитывая то, с каким милым выражением лица Минхо сейчас кружится в танце со своей винтовкой.       — Мне даже страшно.       — Понимаю. Вообще, снайпер должен быть хладнокровным и спокойным. Я не подхожу ни по одному параметру, — он отвлекается на шум проезжающего мимо танка — что ещё, чёрт, может так громко ехать? — и возвращается к скручиванию деталей.       — Тебе нравится убивать, не пойму?       — Выполнять миссии — лучше так сказать.       — А если я буду твоей миссией?       — Ну, ты ей точно не будешь, — усмехается Минхо.       — А если? Ты меня убьёшь?       ***       — Да, — улыбка не спадает с его лица, и он продолжает клепать своё оружие. Теперь он сосредоточенно смазывает что-то, водя по корпусу тонкой и длинной спицей, хотя кажется, что по сердцу ножом. Джисон больше не лезет с вопросами. Только когда оружие полностью собрано и проверено, поставлено на треногу, просмотрен весь механизм и измазана волшебной оружейной мазью тряпка, которой сейчас дотирают руки, Джисон кидает что-то о белой плёнке на месте имени, но получает отрицательный ответ. Нет, Минхо не будет снимать её при нём, он уже говорил, но, как и он теплил какую-то надежду часом ранее, но провалился, — так и Джисон проваливается. — Всё, я закончил, — он откидывает её на стол и, уперев руки в боки, принимается разглядывать довольными глазами свою работу. — Ахуенная, да? AW50, самая настоящая, самая красивая, — он подходит к Джисону, сидящему на столе, чтобы посмотреть на неё с другого ракурса, и замечает, что тот тоже любуется, только не винтовкой, а им. — Сон-и, я не AW50.       — Зато настоящий и красивый, — тот не отвлекается от разглядываний чужого тела, окутанного солнечными лучами, и Минхо снова подходит вплотную, упирается грудью в руки, сложенные на чужой.       — Это надежда, — голос сходит на шёпот, и взгляд снова опускается вниз, но если тогда это был очевидный низ, то сейчас — губы. Губы, которые Джисон приоткрывает.       — Почему ты не оставил её, когда входил сюда? Так-то нет — я говорю фактами.       — И никто, кроме тебя, больше ими не говорит. Давай же, поцелуй меня вне системы соулмейтизма, — он не трогает его руками, и Джисон тоже не сдвигает свои с места. Они соприкасаются лбами.       — Ты знаешь имя своего?       — Оно под плёнкой, и я ещё её не оторвал.       — Но мне кажется, что знаешь. Иначе почему ты так хочешь меня поцеловать?       — Может, потому, что ты мне понравился?       — Вот так просто, без судьбы? Это признание, знаешь.       — Знаю. Мы знакомы меньше одного дня, но ты мне нравишься.       — Ненавижу, когда так.       — Тогда давай дружить, как дружат подростки? С самого начала и до конца, чтобы провести достаточно времени вместе и быть готовыми вступить в брак без предварительных встречаний.       — Ты сам себя слышишь? — смеётся Джисон, опуская голову на чужое плечо. Он расцепляет руки и кладёт их на шею мужчины. Подняв голову обратно, он доверчиво смотрит в его глаза и улыбается. — Ну, какие же мы подростки? Мне двадцать три.       — А мне двадцать восемь.       — Так ты не старик! — он охает и перенимает чужой смех, потому что тот заразный и приятный. — А я думал, что прежде, чем тебе нужно будет заказывать новую винтовку, тебе придётся заказать гроб.       — И таки придётся, но не для меня, — Минхо слегка подаётся вперёд, заводя Джисона в ловушку.       — Для тебя, потому что я пристрелю тебя, если ты меня сейчас поцелуешь, — тот отодвигается ровно настолько же, и продолжает не сводить глаз с чужих, янтарных, наглых, очевидных.       — Ну же, — Минхо жалобно скулит, наконец хватаясь за Джисона в районе живота,       где сейчас у обоих намечается какой-то взрыв, которому нужно всего лишь одно прямое касание, и оно станет катализатором.       — Ты так хочешь на тот свет?       — Я попаду туда от одного твоего поцелуя.       — Минхо, это слишком, — Джисон отталкивает того одной рукой с кое-какой силой, потому что мужчина никак не хочет ему поддаваться. Он встаёт со стола и направляется к двери, чтобы открыть ту и показать, где его место. — Ты останешься здесь до вечера? Постель скудная, не ол инклюзив, но тёплая и мягкая. Хотя, думаю, ты привык к лежанию на твёрдом, — Джисон наблюдает за тем, как Минхо скидывает с себя все прошлые эмоции, снова становясь снайпером-одиночкой, и закрывает футляр, запихивая в него бело-помазанную тряпку.       — Спасибо, ты очень любезен. А как же клиенты?       — Сегодня разгрузочный день, — он провожает взглядом холодную стать Минхо, когда он выскальзывает из комнаты, проходя в сантиметре от него, но не смотря в ответ.       — О как судьба делает, — многозначительно подмигнув ему в зеркало, тот направляется в сторону подсобки, в которой сегодня уже побывал, и Джисон идёт за ним. Какая-то неведомая сила тянет его следом, и, когда тот уже становится на колени, чтобы размять подушки руками и вымостить себе вмятину, она толкает его в подсобку и заставляет закрыть дверь. Джисоновы ноги оказываются ближе к чужому седалищу, чем было задумано, поэтому Минхо замирает, чуя им тепло. Он хочет сплюнуть какую-то колкость, подначить, но то же самое что-то держит его за язык и заставляет молчать.       — Ложись, чего застыл? Посижу тут, пока не заснёшь, — говорит он тихо и размеренно, с теплотой глядя в чужой затылок. Ну что это за мужчина такой?       — Спасибо? — отвечают ему после недолгого молчания. Минхо падает боком в примятые тряпки и моментально подрывается с места, садится, сложив перед шокированным лицом кулаки. — У меня ж худак белее света, — выдыхает порывисто и мысленно даёт себе пятернёй по лбу.       — Вон футболка моя, если хочешь. Только я в ней сплю уже месяц, — Джисон указывает на вещи, что скомкал недавно и кинул под стену, и Минхо, недолго думая, подбирает её, разворачивает, разглядывает и, кажется, принюхивается, чтобы мало ли что ничем не воняла.       — Месяц спал, а пахнет дезиком, — под пристальным взглядом Джисона он подносит вещь к лицу и вдыхает запах. Наверное, нюхать чужие футболки ненормально. Но Минхо плевать настолько, что люстра в зале дрожит, — и телом, — он прячет улыбку в одежде, прикрывая глаза, а после резко откидывает ту на свои колени и снимает своё худи, светит такой же белоснежной футболкой. — Отвернись, — и Джисон отворачивается, прекрасно понимая, что мужчина уже достаточно посветил пирсингом, и тоже имеет какое-то понятие о приличии. Хотя, какое к чёрту приличие? Он просто не привык переодеваться в присутствии людей. Или в принципе к их присутствию.       — В какой-то короткий период своей жизни я действительно думал, что все снайперы — серьёзные люди.       — О, я более чем серьёзен, — Минхо спокойно и быстро переодевается. — Например, штаны твои не надену.       — Это в рамках твоей собственной брезгливости. Хотя я твои тоже бы не надел.       — У тебя кончики ушей красные, — мужчина кидает свою одежду в спину Джисона, и тот чувствует, насколько она тёплая.       — А у тебя интересный пирсинг, — он оборачивается к нему, смотрит тяжело, но улыбчиво, сверху-вниз и аккуратно складывает чужую одежду на тумбочку, пока озадаченный комплиментом мужчина мостится на мягком и ложится ближе к стене, оставляя много свободного места. — Почему ты из бодрячка резко превратился в размякшую булку? — Джисон присаживается на край кровати, теперь ему приходится коситься на мужчину через правое плечо, чтобы установить зрительный контакт.       — Несколько факторов на это повлияло. Могу назвать все.       — А-ну, давай, — Минхо недолго молчит, протягивает к нему руку и, схватившись за локоть, тянет к себе несопротивляющегося парня. Тот укладывается «по-турецки», придвигаясь теснее, и за его спиной всё равно остаётся свободное пространство.       — Ну, во-первых, ты. Знаешь, под мужским надзором можно как напрячься, так и расслабиться. Во-вторых, я в твоей одежде, — он укладывает ладонь на чужое ухо и оглаживает большим пальцем, почти по воздуху ощущая, что у Джисона побежали мурашки. Жаль, что вторая его рука под собственной головой, иначе бы чем-то да согрешил.       — А в-третьих? — спрашивает Джисон, и не уходит от прикосновения.       — Всё. Это всё, что было.       — Я же вижу, что не всё.       — Ты слишком самоуверен. Но если ты попробуешь выпытать из меня ответ, то я не буду против, — Минхо проводит кончиками пальцев по косточке за ухом, и наблюдает, как объект его ласки блаженно прикрывает глаза. — Тебя трогали так когда-нибудь? — Джисон молчит, приоткрывает глаза, и его стеклянный взгляд пустеет, устремляется куда-то вниз, потому что да — его так никогда не трогали, его так быстро никогда не влюбляли, к нему так легко никогда не относились, перед ним никогда так отчаянно не открывались. Почему этот мужчина так категоричен сейчас? Почему так рьяно хочет близости? Ведёт себя так, будто всё происходит в последний раз.       — Держи меня, иначе я сорву эту плёнку к чертям, Хо, — цедит Джисон, и мужчина обжигается его пылом. Он притягивает парня за шею к себе, заставляя, упёршись рукой справа от его плеча, уткнуться лбом в его щёку, и слушает, как тот дышит. — Почему я так уверен? — звучит приглушённо от того, что Джисон придвигается ещё ближе и опускает лицо в изгиб чужого плеча.       — В чём? — но на этот вопрос не дают ответа, только протяжно скулят и скользят рукой от живота к лопаткам, пояснице, бедру. Минхо замирает, когда Джисон решает совершенно обыденно его потрогать. С первого касания стало понятно, что Джисон тактильный, поэтому старший подумал, мол, можно и поцеловаться, но тот сразу нащетинился и выставил условный барьер, который сейчас затрещал под пальцами. Минхо приподнимает голову вверх, чтобы дать настойчивому холодному носу пролезть в тепло его шеи.       — Никогда не вёл себя так с незнакомцами, — честно говорит Джисон.       — Веришь — я тоже, — посмеивается Минхо. — Ну, смотри, мы знаем имена друг       друга…       — Да, я-то точно теперь твоё знаю.       — Не упрекай меня, я хотел поиздеваться над тобой.       — Это называется невоспитанность и несдержанность.       — Моя профессия подразумевает два этих качества сведёнными в ноль — ты не можешь даже заикаться об этом!       — Но тем не менее, Хо, — младший трётся губами о венку, и в груди сердце начинает бешено колотить. — Мы поцелуемся в нашу первую встречу, — он цепляет губами кожу, и Минхо не успевает даже схватиться за его затылок, потому что пальцы сковывает, пока Джисон не отстраняется посмотреть на свою работу.       — Засос — не поцелуй, Сон-и, — он таки сжимает пальцами чужой загривок, и Джисон подаётся вперёд на такой мизер, но всё равно заставляет его вздрогнуть. Он замолкает и опускается совсем низко, от чего их приоткрытые губы соприкасаются со щекоткой. Старший смыкает их, улыбчиво, и дёргается вглубь подушки, освобождая вторую руку, с усердием трёт губы и смеётся, заставляя и Джисона улыбаться. — Это так щекотно, Боже.       — Знаю, я раньше так с душем игрался, — говорит Джисон и тут же смущается, потому то он вроде жойский мужик. Ну ладно, что уж, значит, жойским мужикам можно играться с душем. — Но с языком особенная беда, — Минхо усмехается от его слов и возвращает руки на его плечи, нависшие над ним, улёгшимся на спину.       — Какая?       — Не знаю, как объяснить, это странная хуйня. Всё тело трясёт потом от щекотки, — Джисон снова подаётся вперёд, и на этот раз Минхо лежит смирно, пытается смотреть на его лицо, но не получается, поэтому он то прячет взгляд под веками, то отводит его в сторону. — Давай покажу?       — Ты вроде не хотел целоваться.       — Так это будет не поцелуй. Я просто потрогаю твой язык.       — Чем? Пальцами?       — Своим, — они, переварив сказанное, начинают заливисто смеяться, но не       рассоединяют объятий.       — Ну ладно, давай. Что мне нужно делать?       — Просто высунь язык, — мужчина не смущается, потому что мозг не успевает       соображать и посылает команды только на то, чтобы его хозяин послушно приоткрыл рот и показал розовый язык. Глаза автоматически закрываются и закатываются, когда до него дотрагивается такой же мягкий и влажный, и Минхо упускает момент, когда соприкасаются непосредственно их губы, и действие перекатывается в очень однозначное русло. Поцелуй продолжается до тех пор, пока мужчина не ощущает, как чужая ладонь прижимается к низу живота.       — Джисон, это уже не невинный поцелуйчик, — Минхо хватает ртом воздух, потому что ладонь проскальзывает ниже и своей шириной накрывает всю нежную область. Он не успевает схватиться за его руку, поэтому просто вцепляется пальцами в чужие плечи, глядя на то, так та сминает футболку.       — Мне кажется, любой поцелуй с человеком, у которого проколот язык и соски, не невинный. Хочешь остановиться? — Джисон убирает руку, снова целует мужчину и, приподнявшись, коленом раздвигает чужие ноги и становится между.       — А как же соулмейтизм и любовь? Ты сказал, что будешь целовать только своего соулмейта. Джисон… — Минхо слабо упирается в чужую грудь и с горечью закусывает улыбку на губах, пытаясь не свести ноги до победного «похуй».       — Я не знаю, что это за пиздец, но, — он опускается ниже, и их ширинки оказываются слабо прижатыми друг к другу. Слабо, сквозь ткань, не до конца открыто — полно, характерно, понятно. Они почти не возбуждены, но Минхо готов поклясться, что ему уже хватит, потому что так срывает крышу, что не будет видно, где она упадёт, и упадёт ли вообще она. — Так что, останавливаемся?       — Да к чёрту всё, — мужчина тянется к чужим губам, и Джисон опускается ещё, полностью впечатываясь желанием в его собственное. Широко лизнуть, смять зубами, снять и откинуть, коснуться — позволить, привстать, ответить, прозвучать. Минхо больше ни о чём не думает, кроме того, как ахуенно видеть оголённые части человеческого тела, до того тщательно скрываемые под одеждой, и как значимо оголяться перед ними самому. Как хорошо слышать эти причмокивания и не ощущать вкуса и запаха, кроме моментов, когда хочешь почувствовать.       Джисон тоже ни о чём не думает, кроме того, как хорошо видеть, что человеку хорошо. Как хорошо облизывать чужую кожу и тереться носом о места, до которых на своём теле и не достанешь, и не захочешь. Как приятно проводить руками по чужой спине и прижимать к себе грудь, низ, ноги придавливать к своим рёбрам и тереться, приминаться, вести туда, куда сам бредёшь наощупь. Как приятно видеть доверие и оправдывать ожидания, когда дожимаешь до упора, когда он вздрагивает от удивления и забывается от удовольствия; и сам… готов волком выть в подставленные к щекам ладони, в доверчиво прижатые губы к собственным.       — А ты целоваться не хотел, — шепчет с улыбкой Минхо, пытаясь отдышаться в чужое плечо. Джисон навалился на него всем корпусом, заботливо подставив под струи наслаждения так и не надетые парнем его штаны. Они вместе левитируют над кроватью, чувствуют одну и ту же негу, одну и ту же невесомость и одну и ту же тревогу.       — Прошу тебя, — Джисон приподнимается на руках, заглядывает в чужие заплывшие страстью глаза, — сорви плёнку.       ***             — Да твоё там имя, — Минхо успокаивающе проводит ладонью по его шее и плечу, в конце цепляясь подушечками пальцев за кожу от неожиданности поцелуя. Только услышав эту новость, сомнения о которой Джисон теплил в душе с самого начала сегодняшнего утра, он подаётся вперёд на эмоциях. Те распирают его изнутри, потому что его соулмейт перед ним, это на самом деле судьба — такая янтарноглазая и восхитительная, тактильная и податливая, желанная, а какая хитрая… — твоё, — выговаривает он, когда его губам дают покой.       — Так и написано — Хан Джисон?       — Так и написано.       — Откуда ты знаешь? Ты сам ещё не заглядывал, — он прищуривается, и в этом прищуре сквозит недоверие.       — Я уверен.       — Уверен? Просто уверен? — Джисон подскакивает, теперь в его глазах догадка, сплошная яркая догадка. — Да что ты мне зубы заговариваешь, — парень выбрасывает штаны в другой конец комнаты, заправляется под настойчивые возгласы Минхо о том, что он чётко уверен в их связи, и том, что, если тот таки сорвёт плёнку — он больше никогда не придёт. Минхо не может нормально рассказать Джисону, в чём конкретно проблема, но тому будто и всё равно, — он встаёт, разворачивается на пятках и распахивает дверь, в которую потом и Минхо выскакивает, по пути застёгивая молнию на джинсах.       — Не глупи, Джисон, — преодолев зал, басит Минхой в открытую дверь комнаты, где кроме его винтовки теперь стоит столбом и Джисон.       — Тебе придётся меня убить? — парни в одно время прикусывают нижнюю губу — жест того, что больше сказать не о чем. Остаётся только рассудительно действовать, чего Джисон, видимо, делать не хочет.       Парень подхватывает кончиками пальцев край плёнки и, замерев на секунду, кидает взгляд на проход, но Минхо там и след простыл, а дальше чувствует, как к спине плотно прилегает тепло. Действие происходит так резко, что у парня едва не останавливается сердце, потому что помимо тепла чужой груди он чувствует ещё сухость ладони, хватающей его за подбородок, и силу, с которой другая рука тянет его на себя, обхватив поперёк груди. Лицом чувствуется боль. Странно, что только что этот человек целовал его.       — Дёрнешься — откручу башку, — шипит Минхо и нарочито резко отступает назад, видимо не боясь нанести Джисону, едва переставляющему ноги вслед за чужими, ущерб. Тот разочарованно хмыкает и дёргает головой, потянув руку Минхо вниз, показывая, что не хочет вырываться, но хочет говорить.       — Вот какой ты, — Джисону неудобно стоять, но всё равно он ничего не делает и позволяет держать себя.       — Отпускаю, — предупредительным тоном старший намекает, чтобы Джисон и рыпаться не думал в сторону его оружия.       — Отпускай и уёбывай, — шипит Джисон. Руки разжимаются вокруг него, и Минхо делает несколько шагов к столу, обходит его, чтобы видеть Джисона, и начинает собирать винтовку обратно в чехол.       — Могу уебать только тебе по лицу, — теперь тон беззлобный, но Джисону уже заплыл яд в мозг, поэтому теперь каждое слово от Минхо звучит, как унижение.       — Не думай, что и тогда я стану столбом и разрешу тебе делать, что захочешь.       — Уверен, — наконец собравшись, Минхо поправляет на себе одежду, хватает ручку на чехле и в секунду оказывается возле Джисона. — Если я скажу тебе не рыпаться — ты послушаешься, — почти нежная, но такая же кислая улыбка касается щеки Джисона, и когда он хочет схватить Минхо за футболку, тот проскальзывает в дверь и, быстро преодолев расстояние до подсобки, запирается в ней. Джисон по инерции вылетает из комнаты, закрывает её и заходит за бар, не цепляя на лицо никакой привычной рабочей маски, кроме неудовольствия.       На какой срок Минхо остаётся здесь? Он действительно приехал только поспать и сразу же на работу? Кем он работает, а если сегодня у него тоже выходной, то что у него сегодня за планы? Неужели он поедет тестировать винтовку? Тогда Джисон попросится с ним, если получится сказать что-то не колкое. Или он поедет сегодня к продавцу или курьерам? Может, ему ещё что-то нужно, или он хочет «похвалить» всю группу за сервис? Джисону кажется бредом это выдумывание планов Минхо, когда можно просто выйти из бара, оставить уже в покое отполированный до механизма Орёл и спросить напрямую. Но нет, гордость мешает сделать это, так что парень до состояния, когда кровь приливает к ушам от потуги, не устремляется к своей подсобке и продолжает придумывать хоть какие-нибудь возможные планы, в которых можно попроситься поучаствовать.       В голову не приходит ничего толкового или подкреплённого фактами, поэтому Джисон сдаётся часа через два и таки оставляет Орёл на полке. У него болит указательный палец, потому что он давил им на целик, и ладонь, потому что в неё упиралась мушка. Парень, потирая саднящие места, проходит к окну и открывает его нараспашку, чтобы как следует вдохнуть свежего осеннего воздуха. Мысль о том, что Минхо спит на его кровати в его футболке всё ещё самая будоражащая за последний год. Джисон с обречённым стоном ударяется лбом о холодную стену и суёт одну руку на улицу под поток прохладного воздуха, влажного от реки. Приятный ветерок щекочет его шею и пытается слабыми волнами поиграть с его волосами, что у него всё-таки получается.       Джисон прикрывает глаза, кажется, на мгновение, но он не чувствует, как за этим мгновением проходит несколько минут. Ветер не усиливается, обстановка не накаляется, в душе ничего не щемится, кроме того же факта, старающегося не потерять голос и важность и издали напоминающего: «Минхо спит тут в твоих вещах». «Да, и, наверное, в обнимку с пушкой своей. Ещё и в рот её сунул, как соску, ставлю косарь», — перечит ему Джисон и проходит обратно за бар, уставши от однообразного вида за окном. Среди бесконечного числа неменяющегося инструмента и тряпок, закиданных в один угол на столе, он обнаруживает чужой телефон и водительскую обложку для документов. Джисон замирает в раздумьях с этими вещами в руках и слушает, что ему вещает ангел на его плече.       По привычке слушаться только тех голосов, которые звучат приятно и логически изрекаются, Джисон кладёт чужие вещи на пустующую нижнюю полку сзади и возвращается к работе с непоколебимым выражением лица, мол, нет, дьявол, твои советы для меня не существуют, я топлю за мораль. Посмеявшись с самого себя, Джисон ещё разочек зыркает на телефон и документы, почти срываясь посмотреть что-нибудь новенькое и документально заверенное, а значит правдивое, о Минхо, но и тут отдёргивает себя от затеи. Всё-таки личные вещи человека та то и называются личными.       По вчерашнему плану, чётко обдуманному в голове Джисона перед сном, сегодня ему предстоит съездить домой, заправить стиральную машинку тряпками и рабочей одеждой, но это на вечер, так что сейчас нужно просто собрать всё тряхомудье в один мешок и погрузить в машину. Покопавшись в каморке, Джисон заодно прибирается и там, складывая ноутбук на место, перед этим свернув все окна, оставшиеся в работе со вчера. Он кое-как подметает комнату и вымывает полы, засучивая рукава кофты, переносит чистящие средства в зал, а когда собирает тряпки в мешок со стола, натыкается на нераспечатанный блок сигарет. Неужели Минхо курит? Не похоже, чтоб.       Джисон крутит в руках блок в надежде найти записку, но ничего не находит. Тогда он с досадой от того, что это не его сигареты, кладёт их на то же место, что и остальные вещи Минхо, и вспоминает о существовании своих сигарет, пытается найти их, но, кажется, вчера он так и докурил их, пока разговаривал с Вулом. Высказываясь на всех и вся, Джисон возвращается в зал и поплотнее подтыкает рукава, хватается за швабру и, когда уже собирается мокнуть ту в воду, застывает на месте от того, как быстро перед глазами промелькивает Минхо. У того на голове беспорядок, взгляд суетливый и неприличный, то ли бодрый, то ли уставший — неоднозначный.       — Когда ты успел, призрак?       — Когда ты сиги разглядывал, — бурчит Минхо, скрывая свою сонность за дверью подсобки, которую он покидал ради уборной.       — Что ты там делал? — Джисон понимает, насколько вопрос некорректен, но он не слышал смыва, значит Минхо занимался в уборной тем, для чего она не предназначена напрямую.       — Это не так важно, — с одной стороны Джисону хочется подбежать к мужчине и поправить его волосы, забавно топорщащиеся на башке, высунутой из дверной щели только по переносицу, а с другой стороны Джисону хочется дать ему нагоняев за то, что он такой скрытный и не может сказать владельцу заведения, что такого непредназначенного для уборной он делал в уборной.       — Так ты ещё и разведчик. Незаметно прошмыгнул туда, чтобы я даже не подумал о том, чтобы войти сюда, — он расслабляет позу и давит одной рукой на ручку швабры, упирающейся в пол. Смотрит с прищуром в сонные улыбнувшиеся глаза.       — А ты стратег, значит, — Минхо, сдавшись, смеётся. — Я принимал лекарства, мне нужна была вода.       — Ты колешься? — выдаёт Джисон. Воду из крана Минхо бы пить не стал, так что та ему нужна была, максимум чтобы что-то промыть.       — Да, странно, что ты не заметил этого, когда мы целовались, — прикалывается Минхо. Теперь понятно, почему он так быстро прошмыгнул назад, — чтобы не было видно место укола и его последствия.       — Очень смешно. Что с тобой? — Джисон замолкает, молчит и Минхо. Видимо, с его здоровьем происходит то, что, скорее всего, не оставит его в живых, но Джисон так сильно пугается этой догадки, что не понимает, как роняет швабру на пол и подлетает к захлопнувшейся двери подсобки.       — Не могу сказать, Сон, но всё нормально, нечего переживать, — пытается отозвать его панику Минхо.       — Почему ты закрываешься, если всё нормально? — Джисон безуспешно дёргает заблокированную ручку пару раз и прекращает, намертво прирастая лбом к двери. — Хо, ты что, умираешь?       — Да, но я не умру, — Джисона прошибает насквозь, будто Минхо прямо сейчас выстрелил в него из своей винтовки через дверь, стоя и не побоявшись отдачи.       — Это чё, прикол какой-то? Какого хуя, — он ещё раз пробует открыть дверь слабыми пальцами и видит пелену перед глазами, уставленными в пол. Джисон шмыгает носом и пугается своих слёз как минимум потому, что не собирался плакать, да и причины особо не видит такой уж сильной.       — Какого хуя ты? — Минхо ставит особое ударение на местоимение и отходит от двери, садится на кровать, не боясь застилающей комнату темноты. — Сигареты — твои. В качестве благодарности.       Джисон не отвечает, но Минхо и не ждёт ответа. Он ложится в ещё не остывшую кровать, перед этим покопавшись в своей сумке, и снова засыпает до лучшего времени, пока младший, наверное, места себе не находит. А Джисон ещё и как находит — он выбегает из бара, прихватив перед этим пачку из блока, заводит машину и уезжает по трассе в далёкий угол города. Джисон закрывает Минхо в баре. Надеясь, что тому не нужно никуда в ближайшие три часа, чтобы они оба успели набыться в одиночестве. Сказать прямо? Джисон ахуевает со своей реакции на болезнь Минхо. Кто они друг другу? Даже если они соулмейты, почему Джисона так накрыло? Минхо — неизвестный, которому дорога вьётся только из, а не в Джисонову жизнь.       Слёзы слезами, но они являются только вершиной подтаявшего айсберга, потому что глубинное и самое важное чувство — страх, который их и вызвал. Джисон испугался его смерти до дрожи в коленках. От представления того, что Минхо, которого только что он целовал и нежил, исчезнет и больше никогда не посетит их оружейную, у Джисона скручивает диафрагму, и он не может нормально вдохнуть. Остаётся только давиться паникой и слезами, застающими его врасплох за рулём. Почему судьба так жестока с ним? С ними двумя. Почему Минхо не хочет срывать плёнку перед кем-либо? Любому поступку есть причина и оправдание, и Джисон очень надеется, что дело не в здоровье. Насколько сильно психологически пострадал Минхо, когда ему поставили диагноз и выписали лечение?       Но все мысли резко сменяются страшным чувством обиды — тот Минхо, которого Джисон только что целовал и нежил, сам оттолкнул его, да ещё и в какой способ — с применением грубой силы. Пальцы с силой вжимаются в руль и разжимаются; не смотря на застывшую перед глазами влагу, Джисон едет дальше, постепенно набирая скорость. Впереди минимум в километре нет ни одного перекрёстка или съезда, поэтому парень позволяет себе разогнать машину до выхлопа. Приблизившись к пункту назначения, он сбавляет обороты и выруливает на обочину. Под колёсами с характерным звуком перекатывается щебёнка.       — Нахуя так делать? — говорит вслух и выходит из машины. Хотелось бы, чтобы сейчас была ночь, но до того времени Минхо, наверное, найдёт способ выломать дверь в баре. Так что Джисон не будет долго распыляться. Парень входит в чащобы, перебирает руками густо заросшие ветки, перед тем натянув на голову капюшон. Колючий кустарник скоблит катышки с его штанов и кофты, а когда иголки вонзаются в ткань, — бодрит. Джисон не помнит, поставил ли машину на сигнал, но скорее всего да, потому что автоматизм штука тейская. С его помощью он прихватил бинты и даже борсетку, о которых не думал от слова совсем.       Пройдя зелёную стену, окутавшую Джисона осенней прохладой, парень выходит на просеку и за ней ныряет в хороший хвойный лес. С автомагистрали можно рассмотреть только упругие и маленькие верхушки сосен, но здесь каждый сосновый столб кажется могущественным и несгибаемым. Джисон углубляется в лес, переступает через поваленный проволочный забор, параллельно заматывая кулаки бинтами, и оказывается на поляне у старой толстокорой сосны, обмотанной старым обветшалым матрасом. Дерево давно засохло, его корни, вырвавшиеся наружу из земли ещё при жизни, отошли от земли настолько, что в промежуток может пролезть Джисонова забинтованная ладонь. Парень недолго разглядывает местность на наличие людей и животных, но лес глухой и дремучий.       Не обнаружив никого глазастого, Джисон оборачивается к дереву и начинает разминаться. Вдруг он обнаруживает, что у него болит левое колено и тянет в пояснице. Плюнув на разминку от досады за собственную спину, он становится в стойку, нервно покачиваясь в стороны. От него не уходит чувство своей смехотворности, поэтому он снова осматривается, приникнув щекой к кулаку. Неожиданно на парня накатывает страх, который тот считал давно поверженным. Это даёт сильный толчок нервам. Джисон итак сегодня хорошенько понервничал, неужели нужно ещё? С этими мыслями он наваливается на бедное дерево с кулаками и бьёт его до тех пор, пока костяшки не стираются о бинт изнутри.       Джисона со всех сторон окутывает лес; воздух, застилающий землю под ногами, усыпанную сосновыми иголками, заполонил пряный запах хвои, осени и лесной свежести. Солнце заходит за тёмное дождевое облако, которое ещё не накопило достаточно влаги для дождя, от чего становится пасмурно и хмуро. Не ночь, но тоже полутьма, — Джисон расслабляется, будто его накрыли одеялом с головой, и его удары становятся чётче. С каждым заходом он произносит в голове самые колкие фразы, все слова, что он не смог сказать Минхо. Всё, что произошло за один сегодняшний день, повергает Джисона в неслабый шок, потому что даже во всей его жизни концентрация экшена ниже. Когда с носа Джисона падает ещё одна чистая как слеза капля пота, он прекращает бить матрас и даёт пару кругов вокруг всей поляны.       Лес до сих пор молчалив, даже птицы не поют свои трели и мелизмы, чему Джисон тоже несказанно рад. Став отдышаться у муравейника, он упирает руки в бока и прислушивается к шёпоту окружающей среды. В этом шёпоте он различает: «Пора возвращаться», — и, решив размотать бинты в машине, последний раз за сегодня бросает взгляд на сосну, с которой уже и не сильна охота прощаться, подбегает обнять её и скрывается с поляны как можно быстрее, преодолевает ту же просеку и тернии, чтобы скорее убежать из места, где только что он выплескал гнев на безобидную сосенку.       Джисон нашёл это место давно, ещё когда только переезжал в город и не был близко знаком с Чан. Старый матрас он вывез из съёмной квартиры, столько проволоки взял на какой-то барахолке или ярмарке — не помнит сам. Он практически не помнит весь процесс переезда и поиска места жительства, той благополучной тусовки, которая свела его с лучшим другом и, кажется, жизненным старшим наставником, но и радуется этому безмерно: если бы он помнил все детали, то давно бы сожрал себя за недогон или перегон, за любое неуместное слово и косяк, которых в то время было просто неисчислимое множество с вагончиком.       ***       Джисон прячется от громадины леса на заднем машины, оставляя ноги на земле, чтобы умыть потное и покрасневшее то ли от труда, то ли от злости лицо. Бинты уже смотаны в клубки и, окровавленные, закинуты в бардачок. «Там вам и место, проклятые», — думает Джисон и корит себя за вновь изуродованные руки. Шрамы красят мужчину — этим оправдывает свой порыв, но также и упрекает себя, потом оправдывает, а потом упрекает, и это превращается в психоз. Парень смывает кровь и скатавшиеся в катышки кусочки кожи и кое-где вылезших из старых бинтов ниток. Кулаки болят безумно, надувшиеся от прихлынувшей крови и костной ткани, поздно решившей защитить суставы. Джисон садится за руль и, дрожащими руками заведя машину, выруливает назад.       В бар он возвращается уже не так быстро, как сбегал в лес, ведь от того пыла остался лишь тлеющий уголёк, прожигающий в Джисоне ещё одну чёрную дыру. «Так чем он болен и почему не может показать мне имя?» — думает он, когда открывает входную дверь и включает средний свет в зале. Пространство за баром ещё освещается солнцем, вышедшим из-за туч, краем глаза парень замечает, что с полки пропали документы и телефон. Открыв дверь подсобки, он обнаруживает только заправленную вязанным пледом импровизированную кровать, сложенную на углу одежду и вторую начатую пачку сигарет из подарочного блока. Минхо нет, Джисон не слышит его присутствия ни в одной из комнат бара. Выйдя на задний двор, он вышвыривает в мусорный бак пару полных пакетов и свой бычок. Войдя обратно, продолжает незаконченную уборку.       Минхо выбрался через окно, припёр его фильтром скуренной сигареты. Смешной паренёк — жаль, что недолго осталось. С этими мыслями Джисон посмеивается, второй раз за день намывая пол в зале. Руки невыносимо болят, но завтра рабочий день, поэтому нужно прибрать всё сегодня. За этим делом проходит остальная половина дня, Джисон и не замечает, как бар начинает блестеть, как окно перестаёт мутить вид за ним, и как цветы в горшках на стеллаже обретают на пыльно-поцарапанный вид, но вид свежих обрызганных водой комнатных растений. Опрятность чувствуется даже в наставленных в один угол треногах и сваленных туда же увеселительных гантелях.       Вул приходит под начало рабочего дня, застаёт ещё не ложившегося спать Джисона, и, видимо, не собирающегося, и предлагает ему выпить его пиво.       — Совесть не позволяет отбирать у алкаша его похмел.       — Бери, мелкий, я уже похмелился. Ещё и как, короче слушай… — старший тянет Джисона за локоть и усаживает на барный стул, с хмурым лицом и дрожащими руками даже открывает ему пиво, уставившись на его побитые жизнью кулаки. — Ты снова то дерево пиздил? — Джисон кивает, тоже скосив взгляд на свои руки. — Что тут произошло за один нерабочий день? — он интонационно выделяет слова: «один» и особенно «нерабочий» и подаёт парню его прохладное пиво, чуть придерживая, дожидаясь, пока чужие пальцы с кое-какой силой обхватят бутылку.       — Долго рассказывать и лучше под что-то крепкое.       — Сейчас из крепкого я могу предложить тебе только рукопожатие, — Вул усмехается, намекая на чужие руки и своё почти незаметное похмелье. Джисон только кривится, отпивая глоток тёмного пива.       — Рассказывай ты.       — Я ж уехал часам к двум? Так вот решил я упиться, но упиваться одному — это алкоголизм, правильно? Пригласил я свою хозяюшку Юджи, и Киви, потом решил набрать Усону, потому что вспомнил, что он вчера к полуночи приехал в Сеул на пару дней. На этом я не остановился — через час, как я приехал домой и всё приготовил, открыл все двери и включил везде подсветку, у меня в доме уже было не пройти. Ну, не сто рыл, но достаточно. Потом ещё Уджин попросился взять с собой его соулку, потом её подружку, и вот мы уже подходим к сути. Эта подружка, Ийэ, — ты должен помнить, она была с нами на вечеринке, когда мы под садовым шлангом купались, — позавчера рассталась со своим соулом. Я не могу представить, что пацан мог сделать не так, или она сама, но любви там не осталось вообще, и я не ебу теперь, как устроена вся эта система.       — Мне кажется, всё подходит к не наилучшему концу…       — Тебе не кажется. Я, когда это узнал, сел в сторонке, навернул того, что в баре последнее было, и начал размышлять. Чё думаешь, зачем я в такую рань с такой башкой приехал? Кстати, ты тоже сейчас будешь рассказывать, что было, потому что в этом баре так чисто не было ни в один из дней моей работы, — Джисон обращает взгляд на причёску Вула, и действительно на ней клоунский беспорядок, будто тот после ночи не брал расчёску в руки, просто почесал пальцами и подумал, что сойдёт. — Я доразмышлял до такой степени, что не заметил, как выхлестал полбутылки яка.       — Так это для тебя глоток воды.       — Страшный тип тот, кто сказал тебе такую чушь.       — Ты достаточно страшный, да: тебя даже не зовут по имени, — гундосит Джисон в горлышко заиндевевшей бутылки и топит в нём смешок.       — Спасибо за комплимент. В общем и целом, выпил я этот як, встаю и теряюсь вообще. Чтоб ты понимал, мне было настолько хорошо, что я не понимал, что на самом деле было плохо. Скорее морально, чем физически, но эти два чувства развязали во мне войну.       — Не пойму, ты ещё бухой?       — Конечно! Я буквально два часа назад начал отходить, из которых один — трезвился перед клумбой и ссал в неё же. Бедная Юджи, нужно будет её предупредить сначала полить, а потом садить что-то. Так вот, я никак не расскажу, эта Ийэ приходит ко мне, и начинается лютая жесть. Музычка, спиртное, все дела, она тоже не была сильно трезвой, как ты понял. Я сегодняшней вечеринкой, кажись, ей последнюю чакру открыл. Короче, мы начали что-то типа «танцевать», — Вул делает глоток из бутылки Джисона, переводит дух и продолжает, — и вот наступает момент, когда я понимаю, что, ну, всё; ну, девка сдаётся — принимай с распростёртыми руками. Я веду её в комнату, и она мне начинает что-то говорить про её соула, плачет, я вытираю ей слёзы, укладываю в кровать, потому что она просто уже трупеник, понял? — вдруг Вул замолкает, переведя в миг потерявшийся взгляд на Джисона, будто ищет поддержки и надеется на понимание. — А она за меня цепляется вот так, — он обнимает себя за бока, сжимает в кулаках и до того измятую ткань рубашки. Для пущего эффекта дёргает её так, что она разглаживается на груди, — и говорит мне, чтобы я её не отпускал, что я лучше него и всякое.       — Всякое, что может сказать обиженка на судьбу, я понял.       — Ты-то понял, а мне тогда нечем было понимать.       — И что, и вы переспали? — Джисон прав, Вул кивает, но всё равно это оказывается не главной проблемой вчерашней ночи, что видно по его неизменившемуся грустному лицу.       — Без защиты, — он грустнеет ещё больше, от чего тень на его лице становится почти ощутимой для глаз. На Вула становится больно смотреть, Джисон отводит взгляд.       — Ну, с одного раза может ничего не получиться, тем более у неё там свой цикл и вся хуйня.       — Не один раз. А ещё я же не люблю её совсем, просто она так схватилась за меня… Я хотел ей помочь, — Джисон снова смотрит на мужчину и диву даётся: он знает имя своего соулмейта, верит во всю эту чушь и ждёт его, но вдруг по пьяни занимается незащищённым сексом с только что разорвавшей отношения девушкой и пытается скинуть вину на неё.       — Ты сделал ещё хуже, — Джисон хороший друг, правда, просто сейчас резервуар с поддерживательным и успокаивающим чужую боль ресурсом светит дырявым дном. Да и сам Джисон, кажется.       — Я знаю. Я тогда не соображал, — Вул складывает руки на высокой для него стойке и опускает на них болящую голову. На его висках, кажется, сходятся тиски, в желудке прокатывается перекати-поле и шуршит песок, а затяжная по времени отёчность рук намекает на проблемы с почками. Чан думает, что ему нужно лечиться, но необходимое лекарство откладывает прибытие.       — Ты ей тогда позвони, попроси встретиться…       — Она ещё у меня. Одна дома, я не стал её прогонять.       — Пиздец, — Джисон оставляет недопитое пиво на стойке, а сам встаёт со стула в порыве. Осознав, что со стороны это выглядит странно, он делает вид, что встал размять ноги и спину, но до него поздно доходит, что Вулу сейчас на это фиолетово. — Тогда езжай к ней. Ты приехал зачем, у меня совета спросить просто? Я тебе так скажу — даже если она залетит, ты или мы с тобой, или вы с ней, или мы вместе всё вывезем, обеспечим ребёнка мамой и папой, всем, что ещё нужно нормальному человеку для младенчества и детства. А дальше ты, может, и от этого отойдёшь, — понизив тон, с хрипотцой произносит Джисон, что выдаёт всю фальшивость его фразы, но теплоту поддержки как лучшего друга. Он указывает пальцем на пистолет на стене, и его собственное сердце от этого больно сжимается. Он представляет, что невнимательность Вула может стоить ему всего, что он имеет сейчас, и больше не хочет об этом думать.       — Посмотрим, как будет, — старший тоже отходит от стойки, берёт в руки свою сумку и кепку натягивает на неопрятную причёску. — Спасибо, Джи. А, бля, ты свою историю не рассказал — как тебе тот чувак?       — Давай в следующий раз? — парень хлопает его по плечу, поджимая губы и провожает к подъехавшему во время такси. Вул действительно приезжал за советом. Ему нужен был друг, и он его получил. Джисон с гордым ощущением себя заходит обратно в бар.       Вдруг из этих стен испаряется образ Минхо, его разъедающий взгляд, напоминающий расплавленный янтарь, пропадает со всех отражающих поверхностей. Вдруг кровать, светящая углом и стопкой одежды на ней из открытой нараспашку двери, забывает очертания его тела и запах его волос. Вдруг Джисон забывает тепло и важность его прикосновений. «Чан занялся с ней сексом. Я занялся с ним сексом. Ни к чему большему это не приведёт», — с этой спокойной мыслью он возвращается за бар и допивает нагревшееся тёмное пиво, разбирает блок сигарет и выходит на задний двор, чтобы выбросить одну только клеёнку. Ни к чему большему, чем оргазм, секс не может привести людей, не имеющих друг к другу чувств. У Джисона нет никаких чувств к Минхо, кроме симпатии.       ***       «Купить или не купить — вот в чём вопрос», — Джисон крутит в ладони новенького Бэна, доставленного в бар с утренней почтой. Он ещё ничейный, не полированный, не мазанный, не заряженный и, самое главное — безымянный. За ним завтрашним вечером придёт молодая девушка, которой только исполнилось восемнадцать. Правда, когда папа бандит или просто нескучный человек, жизнь детей приобретает немного другой окрас, в отличии от тех, кому суждено приобрести обычный медицинский пистолетик. Глядя на всю эту ситуацию, Джисон просто недовольно поджимает губы. Он так и не приобрёл свой первый пистолет с родителями.       С прошлой встречи с Вулом прошла неделя: тот уехал после всего случившегося в командировку по работе. На видео-созвоне Джисону сказал: «…на курсы повышения квалификации», состроив такую характерную гримасу, что у того не осталось сомнений — Вул будет знакомиться с оружием и сделает это основательно и не очень легально. Как он делает всегда, впрочем, — основательно и не очень легально. Перезвон «игры ветра», приобретённой Джисоном вчера на очередной барахолке, заставляет того обернуться и поприветствовать вошедшего гостя. Им становится не кто иной, как хозяин заведения собственной персоной.       — Явился, посмотри. Даже не позвонил, — Джисон оставляет на стойке Бэна и проходит к Вулу, чтобы помочь с ящиками, перенос которых тот, видимо, не захотел разделять на два захода.       — Здоров, — уставший и отчего-то сильно загоревший лицом мужчина пожимает другу руку и бежит в каморку проверять записи Джисона, сверку товара, кассу. Делает всё это он так быстро, что Джисон не успевает разгрузить даже один ящик, до верха набитый патронами. — Джи, есть что попить? Я сегодня ничего не принёс.       — Мохито будешь?       — Я за рулём, — Джисон отходит в кухню и возвращается к Вулу с заиндевевшим стаканом холодного напитка.       — Это безалкогольный, сам делал, — тот оборачивается к нему и, кажется, впервые за встречу смотрит на него полноценно. Сегодня Джисон одет в светлое — лавандовый свитшот и белые джинсы. Ему обычно не свойственна такая палитра, поэтому старший вытаращивает на него глаза.       — Ты приготовил мохито, безалкогольный… надел что-то человеческое, а не растянутое и въёбанное… повесил на входную дверь колокольчики… А когда я был здесь последний раз, ты вылизал даже те старые цветы?       — А ещё я думаю купить пушку.       — А ещё ты думаешь купить пушку, — мужчина осушает стакан наполовину, прикладывая тёплый кулак к засаднившему горлу. — Какая муха тебя укусила?       — Не знаю, просто настроение такое.       — Какое? Гламурно-вафельное? — Вул откровенно стебёт младшего, но тот в ответ только мягко улыбается, отчего на душе снова делается что-то неладное. — Ладно, хуй с тобой… Странный какой-то, — он собирает свои вещи и, оставив складывание тетрадок и техники Джисону и допив свой напиток, выбегает к машине, потом устремляется на склад через оружейную, оттуда снова к машине с какими-то пустыми картонными коробками, затем снова к машине, только с деревянными осмоленными ящиками. По сути, склад по размеру точно такой же, как подсобка, а подсобка в свою очередь чуть больше каморки. Получается, комната у Джисона почти шиковая, если измерять коэффициентом помещений для персонала. — Вернусь назад — готовься давать интервью.       — Окей, я уже неделю как готов. Кстати, ты вообще далеко?       — К Ийэ.       — Узнавал — беременна?       — Еду для этого.       Молчаливо попрощавшись, Джисон провожает машину друга долгим взглядом и, когда та уже сверкает задом на горизонте, возводит кулак, как пожелания всего хорошего и земли пухом в придачу. В баре снова нет ничего нового и интересного. Тут всё то же оружие, всё тот же бардак после Вула, всё тот же запах ещё не выветрившихся тусовок, мазута, дерева и металла. Джисон уже и думать забыл об Минхо. Глубоко вздохнув, он благодарит Вула за то, что он накинул ему работы в этот серый и скучный вторник, и принимается за неё. Первыми под руку попадают тетради, чеки за электроэнергию, водопровод и вывоз мусора из таких трущоб. Ноутбук следует за ними, послушно опуская голову перед Джисоном. В каморке снова зияющая чистота, нарушает которую только всё ещё потный стакан.       Джисон прибирается на кухне, вычищая разделочную доску от уже присохшей кожуры лайма, которую он непонятно зачем начал срезать, а когда понял, что творит хуйню, закончил; вымывая стол с блестящим металлическим покрытием от оставшихся от капель воды сухих пятен; ставя графин с напитком в холодильник до лучших времён в надеже, что эти времена настанут не тогда, когда он накроется плесневелой крышкой и сам вытечет в трубу. Дальше Джисон проходит в оружейную и закрывает склад на все замки, которые есть в двери, но выходя обратно, замечает на столе бумажку и мысленно песочит Вула за то, что он проходил мимо этого стола с целыми пустыми коробками, с целыми пустыми ящиками, — ну, прихвати эту всратую бумажёнку, почисти не комнату от грязи, но свою карму, так нет, видимо, даже не обратил внимания.       А потом Джисон берёт её в руки, понимает, что это не бумага, а белая непрозрачная плёнка, которую перед уходом снял с винтовки Минхо, и ахуевает втройне. Кстати, слово «ахуевает» в этом контексте можно интерпретировать как в положительном ключе, так и в отрицательном, но больше, конечно же, во втором, потому что Джисону уже вроде бы полегчало, вроде бы стало всё равно, вроде бы он забыл и отпустил, но этот маленький лоскуток клеёнки — чёртов постулат, гласящий: «Ты забудешь в сотый раз и в сто первый вспомнишь».       Джисон со скрежетом зубов сжимает челюсти и лоскуток в кулаке и, несдержанно хлопнув дверью и пару раз звякнув свободными ключами по железной двери, пока одним запирает её, пересекает пространство зала не своим телом, но острым кинжалом или того лучше — рапирой, и вышвыривает его в открытое настежь окно. Через него выбирался Минхо, через него из этого места съебётся и последнее о нём напоминание. Одежда, в которую облачился тем утром снайпер и не только облачился, конечно, ещё хранит его запах и помнит изгиб тела, но осталась одна стирка и носка, и это пройдёт. Джисон думает, что и себя не прочь бы засунуть в стиральную машину или настоящую центрифугу. Оттуда глядишь и в космос — подальше от больных людей.       Джисон не до конца понимает, почему злится на Минхо. Ложь: Джисон не до конца хочет понимать, почему. Ему вкатывает тот факт, что он пожертвовал своими предубеждениями ради кого-то, но его отвергли. С другой стороны, он чувствует себя Ийэ-обиженкой, и ему становится за себя стыдно. Минхо тоже, может быть, не виновен. Хотя и Джисон не виновен. Вообще, получается, в сложившейся ситуации нет виноватых. Оба, наверное, потерпевшие. Нет, Джисон всё-таки уверен, что Минхо крутнул им, как сам захотел, поэтому, гордо подняв голову, выходит из бара через главную дверь, чтобы снести на террасу мешок тряпок и своей одежды, которую снова нужно стирать.       Как говорят в народе, вспомни чёрта — он и явится. Джисон почти застывает статуей на террасе, когда к нему подходит Минхо. «Так чем он болен и почему не может показать мне имя?» — вспыхивает по новой перед глазами. Минхо улыбается сверхъестественно ярко, и по какому-то наитию свыше Джисон улыбается тоже.       — Приветик.       — Здоров, — почти обманывает Джисон. «Почти», потому что чуть не поехал крышей.       — Прости, я забыл в прошлый раз выкинуть, — заложив руки в карманы чёрной, как смола, джинсовой куртки, старший кивает на кусок белой плёнки, приклеившейся к желтеющему газону под окном. Видимо, он запечатлел момент яростного выкидывания. Джисону так стыдно, что даже красными ушами, на которые снова обращает внимание Минхо, не передать. Нет, младший не видит чужого взгляда, ведь он скрыт под тёмными солнцезащитными очками, но да, почему-то уверен, что он смотрит именно на уши.       — В этот раз лучше ничего не оставляй, чтобы не пришлось извиняться в следующий, — даже к своему удивлению Джисон говорит это свободно и размеренно, будто принимает весь случившийся пиздец и отпускает его прямо сейчас в утиль.       — Хорошо, — Минхо тоже не выглядит смущённым или обременённым ситуацией. Кажется, мужчины снова друг для друга незнакомцы. — Хочу купить что-нибудь маленькое, проконсультируешь?       — Конечно.       Джисон замечает чужую чуткость к запахам и тягу к сладкому мохито, выраженную янтарным отблеском пытливых глаз, поэтому угощает клиента напитком. Минхо не выглядит таким, каким был в первую встречу, — он не лезет в руки, даже соблюдает пространственную дистанцию, не подкалывает, через его речь не сквозит подтекст, а в глазах не плещется озабоченность. Не то чтобы тогда он казался озабоченным извращенцем, просто, если сопоставлять, можно ахуеть. Таким Минхо нравится Джисону намного больше, теперь у самого Джисона начинается полоса каких-то «не ахти» мыслишек, и вообще-то код красный, но он гордо держится, отстаивая свой вернувшийся блудный принцип «любить только своего соулмейта». Кстати, что там говорил Вул о любви Ийэ и её родственной души? Но какое единичный случай имеет значение?       Справившись с напитками, парни перебираются в оружейную и долго возятся с экземплярами пушек и уничтоженными мишенями. А справившись с ними, ещё дольше просто сидят в ожидании нового клиента, нервно перебирая пальцы, чтобы первым не начинать разговор, но и не прощаться так глупо. В итоге Джисон сдаётся, потому что представление о ещё невыполненной работе и заканчивающемся рабочем дне заставляет его нервничать. Хотя правда всё равно остаётся за Минхо, точнее за тем, что Джисону стрёмно оставаться с ним в одном помещении надолго. Не потому что Минхо снайпер.       — У тебя какая машина?       — У меня нет машины, езжу на общественном транспорте, — смешливо выдаёт мужчина. Потрясающе, потому что теперь дело именно в том, что Минхо снайпер. Хотя это же законная служба родине, а не криминальное кровавое месиво с беспорядочными убийствами? Джисон думает, что да.       — Подожди, а зачем тебе тогда права?       — Какие права?       — Которые у тебя в водительской обложке, — наверное, Джисон выглядит глупо, иначе почему Минхо смеётся?       — Ты такой хороший, Джисон-и, — он прячет улыбку в ладонь и покручивается на барном стуле со стороны в сторону от веселья. — Ты не знал меня, перед тобой лежали мои документы, но ты даже тогда в них не заглянул, — по всей видимости, Минхо очень сильно умиляется с Джисона, хотя к чему умиляться простым правилам приличия?       — Прости, но мне хочется соболезновать тому, среди каких зверей ты жил, раз такому удивляешься, — он не язвит, он говорит честно и с толикой этого соболезнования на лицо, но Минхо сжимается, улыбка пропадает с его лица. Видимо, он правда попадал не в самые сладкие компании.       — Не извиняйся. Всё правильно. Но какая уже разница? У меня больше нет этих проблем.       — М-м, я даже представляю, в какой способ ты их порешал, — прикалывается Джисон, протирая чистый стакан последней и единственной теперь — чистой тряпкой.       — Да, патронов можно заказать у вас? Уже закончились, — подхватывает Минхо, и Джисон понимает, что этот человек повидал много говна, на его счету не один человек и не один труп, не одно звание и не одна заслуга перед органами, в которых он является одним из ключевых и самых полезных, высококвалифицированных и натренированных звеньев. Джисон по-тихому гордится этим мужчиной. — Не хотел бы стать барменом? Выглядишь сексуально, — ведёт бровью.       — Да я уже, не видишь? За моей спиной столько смертельно опасного пойла, — Джисон разворачивается, указывает рукой на бесчисленное множество пушек, зарядов, магазинов, прицелов, треног, «сувенирных» и «пустых» стволов, которые не пригодны к работе, но могут быть ценными для коллекционеров или перекупщиков.       — Сегодня плохой день?       — Ты о клиентах? — откинув тряпку в угол стола, Джисон косится на входную дверь. — Не поверишь, но до тебя был поток, как за весь день. Как будто ты заранее узнал контакты всех, кто именно сегодня хотел посетить бар, и подогнал их к первой половине дня.       — Ну, я не настолько сумасшедший, — прыскает Минхо и собирается уходить, когда замечает едущую вдалеке машину. — Кстати, не слишком ли яркое природное освещение для оружейной? Когда ехал сюда в первый раз, думал, что здесь всё в люминесцентных лампах и подсветках.       — Ты не был здесь в ночное время, когда я для прикола включаю все лампочки, которые есть. Тогда бы ты приехал в то место, которое ожидал.       — Что ж, разрешишь мне приехать как-нибудь на ночёвку?       — Приезжай со своей пижамой.       — Я думал, ты скажешь «кроватью», — Минхо спокойно смеётся, и солнце застревает в его мелких морщинках. Кажется, главным источником света здесь являются его глаза. Джисону тепло, как летом, — на календаре поздняя осень. Сегодня у него было настроение одеться в светлое, и именно сегодня пришёл Минхо.       — Знаешь, сегодняшний день — сплошное совпадение, — тихо говорит Джисон, открывая дверь перед Минхо. Звенит «игра ветра», и они оба поднимают головы, чтобы посмотреть на источник приятной мелодии.       — Знаю. Эта неделя была последней в моём оздоровительном курсе, — как-то поздно ляпает Минхо. Машина уже подъезжает к забору, но Джисону как будто она не сдалась, поэтому он смотрит в упор на мужчину рядом с собой.       — Это значит что?       — Я здоровее всех здоровых и живее всех живых. Правда умру раньше срока лет на десять, но ничего, успею завести детей, — он смущённо теребит лямку портфеля на плече и смотрит Джисону в душу. В переполошенную, восторженную и влюблённую душу.       — Я рад за тебя, — не знает, сдерживается он, или ему просто нечего сказать обычными словами. Но он действительно очень рад за мужчину, как можно радоваться только за родственника или близкого человека. — Так вот, почему ты на сорок выглядишь, — Минхо бьёт его по плечу и, наверное, пытается сдержать волну нежности? У него не получается, поэтому в следующую секунду он приближается к Джисону на шаг, всё ещё теребя лямку рюкзака. Тот вроде и не против. Вроде и тоже делает шаг. В итоге, чей шаг оказывается решающим, парни угадывают, потому что думают друг на друга, и делят его оба. Срастаясь в тесные объятья, Джисон и Минхо улыбаются, как дураки, но не как торговец оружием и снайпер.       — Спасибо. Тем утром ты очень сильно помог мне.       — Как?       — Дал мне стимул не заканчивать лечение, — Минхо отстраняется первым, и Джисону кажется, что мишн комплит. Сейчас он понимает чувство любого выполнившего свой долг военного. Эти объятья и от Минхо, и от его родителей, и от его друзей, и от его сослуживцев — все они благодарят за сохранённую жизнь.       Мужчины не прощаются словесно. Минхо напоследок машет Джисону рукой и не успевает увидеть ответ, как оборачивается обратно к дороге. Сейчас Джисон понимает по этому взмаху руки, по резкому сбрасыванию звонков, по тому, что Минхо в тот день не дождался его возвращения, — Минхо не любит прощаться. Потому что вплоть до этого дня жил с мыслью о том, что любое прощание может оказаться для него последним. Может, он не хотел отдавать его кому-попало, а может, в этом был другой смысл. Но нынешний смысл только в привычке, от которой Минхо уже может даже и не избавляться. Неизвестность — вот, что пугает человека и заставляет слепо ненавидеть предмет неизвестности. Когда человек улавливает суть, он перестаёт злиться.       ***       Обычный Вул — это уравновешенность в бытовых вещах, присущая взрослому человеку, это хуманизация пышной гулянки и спокойного вечера за Блэкджеком, это задиристая, хулиганская или влюблённая улыбка, это спокойствие и спонтанность. Джисон давно привык к такому Вулу. Ему нравится то, с какой ответственностью тот созванивается с поставщиками, с каким дружелюбием отвечает на звонки и сообщения клиентов, с какой суровостью провожает из бара представителей закона и всяких служб с их осмотрами. Вул обычный порядочный мужчина, со смирением ждущий свою родственную душу и стремящийся познать все кайфы данной ему жизни.       Но сегодняшний Вул — это пустая оболочка, не произносящая без почти физического труда ни одно слово. Сегодня мужчина приезжает в бар в свободной спортивной одежде, не привозит с собой никакой новой работы и съестного. Джисон, встретившись взглядом с его каменным и безжизненным обликом, молча пропускает его в помещение, до того намывая экран отключенного видеодомофона. Вул запирает дверь и сдвигает жалюзи — знак того, что оружейная сегодня не принимает клиентов. Джисон почти сразу понимает, в чём дело, и в его горле поселяется такой колючий ком досады, что его не получится отхаркнуть ни с какой мокрóтой ещё недели две, а то и все девять месяцев. В один широкий жест он кладёт тряпку на стеллаж с цветами и шагает вслед за другом, пока не оказывается свидетелем того.       Джисон присаживается рядом, неожиданно чуть не падая, начинает нервно потрагивать кольца и совать пальцы в браслеты, смотрит на профиль Вула и ничего не спрашивает. Он ждёт его слов, как кары небесной, молясь, чтобы срок пытки не был слишком долгим. Молясь, чтобы рок настиг его мгновенно, он не почувствовал боли и не услышал насмешек толпы. Джисон достаточно эмпатичен — как ещё объяснить то, что проблема у Вула, но он чувствует, будто у него самого?       — Беременна, — мужчина опускает взгляд и поджимает губы, на его лице заходятся желваки. Молчание продолжается до тех пор, пока он не опускает раскрытые ладони на своё лицо. — Джи, что мне делать? — Джисон встаёт со стула и приобнимает друга за плечи. Он хочет помочь, чем может, у него адский скрежет в груди и потоп в голове, ему так страшно за Вула и его будущего ребёнка, за эту девушку, залетевшую по пьяни, что становится почти физически больно.       — Веришь — я сам не знаю. Но в любом случае нужно ебашить, Чан, — он опускает голову на его плечо и, как может, по воздуху передаёт свою поддержку другу.       Не то чтобы дети — это плохо для парней, нет. Суть заключается в том, что, во-первых, Вул уже смирился со своей судьбой и ждал мужчину, а включая в это свойственную ему привычку продумывать всё до мелочей, он уже морально приготовил себя ко всему, что может быть нужным в таких отношениях, во-вторых, он не хочет иметь детей с человеком, которого знает несколько лет, из которых был с ним рядом пару дней и во все эти дни ни разу так и не пообщался с ним не то чтобы по душам, но даже по обыкновенной бытовухе, и в-третьих, он серьёзный и ответственный человек, ведущий образ жизни сродни ходьбы, если не прямо по лезвию, то по канату точно. Он должен был подготовиться, порешать все свои проблемы, закрыть гештальты, чтобы в воспитании своего ребёнка его ничего не тревожило.       — За что мне это? За то, что я торгаш оружием? — Вул говорит не просто спокойно. Спокойно — это штиль на воде. А он говорит так, будто в его море сухость, как после недельного запоя — в глотке.       — Нет, — Джисон посмеивается — слабо, но это всё, что в его силах, — потому что ты Бан Чан. Всех Бан Чанов по жизни преследует какая-нибудь пизда без просвета, — Вул усмехается и устремляет взгляд вверх. Джисон чувствует, что тот поднял голову, значит… смотрит на пистолет.       — Самое противное в этой ситуации, знаешь, даже не то, что у меня будет ребёнок от незнакомки, — Джисон кивает и до боли зажмуривается, потому что знает, что скажет друг, — не то, что я обрёк себя на это, а то, что я обрёк его.       — Ты не обрёк. Ну, может, не полностью. Не знаю, может, всё как-нибудь разрешится?       — Как? Предлагаешь мне оставить ребёнка ей и слиться? Я не могу так. А если вообще пацан родится? Пацану нельзя без бати. Да и девочке… Блять, никому без бати или матери нельзя… — в тоне его голоса гуляет безысходность и полная готовность ко взятию ответственности.       — А если она переговорит со своим соулом? Скажет, что это его ребёнок, — будет резон вернуться.       — Ну и представь, чувак всю жизнь будет растить чужого ребёнка, думая, что это его. А если ребёнок перехватит что-то из моей внешности? — мужчина поворачивается к Джисону и весело смеётся, у того тоже проступает улыбка. — Родится он у него с моим носом, и будет потеха.       — Ну, это можно будет объяснить, если у кого-то из них в роду был тип с похожим…       — У истинных по-другому работает.       — Носом.       — У них рождаются дети с чистой смесью их собственных генов. Мне повезёт, если мои гены не закрепятся в ребёнке, но если да? Нет, я должен стать ему отцом, — Джисон прикусывает губу, диву даваясь, насколько мощный у него друг.       — Интересно, в этом будет подвох, как в твоём «легальном» бизнесе? — гаденько ухмыльнувшись, Джисон возвращается к своему стулу.       — Ты не был ребёнком.       — Был!       — Не моим.       — Практически твоим.       — Так у тебя ко мне братское или сыновье? — мужчины смеются, отгоняя прежнюю тоску и печаль. — Ну, рассказывай про того чела.       — Его зовут Минхо, — и не успевает тоска и печаль отойти от них, как их дёргает назад влюблённость.       — О-о, парень, у тебя на лице всё написано. Что ж, вы хотя бы не залетите.       — Да ты дослушай, — младший садится поудобнее и выкладывает всё как на духу, иногда скашивая взгляд на сдвинутые жалюзи слева или открытую подсобку справа. Он рассказывает другу о чужой внешности, о поведении, иногда цитирует его и даже показывает миниатюры. Конечно, пикантную часть он пропускает в представлении. Он делится с Вулом своими переживаниями и мыслями, рассказывает ему о том, что Минхо не хотел срывать перед ним плёнку, что он был смертельно болен и хотел остановить лечение, но не сделал этого из-за него.       Тем временем старший сидит разинув рот, пытается вообразить этого восхитительного янтарноглазого Минхо под этим неуклюжим Джисоном и вдруг заливается заразным смехом, который подхватывает тот. Вул говорит, что они вместе смотрятся очень комично и нелепо, на что Джисон просто кивает, мол, да, ты не представляешь, насколько ты прав, и обнаруживает на белой стене под видеодомофоном новообразованный тёмно-серый, в цвет воды, в которой полоскали пыльную тряпку, подтёк до самого плинтуса.       — Да… — Джисон переводит дух и опускает взгляд, принимая вид смущённой или схватившей прилив досады девчонки. — Но с ним было хорошо. Он такой… приятный? Очень тактильный и вообще, — при воспоминании о Минхо и его объятьях он краснеет ушами и хватается за горячие щёки.       — Короче, не знаю. Кажется, я не один влип, да?       — В смысле?       — Ну, ты влюбился в него?       — Нет! — возражает Джисон, — просто влюбился. Типа, не люблю, а чувствую симпатию. Вообще не влюбился. Он прикольный, красивый, тёплый, почему бы мне не расположиться к нему?       — А выглядишь так, будто очень скучаешь, — Вул на самом деле попадает точно в цель. Теперь даже та мишень с пробитой несколько раз десяткой не кажется Джисону такой идеальной, как та, которая в нём самом зияет пробоиной.       — Он старше меня на пять лет. Он сказал, что из-за длительного лечения его жизнь стала короче на десятку. Понимаешь? Ему нужно делать семью прямо сейчас, — склонив голову, Джисон не замечает, как слёзы подходят к его глазам. Он смотрит на раны на своих кулаках. Они уже не болят, но покрылись коркой, — сожми руку посильнее, и всё полопается, закровоточит, как впервые. — Почему я не могу быть его семьёй, хён? — он тянет носом холодный воздух. В баре скоро нужно будет открывать отопительный сезон. Откроется зимняя охота, Вул снова будет заказывать десяток двустволок и обрезов, эти странные патроны к ним, похожие на сардельки с золотой попкой. Скоро новогодняя вечеринка, которую они устраивают в баре каждый год. Скоро жизнь забьётся ключом, но Джисон просит судьбу, чтобы его, такая же неуклюжая как сам, не забилась в угол.       — Я не знаю, Джи. Наверное, ему просто нужна женщина и дети. Ну, обычная семья. Он итак боец, а за однополую любовь нужно бороться вдвойне. Как ты можешь увидеть по мне — не только с внешним миром, но и с самим собой. Мне, в принципе, никто ничего не скажет за моего истинного, потому что я в таком кругу общения, где все и без того ёбнутые. Насколько в наше время людей с однополыми предпочтениями нужно называть ёбнутыми? Мне очень жаль, что так происходит, но я один с этим ничего не могу поделать. Всё-таки наша Корея недалеко ушла от консервативного допизды Китая, — Вул по-доброму смеётся, хлопает Джисона по коленке и спрыгивает со стула.       — Как думаешь, у него на пушке моё имя? — Джисон вытирает рукавом свитшота лицо и поднимает на Вула гордый и трезвый взгляд.       — Кто знает. Может, твоё. Ебать, как же совпало. Теперь я вижу, что бы чувствовал мой соул, если бы я не принял всё это тогда, — Джисон прозревает. А ведь действительно у Вула похожая ситуация, и он в ней занимает место Минхо. Конечно, косвенно, потому что он не оттолкнул свою судьбу. — Сегодня я начал ценить своего истинного ещё больше.       — Ты его даже не знаешь.       — Как это? Знаю. Он лучший для меня, что ещё нужно знать? — Джисон с гордостью и печалью смотрит на друга, и его сердце снова болезненно сжимается. — Был… бы… — горестно пошатнувшись, Вул суёт руки в карманы, глубоко вздыхает, прикрывая на мгновение глаза, и уходит в оружейную то ли досмотреть порядок, то ли побыть в одиночестве.       Вдруг Джисон прозревает — всё на самом деле не такое, каким кажется. Вул с первого взгляда или сплетни кажется угрюмым торговцем огнестрела — Джисон видит его чутким и ранимым человеком, принимающим любую проблему близко к сердцу. Джисон, наверное, с первого взгляда или сплетни кажется его мелким помощником на побегушках, — на самом деле он совладелец, ответственный за этот бар наравне с владельцем. Минхо с первого взгляда и сплетни кажется убийцей. Всё, остальная человеческая часть в нём полностью затмевается этим фактом, но Джисон видит его мужчиной, боровшимся за жизнь и с жизнью — в обоих смыслах, перенёсшим отчаянье и смирение перед смертью, страх общества, страх отношений и всего остального.       Младший остаётся за баром и ещё долго просто собирается с мыслями. Ему хочется навернуть чего-то крепкого и желательно много. Он предлагает Вулу внеплановую вечеринку со светомузыкой, но тот не соглашается, и Джисон больше рад, чем огорчён: не придётся тратиться раньше новогодних праздников, не придётся брать выходные, не придётся отходить от пьянки. Сегодня младший обслуживает ещё троих клиентов, пока не приходит загадочный молодой человек. Он говорит, что придёт на рихтовку, если ему не понравится выгравированное имя. Джисон пытается объяснить ему, что изменить имя соулмейта он будет не в силах, но молодой человек упорно продолжает требовать, чтобы ему в будущем оказали такую услугу.       — Мой знакомый хотел, чтобы на его первом пистолете выгравировали имя его нынешней жены, а не истинной, и его заказ выполнили.       — Тогда обратитесь в ту контору, услугами которой он воспользовался. Ещё раз повторяю, изменение представленного имени или внесение каких-либо правок наказуемо законом.       — Я могу переговорить с владельцем заведения?       — Он сегодня не на месте, можете приехать завтра. Думаю, он будет.       — Сон, давай, — Вул выходит из оружейной, и Джисон раздражённо выдыхает, потому что ну как можно так подставлять друга, который итак подставился для тебя? Джисон соврал, и одно дело просто сделать это, а другое — соврать и быть раскрытым.       — Здравствуйте, — мужчина оборачивается к нему и гордо выпячивает грудь, что Вула только осаждает.       — Здравствуйте, чем я могу быть полезен для вас в нелегальном свете? Заранее говорю, я таким не занимаюсь.       — Здравствуйте. Бан Кристофер Чан? — Вул странно косится на Джисона, мол, ты ему моё полное имя спалил, козлина? — и проходит к нему за бар, чтобы вальяжно опустить руки на стойку и начать немудрённый разговор с заносчивым клиентом.       — Он самый, — незнакомец так же странно улыбается, глядя в его глаза.       — Вы должны изменить гравировку моего первого оружия, если мне не понравится имя.       — Итак, давайте размышлять, — Вул облизывает губы, глядит на Джисона, мол, зырь, я его сейчас разнесу, и снова оборачивается к несмышлёнышу, — вы боитесь, что вам не понравится имя вашего истинного. Я не знаю, каковы ваши побуждения по отношению к системе соулмейтизма в наши дни, поэтому не могу вам перечить в вашей просьбе. Но также я, честный и законопослушный гражданин республики Корея, хочу довести до вашего ведома содержание закона под десятым номером нашей золотой конституции: «Имя соулмейта можно узнать по гравировке, возникающей на первом приобретённом оружии особы. Оно не подлежит корректировке и уничтожению. При нарушении закона полагается штраф, и рассматривается лишение свободы сроком, установленным в последствии судебного процесса. После приобретения любого вида и экземпляра оружия его следует предоставить на экспертизу для проверки подлинности первого имени и внесения пары в реестр вне зависимости от заключенного в органах записи актов гражданского состояния, союза», — Вул цитирует закон слово в слово, зная, что под такими взглядами при произнесении любой другой речи уже давно бы сбился. Он знаком с этим разделом конституции, как со своими пятью пальцами на правой руке, ведь это первое, что нужно вызубрить человеку, крутящемуся в области между убийствами и приобретением любви.       — Я тоже знаю этот закон, но я могу предложить хорошие деньги, — но, не смотря на самоуверенность Вула, клиент неотступен и несгибаем, отчего у первого подкипает в подкорке.       — Посмотрите вокруг — как думаете, нам нужны ваши деньги? — мужчина расставляет руки, заставляя того рассмотреть интерьер бара. Много оружия, много комфорта, много света — во всём этом блестят деньги, дело в достатке и владельцы дела тоже в нём по макушку.       — Я не опущусь до угроз, но в любом случае надеюсь на вашу лояльность к простому желанию простого человека, — попытка надавить на жалость или попытка медвежьей услуги Вулу тоже хорошо знакома. Были уже такие, как этот.       — Давайте так. Я предлагаю вам сначала выбрать модель, приобрести оружие, внести в реестр, определиться с тем, хотите вы найти своего человека через этот реестр, немного пожить с оружием, а потом, раз не понравится, приходите, и мы вас перенаправим, может быть, в правоохранительные органы, вы подпишете немного документиков, потому что я сам с законом, а тем более не в своей ситуации, копаться и разбираться не горю желанием, верите? И ваши угрозы всё равно для нашей конторы ничего не значат, — Вул выглядел уставшим — читать: убитым — ещё тогда, когда сбегал в оружейную, но сейчас смотреть на его гримасу боли просто невыносимо, поэтому Джисон отходит на кухню, чтобы передохнуть от созерцания и сделать какой-нибудь нехитрый напиток другу. Себе решает налить простого коньяку с лимоном и льдом.       ***       — Хорошо. Хорошо, я приеду, если что-то будет не так.       — Вас проконсультировать? Это сделает Хан, мне нужно бы отойти, — Вул собирается уже отойти от бара, но что-то удерживает его на месте, поэтому он просто отрывается от разглядывания того, что есть на столе, и заглядывает в глаза мужчины.       — Нет, приду в другой день, когда вы будете в настроении.       — Почему, Джисон толковый человек, не считайте его незнайкой.       — Я и не считаю, — тот улыбается и покачивается, от него исходят волны какой-то дружеской приязни, и Вул не стал бы скрывать — от него тоже. Как бы этот человек не был заносчив, сейчас всё-таки его переполняет усталость и раздражение, и он даже не утруждается огрызаться или злиться в ответ.       — Хорошо, приезжайте послезавтра, рабочий день с девяти, — он чувствует, будто его отпустили, из бара получается выйти, и он, не попрощавшись, наконец ретируется в уборную.       Когда Вул выходит из комнаты умытым и свежим, клиента-зануды уже и след простыл, а на стойке он обнаруживает два стакана: один высокий и тонкий, другой низкий и широкий — как карикатура на жирафа и гиппопотама. Мужчина успевает за эти несколько минут привести себя в порядок и даже немного отдохнуть: вода всегда оказывала на него какое-то магическое целительное действие. Теперь Джисону не так больно смотреть на него, хотя на его лице всё ещё сияют морщины недосыпа.       — Душнила, блять, — спокойно произносит Вул, и Джисон понятливо усмехается, поднимая с пола когда-то оброненную им пачку сигарет.       — Тот ещё. Но ты, конечно, тоже дал — я один раз в жизни слушал, как мой друг присягу читал, и чуть не заснул, так там текста даже меньше, чем в одном этом законе.       — Не так уж и меньше. Тебе, между прочим, тоже нужно знать этот раздел, Джисон, иначе когда-нибудь меня опозоришь, — Вул пододвигает к себе высокий стакан и отпивает маленький и хиленький глоточек. Джисон радуется тому, что у него хватило на это сил.       — Ну, я итак его знаю, просто не могу так идеально рассказать… — младший смущённо опускает взгляд в свой стакан и присасывается к нему, как к баллону воздуха.       — А знаешь, что бывает за распитие алкогольных напитков на рабочем месте? — без интонации шутки говорит суровый Вул, встречаясь взглядом с напрягшимся Джисоном, а затем широко улыбается и начинает смеяться.       — А заешь, что в зубах бывают промежутки за такие шутки? — тот неправдоподобно замахивается наполовину полным стаканом коньяка и сам начинает улыбаться. Хотя стакан кажется ему наполовину пустым, если быть честным.       — О, ещё один. Справишься?       — Когда бы я не справился? — гордо выпячивает грудь Джисон, и Вул ловит дежавю. Пока новый клиент не вошёл в бар, он успевает кинуть ещё пару слов:       — Вот он вёл себя, как заноза в заду, а мне было так спокойно, — он мечтательно устремляет взгляд на свой пистолет, где залитая белым гравировка поблёскивает в лучах опустившегося солнца.       — Не знаю, что ты нашёл спокойного — мне, например, было жойско стрёмно. Может, тебе уже так плохо, что хорошо? Тебе нужно отдохнуть, поэтому ты возьмёшь на завтра выходной? — Джисон снимает с треноги какую-то разноцветную ошибку оружейника, берёт на тряпку немного геля и принимается за своё любимое дело, перед тем раскурив сигарету и предложив другу.       — Да, понимаешь, — важно забирая от губ сигарету, отвечает Вул и снова сбегает в оружейную — подальше от клиента, которого не менее важно принимает Джисон, спрятавший стакан коньяка за стойкой, пролив немного на какие-то бумаги.       Когда Джисон и мужчина заходят в оружейную, чтобы более детально изучить и протестировать выбранные экземпляры, Вул прячется на складе и засыпает, сидя на ящике. Джисон, отпустив клиента, находит того сопящим и решает разбудить, чтобы потом не было больно от долгого спанья в неудобной позе ещё и на твёрдом и угловатом. Вул идёт с ним в зал, параллельно проверяя переписки на наличие новых сообщений и находит их от той девушки, что сегодня вечером должна была приехать за Бэном.       — Та мадам спрашивает, не случилось ли чего, и можно ли ей приехать, — сведя брови, сонно бормочет старший. Джисон тоже выражает лицом непонимание, заходя за бар. Хотя больше он, конечно, удивляется тому, что Вул снова поднялся на барный стул.       — Спроси её, почему она спрашивает. Встреча же уже назначена.       — Пишет, что у неё странное предчувствие, будто у нас что-то не в порядке. Джи, будь другом, принеси яблочко, — он жалобно поджимает губы и отвлекается от переписки, чтобы взглядом произвести пущий эффект. Джисон приносит ему самое большое яблоко из пакета, — предварительно нечаянно разорвав его, — который всегда есть с ним, где бы он ни был, по большой любви к этому фрукту, и Вул забавно откусывает огромный шмат, который почти не помещается в его рот, набирая этой девушке. «Боже, каков дебил», — думает Джисон, и Вул действительно не может поздороваться с ней из-за набитого рта. Младший заливисто, но беззвучно, смеётся, поджимая кулаки к груди, пока в трубке алло-кают. — Алло-алло, да, простите, рот был занят, — Джисон смеётся ещё сильнее, потому что в голове сразу вспыхивает одно нечужое Вулу мужское имя. — Что у вас за предчувствие? — тот отодвигает яблоко от греха подальше. — У тебя, да. Ну, в принципе, ты права, сегодня сложный день. Да, Джисон тут. Передам, — Джисон вытягивается в струнку и вытирает о рабочие штаны, в которые уже давно переоделся, потные ладони, выпачканные в геле. Вул договаривается с девушкой на завтрашний вечер и дожидается, пока она сбросит трубку первой. Снова берётся за яблоко.       — Что сказала?       — А что, булки напряг? Сказала, что ей показалось, что тебе страшно. Я хуй знает.       — А откуда она вообще меня взяла?       — Помнишь Ар-Эма? Он её отец. По-любому он всё про всё ей рассказал, потому что она едет сюда сама в восемнадцать лет, — торопливо пожёвывая яблоко, Вул болтает в воздухе коленями и неотрывно палит на свой пистолет.       — При чём тут я вообще? — младший удручённо оборачивается к двери в кухню, но не спешит уходить.       — Соулка твоя, — насмешливо проговаривает он.       — Мой соулмейт отказался от меня, я уже давно это принял. Относительно давно. Неделя прошла, хотя мне кажется, что вечность.       — Ладно, прости. Но ты же всё-таки не знаешь, чьё имя на его стволе.       — Он уверен, что моё, и я тоже. Тем более, даже не зная имени, я могу точно сказать, что мы истинные, потому что я никогда ни с кем себя так не чувствовал.       — Да может, он просто обаяшка. Я его видел, знаешь, если бы я пропустил мысль, что он мой соул, сам дал бы без совести.       — Юморишь, Чан.       — Согласен, пора заканчивать, — мужчина не попадает огрызком яблока в урну на противоположном конце зала и умилительно смотрит на Джисона.       — Зебал, я всегда за тобой убираю свинарник, — Джисон наклоняется перед стойкой, чтобы рассмотреть масштабы проблемы, как Вул привстаёт на стуле и, притянув его голову к себе, целует в подставленную щёку.       — Ты лучший совладелец, — отведя взгляд игривых глаз, он отпускает Джисона, забирает свою сумку и вылетает из бара. Опешивший Джисон не успевает понять, что произошло, как скрывается в кухне, где прячет холодные ладони в рукава рабочей кофты. Вул смешной и дурной, но больше, конечно, родной, — на него не получается злиться по-настоящему.       После недолгого монолога вслух парень наконец включается в работу и тянет остаток рабочего дня руками по полу. Как бы это странно не звучало, но он волочит его, как мешок тех тряпок, едва переставляя ноги и будучи настолько одезмораленным и сбитым с толку, что почти забывает дописать сверку, пересчитать кассу и разделить заработанные деньги, хотя на данный момент это основная работа. С чего вдруг ему должно быть страшно? Теперь им придётся иметь дело с тем придурком, что хочет переписать имя своего соулмейта. Ийэ беременна, хрен бы побрал человеческий мозг, по пьяни кладущий хуй на адекватность. Минхо… а что Минхо? Он не обещал вернуться, когда уходил в закат, не обещал даже просто навестить Джисона ещё раз когда-нибудь. Он ведь просто клиент. А вообще, даже и не клиент… Он воспользовался их сервисом только для того, чтобы повысить шанс на сохранность своей пушки, а затем просто купил патроны. Их Джисон почему-то не считает за товар. То есть Минхо побывал здесь лишь в качестве проходимца, решившего заглянуть в магазин на краю города, только чтобы узнать, что тут вообще происходит, и какие дела делаются.       Нет, сейчас серьёзно, а если Минхо больше действительно никогда не придёт? Даже пусть на винтовке было имя не Джисона, это уже не кажется таким важным… Тот с особой медлительностью и плавностью движений садится в машину, сверля стеклянным взглядом дыры в лобовом стекле. Незаметно для самого себя окунает подушечки пальцев под мягкий чехол руля, тянет; пальцами ног вжимает педали сцепления и тормоза до упора. Машина отвечает задушенным скрипом, Джисон не замечает и этого.       Я его упустил…       Я его отпустил…       Я его проебал!       И с тем, как оглушительно громко в голове звучит последняя фраза, Джисон от боли опускает веки. Обидно. Обидно дважды, обидно трижды, четырежды. Завести двигатель — приходится; открыть глаза — приходится; вырулить — приходится; и даже ехать полчаса по хорошему покрытию окружной дороги без пробок и попуток в полном спокойствии, тишине и прохладе — приходится. Джисон не думал, что наскребёт на все эти действия силы. Всё, чего он хотел, кроме того, чтобы побыть с Минхо ещё, — это остаться в том моменте, где он закрыл глаза, сидя в своей машине, и словил дзен. Остаться лет так на десять замороженным и спокойным, немыслящим, не ощущающим совершенно ничего. Такие моменты Джисон называет умеротворяющими — от слова «умер» — и считает их приятными. Не работает ни мозг, ни тело, все рецепторы и органы чувств перезагружаются, отдыхают, как перегревшийся компьютер, внезапно оборвавший связь с миром и владельцем.       До дома он добирается полусонным, едва дышащим. Практически все действия выполняются автоматически. Джисон подсознанием понимает, что, если бы не Минхо, его процессор бы не потребовал перезагрузки так скоро. Если бы не Минхо, сегодня он лёг бы спать как всегда к утру, а проснулся бы уже на работе, не осознав, как добрался. Или с таким же успехом и заночевал бы там. Ему не нужно было бы бежать оттуда из-за воспоминаний; знакомых, но фантомных, ощущений. И следующим утром не пришлось бы варить себе кофе два раза, потому что первое сбежало из-за рассеянности. Джисон был неуклюжим и рассеянным и до Минхо, но после Минхо в определённый момент стал просто несносным и только сейчас заметил. Может, он начал задумываться о том, что больше никогда его не увидит, сразу после его последнего визита? Тогда он и начал всё ронять и проёбывать. Может быть. Значит, та самая, сидящая глубоко внутри, часть Джисона, самая слабая и нелюдимая, самая ранимая и нежная, уже тогда начала осознавать это и мешала ему жить ради того, чтобы он весь это понял.       Только зачем? Было бы уместнее наоборот скрыть эти мысли глубже, отложить их подальше, чтобы мучиться меньше. Джисон понимает, к чему он сам ведёт, — ему нужно утешение, этот удар слишком болезненный, чтобы переносить его в одиночку.       — Да, Джи.       — Алло, Чан.       — Да, говори.       — Может, нахуй сегодня смену? Я не могу ничего делать.       — В смысле? Заболел?       — …Да ебать… я и не знаю, как сказать, — вдруг к Джисону приходит мысль, мол,       хотя у Вула проблемы помасштабнее, сегодня он выходит на работу, не пререкаясь, потому что работать нужно. Ему тоже нужно. То, что у Джисона не будет вскоре ребёнка, не освобождает его от обязанностей совладельца и компаньона. — Хотя, какого хуя… Короче, — стоя посреди кухни одетым в белое худи, он прикладывает кулак ко лбу тыльной стороной и быстро глубоко вдыхает от накала внутренней борьбы, — забудь. Я буду.       — Сон-и, если у тебя проблемы, ты можешь сказать мне, что случилось, и остаться дома, — отвечает Вул тем голосом, какой бывает у заботливого старшего брата или хорошего лидера команды, и Джисон сглатывает ком.       — Не, забудь, ничего не случилось, я просто какой-то немощный сегодня с самого утра.       — С работой справишься?       — Да. Справлюсь, куда я денусь?       — Если ты переживаешь за того типа с неправильной гравировкой, то он мой, если не забыл.       — Я помню. Всё Чан, прости, внатуре, просто пролактин хуйнул.       — Ну, бывает, да. Всё, жду на работе.       — Давай.       Вул дожидается, когда Джисон сбросит вызов, чтобы, мало ли, остаться на линии, если он не выдержит и решит всё-таки что-то рассказать; загружает в багажник какие-то коробки с почты. Джисон не решается.       — Чё потерянный такой? — звучит из салона.       — Да есть у меня тут два долбоёба: один отшельник, у которого с эмоциональным доверием проблемы, а второй превращается в размякший кусок говна, когда ловит не судьбоносную любовь.       — А часто такое бывает?       — Не часто, но, слушай, один раз он вкрашился в айдола, а потом месяц делал вид, что работает, потому что был уверен, что её имя бы никогда не оказалось у него на пушке. Плюс ко всему — он запланировал покупку этой пушки на двадцати четырёхлетие, и всё с этим, — тараторит Вул, усаживаясь на водительское место, заводя машину и трогаясь, пока его собеседник хихикает и нервозно старается сделать всё возможное, чтобы букет лилий в его руках не сломался и не рассыпался в пух и прах. — И всё. Ни успокоить его, ни поддержать, блять, просто «…нужно подождать, пока я перебешусь».       — Это ужасно. Твоя пародия, — парень на переднем пассажирском хотел бы       прикрыть смех рукой. — Лучше следи за дорогой.       — За дорогой следи, за бизнесом следи, за Джисоном следи, за будущей мамой следи… Пушка — разорвись просто.       — Ну подожди, ты хочешь сказать, что не ты всё это начал?       — За базаром следи… Я понял.       — Я не говорил такого! — парень смеётся и расслабляется, когда машина выплывает на хорошую дорогу. — Ты хороший, Вул. Если честно, ты ахуенный. Мне тебя… Обидно за тебя.       — Спасибо за поддержку. Мне тоже обидно за себя, и пиздец. Что я делаю не так?.. — с лёгким обречённым выдохом тихо произносит Вул. — Это точно из-за того, что я торгаш оружием.       — Да, конечно, только из-за этого! — на телефон снова поступает звонок. Вул выругивается, мол, всем нужно поговорить со мной с рання пораньше, и перенаправляет вызов в салон. — Слушаю.       — Бан Кристофер Чан?       — Что ж вам так нравится моё имя?!       — А вам оно не нравится? Или вы конфиденциальная личность? — Вул едва сдерживается, чтобы не закрыть лицо ладонями, но берёт себя в руки и отвечает более сдержанно:       — Ваше дело, но я попрошу звать меня Вулом. Если ваше уважение соизволит. Давайте к сути.       — К сути так к сути! Я звоню предупредить, что пожалую к вашей конфиденциальной персоне с подругой — Ким Соджи́.       — Ждём с нетерпением, — собеседник молчит, Вул решает сбросить вызов не попрощавшись. Один хуй, сегодня ещё встретятся.       — Фу, — морщится парень на пассажирском, высказывая всё своё однозначное недовольство, — я бы с ним долго дела не водил. — Вул тяжело вздыхает:       — Как видишь, я не то чтобы дела с ним какие-то вожу. Но он же клиент.       — М-м, клиент всегда прав. Знаешь, по моему опыту, клиент зачастую просто сильно обижен на жизнь или слишком ей рад. Этот, видимо, относится ко второму типу.       — Сто процентов. Рожу его улыбчивую увидишь, ахуеешь. Я бы прикончил его и без заказа, и без гонорара.       — У меня лучше получится. Давай. с гонораром.       — Да иди ты.       ***       Джисон врывается в помещение, едва не разложившись половой тряпкой у порога.       — Блять, кто сделал этот порог таким неожиданным? О? Привет… Вул. Чего так рано? Ты, обычно, первым не приезжаешь, — он сгребает свою сумку под дно, прижимая к рёбрам, как единственную вещь, которая греет его и вообще держит в здравии. Проходя к барной стойке, прислушивается к копошению на кухне и пытается привести мысли в порядок после того, как их всполошил пышный букет лилий, что стоит на за баром и выглядывает в зал самыми красивыми бутонами.       — Здоров, Джи. Это действительно первый вопрос, который ты хочешь мне задать? — Джисон тушуется, поправляя лямки сумки на плече, не знает, как реагировать, но отвечает вполне уверенно:       — Ну да. Ну, букет и букет, — Вул неоднозначно тихонько мычит и выходит из-за стойки, направляясь к выходу на террасу.       — Я рано, потому что нужно было забрать товар, и тот тип с гравировкой позвонил сказать, что придёт не вечером, а ближе к полудню со своей подругой.       — Что за подруга? Та, ради которой он сегодня продолжит разводить скандал по поводу имени соула? — Джисон меняется местами с Вулом, продолжая слушать звуки, доносящиеся из кухни. Дверь закрыта, обзора нет. И ещё слабый запах чего-то вкусного вьётся в воздухе лианами, обволакивая руки.       — Не-а. Я, типа, должен был ахуеть, наверное, когда он сказал её имя, но… Не знаю. Ким Соджи, — Вул произносит её имя с беспечностью в то время, когда в голове Джисона пазл складывается и без его участия.       — Блять, Вул. Ты не выкупил прикола? Не гони беса.       — Не понимаю… В чём подвох? — тот задумывается, теперь окончательно ощущая себя полным идиотом. Если даже Джисон всё понял, то потерял концентрацию не совсем он.       — Ким. Та, которая Дочь Ар-Эма. И этот тип. И он сделает скандал.       До Вула доходит. Выйдя из полнейшей прострации, он опускает веки, и воспоминания о вчерашнем вечере накатывают на Джисона. Всё-таки да, так действительно выглядит полный пиздец. Тот самый, который ты осознаёшь в полной мере только тогда, когда уже безоружен и лишён любых возможностей избежать его, или хотя бы уменьшить нанесённый урон. Или это тот самый урон, который ощущаешь, когда вот-вот утратишь способность ощущать.       — Какая нам с тобой сейчас будет пизда, — констатирует факт старший, открывая глаза. Прочувствовал. Джисон кивает. Не остаётся действительно ничего. Кроме одного. Джисон нехотя протягивает Вулу пыльный рабочий телефон, который достаёт из-под тетрадок и тряпок, годами наслоенных на столе. Тут же только вчера было чисто… — Какая же нам с тобой сейча-ас будет… пизда-а… Алло, — абонент отвечает на вызов незамедлительно, Вул задаёт пару вопросов и на пару вопросов даёт ответ, пока Джисон наблюдает за этим, напрочь отвлёкшись от мыслей о сладком запахе еды и лилиях, судорожно внимая каждому уловленному им слову из динамика. — Да, наготове. Один звонок. Нет, не звонок, подождите, лучше я скажу что-нибудь. Мало ли.       — Разборки с Ар-Эмом?       — И конец нашей с тобой спокойной жизни.       Подойдя к барной стойке вплотную, Вул возвращает телефон и горестно опускается подбородком на сложенные на поверхности руки. В головах у обоих крутится одно весьма яркое слово, но ни один из них не произносит его вслух. Итак понятно. Умирать не хочется, но жить с бойкотом Ар-Эма или, того хуже, с войной против него… Лучше умереть. Джисон, расставив руки по сторонам от локтей Вула, пилит глазами «игру ветра» над входной дверью, пока тот, витая в облаках, качается взад-вперёд, ткнувшись взглядом в барные полки. Минута молчания.       — Нравится букет?       — Да, лилии кайфовые, — сразу отвечает Джисон, быстро, на уровне инстинктов принимая решение поддержать план друга перевести тему.       — Это твои.       — Мои? — ошарашенно показывает на себя пальцем. — Я думал, ты Ийэ сделаешь подарок.       — Да не, нам-то зачем? Мы не в отношениях, да и ухлёстывать друг за другом нам не нужно.       — Но она от тебя беременна.       — Это вообще ничего не значит.       — Подожди, а от кого цветы? И где ты из взял? И кто на кухне?       — Не знаю я, кто на кухне. — Джисон с ещё большим удивлением смотрит на Вула, взяв паузу на раздумья.       — Какого хуя происходит? — он недовольно вскрикивает, срывается с места к кухне, но, дёрнув ручку, обнаруживает, что дверь ещё и замкнута. — Ты серьёзно не знаешь, кто там?       — Не знаю.       — Не верю. Ты бы не сидел на жопе ровно, если бы не знал, что здесь есть кто-то посторонний кроме нас. Кто там?       — Ладно, знаю. Но не скажу, — с повседневной гримасой, на которую постепенно наплывает предательская гаденькая улыбочка, Вул соскальзывает с барной стойки, оборачивается и устремляется к выходу на террасу, пока у Джисона не бомбанула жопа.       Тот не находит себе места, но раз уж выяснилось, что Вул знает личность того, кто сейчас на кухне, то жопа у него всё-таки не взорвётся. Правда, что-то страшно взрывоопасное накапливается в голове, когда Джисон вгрызается взглядом в цветы, носом — в запахи, а ушами — в звуки. Кто-то смело тарахтит посудой, не боясь быть обнаруженным. Кто-то, кто, по всей видимости, умеет готовить. И принёс сюда, точнее, подарил Джисону эти лилии. Не взорвётся, правда, но начитает чесаться. Он пробует постучать в дверь, но никто не отзывается и не открывает, поэтому он стучится ещё раз. На третий раз, когда костяшки наливаются кровью и корочка всё-таки трескается оттого, как сильно Джисон сжимает кулак, доставляя болезненный дискомфорт, щёлкает дверной замок. Не дождавшись, когда дверь откроют, Джисон распахивает её сам. Каким, оказывается, приятным может быть удивление. И какой головокружительной — влюблённость.       Фартук на Минхо белый, а запачканный в зелёный, красный и светло-коричневый. Горчичный. Нет, янтарный. На белом лице тоже какие-то коричневые кляксы, только теперь не янтарные, а цвета тёмного шоколада, практически чёрные оттого, что солнечный свет не ложится на них прямым всепоглощающим лучом. Улыбка цвета смешения тёмно-малинового и медуничного — смазанного фиолетового. В общем… что-то неземной красоты. И иссиня-чёрная чёлка, раздельными прядями уверенно окружающая лоснящийся от кухонной жары лоб. Говорить не получается, остаётся только стоять, врастая в пол, и влюблённо безоружно пялиться в этот омут. Минхо, наверное, тоже так думает. Не полностью так, но он тоже предпочитает ничего не произносить. Только вытирает чистые мокрые пальцы полотенцем, вешает его и фартук на крючки у рабочей поверхности и, переставив сковороду с плиты на разделочную доску; доверху наполненную чем-то съестным и горячим, подходит ближе, теперь начиная разговор.       — Привет, я Ли Минхо. Давай дружить? — протягивает руку. Странно ведёт себя этот парень, слишком непонятно, но что уж, на рукопожатие приходится ответить. Он хочет начать всё сначала?       — Хан Джисон. На фамилию матери.       — Та, что Хан Аёнг?       — Она самая.       — Знаю такую, прекрасный преподаватель. Физико-математические науки, да? Я по её книгам учился.       — Ты тут забыл что-то? — Минхо сводит брови и смотрит на Джисона как на придурка. Да, забыл.       — Мимо проходил, голодный был, с леса шёл, — кивает, поджимая губы, — решил заскочить, перекусить. Мне бы никто не приготовил, поэтому пришлось самому тут вытанцовывать.       — Меня бы тогда подождал. Я мог бы… что-нибудь заварганить.       — Окей, действительно, — Минхо смеётся: реакция младшего на него восхитительна и обворожительна. Это сладкое едва уловимое смущение, плавное удивление и полное принятие так ему нравятся. — У тебя же нет аллергии на лилии?       — Я не знаю. У меня никогда не было лилий.       — Ну вот и проверим.       — Это твои?       — Это твои, дубина. Я их тебе принёс.       — О… Спасибо, — Минхо выводит Джисона из дверного проёма, не отпустив руку. Вне кухни воздух кажется холодным и сухим. Рука старшего кажется незнакомой и маленькой, но крепкой. Вул возвращается в зал с канцелярским ножом, кивает Минхо и продолжает открывать коробки, башнями расставленные на полу ближе к уборной и новому стеллажу со всякой мелочью и больше ненужными вещами.       — Пойдём покурим?       Кивнув, Джисон снова следует за Минхо. Когда тот уже выходит из помещения, он аккуратно забирает руку, резко обращает лицо в сторону Вула и шепчет:       — Чан, что за подстава?! — Минхо вытаскивает его на улицу раньше, чем Вул успевает прекратить смеяться и что-либо отвечает, поэтому Джисону остаётся только надеяться на то, что всё это не сон, и на то, что его сейчас не убьют. Из лопнувшей корочки раны на костяшке по безымянному пальцу правой руки всё ещё скатываются маленькие капли крови, но в рукопашку против прицельного снайперского выстрела янтарных глаз вряд ли можно выстоять.       ***             Последняя коробка. Пока голубки воркуют, не без подачки Вула, естественно, тот работает не покладая рук. Одна полка стеллажа уже полностью забита разномастными оружейными безделушками и деталями, которые скоро снова отправятся на почту, только уже поодиночке и разным людям. На полу снова бардак, где-то, кажется, даже почти в том же месте, опять красуется глянцевыми боками масляная клякса, которую Джисон снова будет отмывать с боем и потерями добрую неделю. Специально для этого Вул закупил парочку средств для уборки, мощный антижир, отбеливатель и другие моющие. А ещё железную щётку на самый всякий случай. Вытерев пот со лба, Вул принимается за разборку пустых коробок, но от дела его прерывает «игра ветра», звякнувшая достаточно неожиданно для того, чтобы испугать его. Не то чтобы он пугался таких простых вещей, но сегодня ему предстоит контактировать с не весьма приятным клиентом, и он зацикливается на этом слишком сильно.       — Здравствуйте, Бан Чан. Прошу прощения, Вул. Или как вы мне говорили? — громогласно произносит, входя, тот самый клиент, и Вул незаметно для него закатывает глаза до головной боли, выравнивая застывшую в положении «раком» спину.       — Здравствуйте, уважаемый, мы очень рады видеть вас в этот приятный солнечный летний день. Прошу, проходите, осматривайтесь и не чувствуйте себя как дома.       — Как вы доброжелательны к своим клиентам.       — Приходится, сами понимаете.       — Вул — Ким Соджи, Соджи — Вул или, как, по-видимому, не принято в народе, Бан Кристофер Чан.       — Я прошу вас, не распространяйте моё имя. Мы серьёзные люди, вы тоже — как вы не понимаете, ну? — не в силах больше выдерживать на уровне этот слащаво-приторный говнопомазанный тон, Вул настаивает на своём, также не желая подставлять свою жопу хорошему дружочку дочери Ар-Эма. Соблюдает субординацию, но как же он хочет врезать ему. Как же хочет…       — Я не сделал ничего противозаконного и противоестественного.       — Всё-таки, на будущее, не делайте так. Если вы меня так не любите, то кроме меня тут есть ещё мой совладелец, которому вы этим самым тоже сделаете плохо. Никому из нас не нужны проблемы, — как у маленького ребёнка выпрашивает, ей-богу. — Я позову его, а вы пока осматривайтесь.       — Вул, одна просьба, — взывает девушка. Она поприятнее и посерьёзнее — сразу видно. Вул выдыхает с облегчением: может, хоть она после этого разговора сможет вставить ему мозги. — Побыстрее. Я не могу задерживаться.       — Сделаем, — он ретируется, краем глаза замечая движение женской руки и подскрюченную позу этого полудурка. Злорадно усмехнувшись, он утверждается в своих мыслях. — Джисон! За Бэном!       — Да, капитан! — отвечают сразу же, что тоже его радует. Неестественно радостный и улыбчивый Джисон проскальзывает в зал за ним, с гримасой удовлетворения тотчас забирая девушку и ведя к барной стойке. Разговор им предстоит короткий, но разбираться с бумагами придётся подольше. Хотя, Вул не уверен, что дочь Ар-Эма в принципе может куда-либо опоздать. Влиятельные люди так-то. Настаёт очередь того парня. Иисус, Вул стремается его больше, чем Соджи.       Парень хочет что-то маленькое, но увесистое. По его словам, пропажа тяжёлого оружия ощущается незамедлительно, а остальное можно опустить. Действительно, если ты не будешь брать его с собой каждый день и пользоваться им практически постоянно, то опустить можно почти все важные и не очень критерии характеристики. Немного поиграться раз в год можно и с тем, что стóит дешевле, приносит дискомфорт в работе, а стреляет. Он хочет ощущать его в руке. Так уж и быть, Вул предлагает ему посмотреть «Пустынного орла». Парень крутит пистолет в руке, пока продавец незаинтересованно разглядывает глубокие царапины на полке стеллажа. На короткое: «Пробуем?» — он кивает. В «примерочной» как всегда жутко и муторно, а мишени светят дырами. Парень просит их не менять, пока поправляет наушники и очки, и кто Вул такой, чтобы перечить клиенту? Чертовски странный тип этот… Кстати, он за всё время и не представился. Вулу не особо и интересно. Он промахивается пару раз, попадая в стену. Вул говорит ему о мушке и целике, и всё-таки он пару раз попадает по краям мишени. Короче, просто неприятный тип.       — Беру, — наконец он выносит вердикт.       — Скажите честно, вы хотите приобрести оружие чисто ради имени?       — Нет, я стрелять хочу. Имя это так, приятный бонус.       — Лет вам сколько? — первый вопрос, необходимый для заполнения бумаг.       — Двадцать шесть.       — Паспорт?       — А зачем вам паспорт?       — Удостовериться… в… Господи, мне нужен ваш паспорт без вопросов и выяснений, — парень неожиданно склоняется над барной стойкой, отодвигая коробку с бархатной подушкой, и особо низким голосом говорит:       — Вам же не нужны были проблемы, — наверное, намекает на что-то. Вул не в том настроении, чтобы думать о каких-то законах и всяком таком, ему просто нужно прямо сейчас отдать этому парню чёртов пистолет, из которого он выстрелит ещё максимум два раза в глухом лесу или пустынном поле; отпустить его и больше никогда не видеть, не слышать, не знать.       — И действительно. Так, двадцать шесть. Имя, я так понимаю, ваша конфиденциальная информация, — процедив это с особыми ударениями, Вул заглядывает незнакомцу в глаза и получает в ответ самую сладкую и самую ядовитую улыбку из всех, что он видел. — Хорошо, прекрасно. Значит, сегодня же вам позвонят, навестят вас самые отдалённые от простого люда лица, самые что ни на есть надёжные представители коалиции соулмейтизма и уточнят некоторые ваши данные, которым вы будете обязаны их предоставить. Из того, что я сказал, вам всё ясно?       — Да, а теперь ближе к делу.       — Подписывайте, — Вул протягивает ему бумаги и ручку, которые тот принимает с особой осторожностью и внимательностью, обычно не свойственными таким… людям.       — Всё?       — Что «всё»?       — Имя уже есть?       — Да, вы можете прямо сейчас сорвать плёнку, — кивнув, Вул возвращает коробку назад, кладёт пистолет на другой бок и пододвигает к парню.       — А вы можете это сделать? Я нервничаю. Пусть лучше пистолет будет в этот момент не в моих руках, — такая просьба иногда поступает и впрямь. Особо нервные или просто впечатлительные люди не хотят нечаянно нажать на спусковой крючок, если сильно обрадуются. Или не хотят выронить оружие из рук и поцарапать, дорогое, — особенно те, что приходят парами и боятся обнаружить не то имя. Или те, которые не понимают, что разряженный пистолет без магазина, ещё лежащий в коробке вообще не опасен. Или, наверное, люди, которые, как этот парень, не хотят неожиданно швырнуть оружие в стену, если увидят «неподходящее» имя. Вул, коротко незаметно вздыхая, пальцами хватается за край плёнки. Гримаса на лице парня принимает выражение скуки, он ставит руку на локоть и опускает голову на ладонь, но то, как он придвигается ближе, выдаёт заинтересованность.       — Сейчас?       — Да, — Вул снимает плёнку и опускает взгляд. Никакой бурной реакции, разочарований, оваций, возгласов, вообще ничего, кроме замеченной краем глаза полуулыбки, которая всё растёт. Гравировка изящная, линии тонкие, глубокие, затемнённые. Текст не пышный, как бывает обычно, не заурядный — простой курсив со слегка удлинёнными штрихами к свободным концам. И имя. — Кто там, кто там?       –!       — Неужели… Бан Кристофер Чан? Ой-ой-ой, конфиденциальность нарушена. И пиздец.       — …Как искусно ты блефовал, чёрт помазанный, — Вул всё не поднимает взгляд, а улыбка на лице растёт. Можно же так. Всё в голове становится на места: он пришёл приобрести оружие, увидел пистолет Вула и узнал своё имя, начал разыгрывать клоунаду; чтобы тот не выпытал из него имя, прикрылся Соджи, и продолжил играть в недоумков. Тихо ахуевая, Вул стесняет себя руками и опускает на раскрытые ладони лицо, чтобы не рыдать вот так. Парень заходит за стойку.       — Спасибо за комплимент. Это было не слишком жёстко? В какой-то момент мне показалось, что ты меня ненавидишь, — он аккуратно оборачивает Вула к себе и обнимает, подсматривая за ладони. — Можно теперь звать вас Чаном, Бан Кристофер Чан? — тот кивает. Кивает и не может успокоиться, открывает лицо лишь для того, чтобы ткнуться им в плечо парня и позволить себе повиснуть на нём, как на тремпеле.       — Это было ахуенно, — шелестит он.       — Супер. Отлегло.       — Сынмин. Ким Сынмин, — шепчет Вул, наконец обретя своего соулмейта. То, что говорится в книгах о бесконечном счастье и бьющей фонтаном любви при первой встрече двух частей одного сердца, — наполовину брехня. Вул понимает теперь, что это не опишешь словами. И этим чувствам названия нет, каждому по отдельности. Есть слово «любовь», вот и всё. Те, кто её не ощутил, не поймёт никаких определений.       — Поцелуемся? — подкалывает Сынмин, вдыхая запах его волос. Вул отвечает смешком и слабым ударом под лопатку.       — Я тебя пристрелю сейчас.       — А я ведь только обрёл своё счастье.       — Пристрелю, отвечаю.       — Чан-и, смилуйся над больным полудурком…       Смех привлекает Минхо и Джисона, уже везде ходящих за руку. Второй встаёт столбом на пороге, преграждая путь, когда видит плачущего и смеющегося от радости Вула и спокойного и счастливого самого отбитого в мире парня. Минхо всё-таки поднимается на порог, чтобы тоже хоть что-нибудь рассмотреть, держась за плечо младшего.       — О, Сынмо, здоров, — трое парней оборачиваются к нему. — Что?.. — и начинается что-то страшное. Все знают, что Минхо не составит труда прямо сейчас убить их всех и замести за собой следы, но первым бесстрашно развязывает войну Бан Чан, неожиданно взвыв в потолок и понёсшись к тому, крича: «Ты же знал о Сынмине! Почему ты ничего мне не сказал?!» — и получая в ответ: «Так это я его сюда и заманил, баран!» — в неловком кулачном бою. После драки Чан звонит с того пыльного телефона и отклонят тревогу, объясняясь парой нелепых скомканных слов. В любом случае, теперь те «потусторонние» силы на другом конце провода знают об одном прибабаханном соулмейте и его способах знакомства.       ***       Бизнес не стоит на месте. Бан Чан открывает второй магазин в другом городе, привлекая новых сотрудников, параллельно работая здесь с Джисоном. Минхо постепенно набивает им клиентуру на службе, а Сынмин, в качестве сына Ар-Эма, и родного брата Ким Соджи, обеспечивает всё дело защитой по всем фронтам. Ийэ рожает, не сошедшись заново с соулмейтом. Минхо и Джисон принимают решение усыновить ребёнка, тем самым очень сильно угождая молодой девушке. Она в свою очередь тоже помогает парням с рекламой и остаётся хорошей подругой семейств, также параллельно раскручивая собственный модельный бизнес. Скоро Минхо выходит на пенсию и становится военным инструктором на полставки, а Джисон и неоднозначно названная в честь приёмных родителей Лион наконец-то получают своё долгожданное: «Теперь я могу проводить больше времени с доченькой». Чан делает Сынмину предложение. Тот принимает его, и уже вскоре они играют свадьбу, наплевав на регистрацию брака. На праздник съезжаются люди со всей Кореи и мира — кто-то ради праздника откладывает или вовсе отменяет отпуск. После всех пережитых неприятностей и проблем жизнь продолжается, приобретая своеобразную лёгкость.