IN A SKY FULL OF STARS, I SEE YOU

Дазай сейчас не в лучшем состоянии. Он влетает в вашу квартиру как ураган, даже ваш швейцар не осмелился ничего сказать ему по пути. Он промок и замерз, в голове у него сумбур; он не может унять дрожь, как ни старается. Бинты на его запястье истрепались, а прохладный воздух из кондиционера вашей квартиры, обдувающий его обнаженную кожу, вызывает у него неприятные мурашки по телу. Когда он врывается в ванную, то чуть не спотыкается о собственные ноги, радуясь, что тебя там нет и ты не увидишь, как начнется то, что, как он знает, будет неприятным эпизодом. Он даже не знает, что послужило причиной этого. Воздух, поступающий в его легкие, кажется разреженным и тяжелым , как будто он находится на горной вершине, а не в уютной квартире. Его пальцы теребят пуговицу на рубашке, когда он опускается на колени в твоей ванной, роясь в шкафчике в поисках своих бинтов - ему нужно заменить те, что промокли, а затем ему нужно уйти, потому что он думает, что скорее умрет, чем позволит тебе увидеть его таким. У него все кружится перед глазами, когда он разматывает бинты на предплечье, прислоняясь плечом к шкафу и пытаясь удержаться на ногах. Его пальцы холодные и неуклюжие, он с трудом оборачивает свежие бинты вокруг израненной кожи, едва может дышать. Он запрокидывает голову, пытаясь заставить себя набрать побольше воздуха в легкие, но это так трудно. Блядь. Он подтягивает колени к груди, пытаясь успокоиться, упирается лбом в колени и медленно раскачивается взад-вперед. Дышать. Дышать. Дышать. Ему нужно сосредоточиться — в течение десяти минут ему нужно сосредоточиться. Он не может позволить тебе видеть его в таком состоянии, не может выйти из квартиры, когда у него расходятся бинты; ему нужно обработать левую руку, и тогда он сможет выползти из твоей квартиры, броситься обратно к транспортному контейнеру и пережить худшее в одиночку, без твоего вмешательства. Но когда он разматывает бинты с левой руки и начинает перевязывать ее свежими бинтами, он обнаруживает, что у него сдавило грудь, потому что он не хочет возвращаться к транспортному контейнеру. Мысль о том, что он не сможет свернуться калачиком на мягких простынях кровати в твоей комнате для гостей, заставляет желудок Дазая скручиваться, и он просыпается в холоде и одиночестве на металлическом полу транспортного контейнера… от одной этой мысли вся его душа сжимается в комок. Может, я просто запру дверь, - в отчаянии думает он. Он может запереть дверь в спальню для гостей и не пустить тебя, пока все не закончится. Он будет лежать в постели несколько дней, пока не сможет заставить себя вылезти из-под одеяла, а потом будет делать вид, что ничего не произошло, уклоняться от всех твоих вопросов и отмахиваться от твоих опасений, пока ты не разочаруешься и не перестанешь ему их задавать. Да, думает он, это могло бы сработать. Это могло бы сработать, и это значит, что ему не пришлось бы возвращаться в этот холодный, сырой, неуютный контейнер. Нет, он понимает, что это не сработает, потому что ты - это ты, и ты удручающе наблюдательна, у тебя острый ум, который может посоперничать с его собственным. Более того, ты, кажется, действительно заботишься о нем по какой-то причине. Ты, вероятно, не оставите его там гнить, когда поймете, что он даже не выходит поесть, и это просто не сработает, потому что он не хочет, чтобы ты видела его таким. Он не хочет, чтобы ты видел его слабым. Не хочет набрасываться на тебя, пока он слишком поглощен своими мыслями, чтобы контролировать себя. Не хочет потерять своего единственного друга. Не в первый раз Дазай жалеет, что он не был кем-то другим в этом мире, жалеет, что ему приходилось постоянно воевать с собственным разумом, жалеет, что он не был нормальным. Он так старался сохранить этот фасад рядом с тобой, даже если в глубине души знал, что ты знаешь, что это всего лишь видимость. Он был так осторожен, так педантичен в своих попытках вести себя так, как, по его мнению, вел бы себя обычный шестнадцатилетний подросток, и теперь все это пойдет прахом, потому что , что? Нет, он не может этого допустить. Он должен уйти отсюда до того, как ты вернешься домой. Он даже не понимает, как это произошло. Обычно он чувствует приближение приступа депрессии за милю — он уже настолько привык к ним, что они не могут вот так незаметно подкрасться к нему. Предательские знаки всегда бросаются в глаза, всегда всепоглощающие; он не может игнорировать то, как темнота сгущается в уголках его зрения, как его грудь наполняется неописуемой тяжестью, как его ноги прирастают к земле, и он пытается даже просто волочить их по земле. Он не мог пропустить все это, он не знает, как ему удалось сделать это на этот раз. Его ногти скребут по полу, когда он поднимается на ноги, после того как подтягивает край повязки, чтобы удержать ее на месте. Даже на это уходит неимоверное количество энергии, его ресницы трепещут, когда он пытается собраться с силами для прогулки по городу. Он выходит в твой коридор, еще раз глубоко вдыхает знакомый воздух квартиры, пытаясь насладиться им, прежде чем уйдет, чтобы пережить адские дни на холодном полу транспортного контейнера, в котором он раньше жил. И затем- А потом двери лифта, ведущего в твою квартиру, открываются, и выходишь ты. Губы Дазая приоткрываются от ужаса — он даже не может броситься в свою спальню, потому что для этого ему пришлось бы пройти мимо тебя. Его разум лихорадочно соображает, пока он пытается сообразить, что делать, но это похоже на то, как если бы он брел по пояс в воде, его мысли медленные, вялые и глупые - он чувствует себя как Чуя — и он отчаянно пытается замаскировать свою внутреннюю борьбу улыбкой, заставляя свое лицо сиять при виде тебя. Он может притвориться, он может притвориться, а потом найти предлог, чтобы уйти, и тогда- Ты проходишь мимо него. Ты проходишь мимо него. Это так сильно пугает Дазая, что он застывает на месте и поворачивает голову, чтобы проследить за тобой, когда ты проходишь мимо него и садишься прямо на диван. На твоем лице пустое выражение, отстраненное, нечитаемое и слишком хорошо знакомое Дазаю — то, что он видит в зеркале каждый вечер, то, чего он никогда не видел на тебе. Он понимает, что это его шанс. Он может выйти к лифту, из которого ты только что вышла, и скрыться, прежде чем ыы заметишь его присутствие, но… его взгляд задерживается на том, как ты неподвижно сидишь на диване, уставившись в черный экран телевизора, сложив руки на коленях, настолько погруженная в свои мысли, что, казалось бы, не замечаешь окружающего. Вместо того чтобы направиться к лифту, он направляется к тебе и обнаруживает, что чинно сидит на диване рядом с тобой. Он искоса смотрит на тебя, не зная, что сказать, а затем снова опускает взгляд на свои колени. Ты даже не замечаешь его присутствия. Наконец, он прочищает горло и спрашивает: — Где ты была? — На задании , - говоришь ты ровным голосом, по-прежнему не глядя на него. —Нужно было получить информацию. — А... Дазай никогда раньше не чувствовал себя неловко в твоем присутствии, но сейчас он чувствует себя неуютно, потому что просто не знает, что сказать, когда ты в таком состоянии. Часть его все еще хочет сбежать, но ты бы не убежала, если бы это был он, и что-то не укладывается у него в голове из-за этого. Он смотрит на тебя, и его взгляд натыкается на бесцветные отметины на твоих запястьях и предплечьях. Он останавливается, нерешительно протягивает руку, чтобы схватить тебя за запястье — твоя кожа под его пальцами нежная, и от подушечек его пальцев вверх по руке пробегает искра. Ты не отстраняешься, когда он осторожно кладет твою руку к себе на колени и хмурится, увидев на твоей фарфоровой коже синяки. — Кто это сделал? - тихо спрашивает он, сжимая челюсти. - Кто... — Это не имеет значения, - говоришь ты ему. Дазай пристально смотрит на тебя, стараясь не сжимать сильнее твою руку. — Ты ранена, это имеет значение. Скажи... — Это не имеет значения, - говоришь ты, на этот раз более резким голосом. — Прекрати, Дазай. Дазай запинается от твоего тона — ты никогда раньше так с ним не разговаривала. Он не отпускает твое запястье, но опускает взгляд, не зная, что делать. Ему это не нравится. С каждой секундой ему становится все более неуютно. Ему не нравится ощущение стеснения в груди. Ему не нравится видеть тебя такой. Ему не нравится, что он понятия не имеет, как к этому подступиться. Ему не нравится, что он не знает, как тебе помочь. Ему не нравится, что он хочет тебе помочь. Ему все это не нравится. Дазай смотрит на твою руку. Она все еще лежит у него на коленях, ты не притянула ее к себе. Ты снова смотришь перед собой, тебе грустно, и он чувствует себя немного потерянным. И Дазай никогда не чувствует себя потерянным, он всегда знает, что делать, но сейчас он не знает, когда это имеет значение. Он может найти выход из любой ситуации, строит планы, как выиграть любую битву, но он не знает, как исправить твоё состояние. — Я... Дазай даже не заканчивает то, что собирался сказать. Честно говоря, он даже не знает, что собирался сказать. Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на тебя, чувствуя себя все более беспомощным, и даже не замечает, как темные когти, которые угрожали разорвать его на части, начинают медленно разжиматься, не замечает, как пустота в его груди начинает исчезать по мере того, как он все больше сосредотачивается на том, чтобы помочь тебе. Как ты ему помогаешь? Иногда ты сидишь рядом с ним, когда он начинает погружаться в свои мысли. Ты стараешься вести себя непринужденно, чтобы не казалось, что ты нависла над ним. Он думает, это потому, что ты знаешь, что он станет ещё более закрытым и начнет защищаться, если узнает, что ты медлишь, потому что беспокоишься об этом, но Дазай знает, он просто притворяется, что это не так, потому что все кажется менее болезненным и одиноким, когда ты рядом, даже если он не понимает почему. А потом, в тот первый раз- В первый раз. — Крыша! - Внезапно громко произносит Дазай, вскакивая на ноги. Ты поворачиваешь голову, чтобы посмотреть на него снизу вверх, в твоих глазах мелькает любопытство, и Дазай наклоняется, хватает тебя за руку и поднимает на ноги. Он дергает тебя так сильно, что ты натыкаешься прямо на него, но Дазай невозмутим и тащит тебя вперед, к лифту. — Мы идем на крышу! — Х-хорошо?” Дазаю не нужно оглядываться, чтобы увидеть твое замешательство, но теперь он сосредоточен только на руки к крыше. Он нетерпеливо переступает с ноги на ногу, ожидая, пока лифт поднимется, и смотрит, как цифры на табло увеличиваются. Его пальцы сплетены с твоими, он крепче сжимает твою миниатюрную ладошку, нетерпеливо взмахивая вашими соединенными руками. Ты ничего не говоришь, и это еще одно доказательство того, что ты, должно быть, сейчас в своем уме. Обычно именно ты ведешь с ним беседу, пока не заставишь его заговорить о чем-то, о чем он может болтать без умолку, тогда ты просто сидишь и слушаешь, но именно ты всегда начинаешь разговор. Когда лифт подъезжает к твоему этажу и он вталкивает тебя в кабину вместе с собой, он не может сдержать улыбки на губах, гордясь собой за то, что придумал, что с тобой делать. Ты нашла его на крыше в ту ночь, когда он чуть не прыгнул, ты уложила его рядом с собой на одеяло, и вы вдвоем провели ночь, любуясь звездами. Ты показала ему свои любимые созвездия и рассказала историю, стоящую за ними. Кассиопея, тщеславная царица в греческой мифологии, разгневавшая Бога морей; Андромеда, принцесса, принесенная в жертву из-за высокомерия своей матери, и Персей, герой, спасший ее. Ты сказала ему, что однажды хочешь узнать истории, стоящие за всеми созвездиями, но у тебя совсем не было времени разобраться в них. Ты казалась расстроенной из—за этого - расстроенной из-за того, что не могла узнать об звёздах больше, расстроенной из-за того, что у тебя, вероятно, никогда не будет на это времени, учитывая, насколько ты постоянно занята делами мафии. Ты занята даже больше, чем Дазай который в большинстве случаев, всегда на свободе и шатается где попало. Итак, Дазай выучил их все — запомнил все восемьдесят восемь их положений на небе, выучил истории слово в слово, изучил историю, стоящую за этими историями, чтобы он мог показать тебе полную картину ночного неба. Он подумал, что, может быть, однажды он снова окажется с тобой на крыше и сможет похвастаться своими новообретенными знаниями. Ты была бы впечатлена, тебе просто пришлось бы признать, что он лучше Чуи, потому что он пытался заставить тебя признать это с самого первого дня, но ты до сих пор не произнесла эти слова вслух. Он думает, что, возможно, это также сделает тебя счастливой, но он определенно больше озабочен тем, чтобы заставить тебя вслух признать, что тебе лучше с ним чем с Чуей, чтобы он мог выглядеть втвоих глазах лучше чем другой раздражающий рыжеволосый парень. Он вводит код доступа на крышу — он чувствует на себе ваш прищуренный и подозрительный взгляд, потому что он не должен знать код доступа на крышу. Он одаривает вас милой улыбкой, оплакивая тот факт, что вам снова придется менять код, и ему придется проходить через процесс выяснения его заново. Лифту требуется всего несколько мгновений, чтобы добраться до крыши, и Дазай тут же выбегает в прохладную ночь, увлекая тебя за собой. Его взгляд мечется по сторонам, пока не останавливается на том месте, где вы расстелили толстое одеяло под навесом, и он, наконец, отпускает вашу руку, чтобы поднять его и расстелить в центре крыши. Он тут же плюхается на пол и жестом приглашает тебя присоединиться к нему. Когда ты садишься, ты сидишь так близко к нему, что ваши бедра соприкасаются, и это заставляет щеки Дазая немного вспыхнуть, так что он рад, что темнота скрывает это. Он ложится на одеяло и смотрит в небо, ты следуешь за ним, и ровное сердцебиение Дазая замедляется, когда он понимает, что ваши пальцы соприкасаются — он мог бы снова схватить тебя за руку, если бы захотел, ему потребовалось бы лишь слегка пошевелить рукой, чтобы просунуть пальцы между ними. Но он не может заставить себя прийти в себя сейчас без предлога затащить тебя куда-нибудь, чтобы ты помочь вам. Итак, вы двое просто лежите, прижавшись плечами друг к другу, касаясь друг друга пальцами, сердце Дазая гулко бьется в груди, а во рту пересыхает, и все планы рассказать тебе истории о созвездиях на небосводе рушатся, потому что внезапно все звезды стали выглядеть одинаково. Вся его практика точно определять их исчезла, он слишком остро ощущает, как ты соприкасаешься с ним кожей, как вы близки, как глупо он будет выглядеть, если ошибется. — Это созвездие называют.. - наконец выпаливает он, поднимая руку и указывая на одного из первых, кого он может узнать. — Это Лебедь. Есть много историй, но я думаю, что тебе больше всего понравится римская. В основном это история о Фаэтоне — он был сыном Бога Солнца, и он хотел прокатиться на солнечной колеснице один день, но не смог ею управлять. Зевсу пришлось разрушить ее, пока он был в ней, и это убило Фаэтона, колесница упала в реку. Лебедь был любовником Фаэтона, он несколько недель нырял в реку, чтобы собрать все кости Фаэтона и достойно похоронить его. Боги были так тронуты его преданностью, что превратили его в лебедя и поместили среди звезд. Все то театральное повествование, которое, как он думал, он сможет тебе преподнести, давно ушло в прошлое. Его слова короткие и отрывистые, неуклюжие, он говорит так бессвязно, что больно слушать самому. Он с трудом сглатывает, когда слышит, как ты поворачиваешься, чтобы посмотреть на него, и неуклюже пытается найти другое созвездие, прежде чем ты успеваешь что-либо сказать. — Это Дракон, - говорит он, указывая на одно из созвездий, которое, как он знает, находится рядом с Лебедем, и его сердцебиение успокаивается, когда он медленно начинает определять местоположение каждого из созвездий. — Это еще одна книга с кучей историй, но я думаю, что наиболее подходящей является та, которая связана с двенадцатью подвигами Геракла - Геракл находится прямо рядом с Драконом, видите, он прямо здесь. Дракона звали Ладон, он охранял золотые яблоки в саду Гесперид... По мере того, как он продолжает говорить, его голос становится более оживленным, он переходит от созвездия к созвездию, и каждая история перетекает в следующую. Он рассказывает вам о каждом из двенадцати подвигов Геракла, прежде чем перейти к мифу о Большой и Малой Медведице. Он говорит так много, что его голос начинает становиться хриплым, но он прочищает горло и проталкивается сквозь него. В конце "Истории о близнецах-близнецах Касторе и Поллуксе" Дазай, наконец, осмеливается взглянуть на тебя. На твоих губах нежная улыбка, а глаза прикрыты, что дает понять, что ты вот-вот заснешь. Все напряжение и опустошенность на твоем лице исчезли, ты выглядишь привлекательной и неземной в лунных лучах — настолько, что Дазай запинается при переходе к истории Ориона. Ты красивее любой звезды на небе, очаровательнее любой из восьмидесяти восьми сказок, которые он выучил для тебя. Твои ресницы трепещут, прежде чем ты поднимаешь на него глаза, усталые, сонные и такие полные эмоций, что Дазая перехватывает дыхание при виде этого. Ты ничего не говоришь, тебе и не нужно, Дазай думает, что твои глаза говорят сами за себя. Он наблюдает, как они, наконец, закрываются, твоя голова склоняется набок, и ты засыпаешь рядом с ним. Он чувствует, как твой лоб касается его плеча, но более того, он чувствует, как твои пальцы скользят между его пальцами, свободно сжимая его руку, когда твое дыхание выравнивается. Слова следующей истории застывают у него в горле, в груди нарастают эмоции, которых Дазай никогда раньше не испытывал. Когда его пальцы чуть-чуть сжимаются вокруг твоих, и он поворачивается, чтобы увидеть умиротворенное выражение твоего лица. Он забывает обо всех историях и мыслях что крутились у него в голове , довольствуясь тем, что просто наслаждается твоим присутствием, зная, что он - причина твоей улыбки сегодня вечером.