Телефончик

      На некоторое время пришлось забыть про свою интернет-популярность. Подразнив людей совместным концертом с Гречкиным, фотографией с Разумовским и теми снимками, которые сделали сами подписчики, спалив их на Патриках и у думы, когда они дрались или курили, Олег собрал полный зал в Питере, отвел концерт с блеском, а, когда отдал организатору микрофон, четко решил уйти в учебу. Он прогуливает уже второй месяц, а ведь обязан хорошо учиться. Так настало затишье, которое стало для людей загадочным. А Олег не знал, что говорить, чтобы убрать этот флер. Что бы они не сказали, люди уже давно все придумали и поняли за них. Молчал Сережа, молчал и Олег, а тем временем между ними молчания не было совершенно. Больше не было пауз, которые казались напряженными, больше не было мелочей, которыми хотелось бы заполнить пустоту, тишину между ними. Это было для Сережи непривычно, ново... Он впервые не беспокоился о том, что между ним и другим человеком, не думал о том, что пауза станет вечной, не размышлял, когда это всё закончится и не боялся того, что это случится. Наивно полагал, что не случится... Но не говорил об этом своему психотерапевту.       А рассказать было, о чем. Во-первых, Сережа о таблетках вспомнил только тогда, когда ему написал сам врач, напомнив о них. Он выпил от силы штуки три, из-за чего спал, как труп, поднимался очень тяжело и в итоге метался между тем, чтобы продолжить прием и не начинать больше, ведь они уменьшали его трудоспособность. Повышал ее сон, который стал спокойнее... Там, в Сити, когда он уснул в одном доме с Олегом, он был спокоен и счастлив. Он не переживал, что его этот человек вдруг решит задушить его подушкой... Совсем ни о чем не переживал, заснув без таблеток и тревог, и не просыпался ни разу. Вернувшись домой, он спал так же спокойно. Оставалась только тревога перед презентациями, но Сергей знал ее, знал, как с ней справляться. Он боялся иногда того, что паническая атака снова подкрадется к нему в ненужный момент, но это случилось лишь единожды. Так что Сергей должен был поделиться таким своим успехом. И другим: он влюбился, но, кажется, это сейчас точно по-настоящему. Только снова безответно, но ему уже стало смешно от такой нелепой привычки, а потому он не думал сделать ни шагу в сторону Олега, не думал прощупывать его ориентацию или намекать на что-то. Олег точно натурал, такие, как он, всегда ими оказываются. Сережа боялся, что намеки или шутки вскроют, что Волков к меньшинствам не так уж терпим, и придется попрощаться с их дружбой, а потому был исключительно аккуратен в своих действиях. Волчонок хорошенький, даже не кусачий, только рычащий...       В-третьих, надо бы похвастаться, что Сережа выходил в люди. Был на концерте впервые за много лет, был в театре, смотрел кино не в одиночестве, ел домашнюю еду, слушал новую музыку... Да, было, чем удивить. Но Разумовский не торопился на прием, как бы его не зазывали... Только понимая, что убегает от лечения вновь после того, как встретил малейшие улучшения, согласился. Через неделю.       Через неделю после последнего концерта Олегу нужно было снимать гипс. Ему сделали новый рентген, после которого оказалось, что перелом сросся неправильно и руку нужно повторно ломать, чтобы восстановить. Гипс наложили снова и велели на руку никакую нагрузку не оказывать до дня операции. Олег вздохнул. Ему до дня операции еще нельзя будет пить, а он же ради того закрыл все накопленные долги по учебе — надо отметить! Еще у него был план, маленький и связанный с Сережей. Как-то тот в переписке, еще в самом начале, сказал, что хотел бы пышек поесть, прогуляться каким-нибудь осенним деньком, да только времени у него нет и компании. Намеком это не казалось. По крайней мере тогда это признание таковым быть не могло: они же были друг другу совсем уж никто, так, случайно списавшиеся на всю ночь люди, зацепившиеся языком просто так. Но если это не было намеком со стороны Сережи, то со стороны Олега тоже не он, а прямое предложение:       Олег Волков       Я, ты, пышки и водная прогулочка сегодня в 18 часов?       16:57       И это случилось. Психотерапевт ждал его на прием. А Сережа прием прогулял. Совещания перенес. И сбежал из башни, будучи рыжей принцессой с самыми бунтарскими планами на этот день. Олег скинул фотографию в доказательства — целый пакет пышек — и Сережа не мог не начать спешно собираться на прогулку. Олег звучал так просто! Но так заманчиво… А Сергей сложнее:       Сергей Разумовский       Я, ты, пиво и катер?       17:00       Олег Волков       Выпендрежник. Ок!       17:00       Улыбка мелькнула на губах. Сережа набирал СМС ассистенту, чтобы арендовали катер. Не такой уж он выпендрежник, у него ведь абсолютно нет никакого водного транспорта в наличии. Ни яхты, ни катера, ни даже моторной лодки. А Олег однажды обмолвился, что всегда хотел попробовать ловить рыбу на речке, сидя в лодке. Он тогда пошутил, что это типично отцовское занятие, а Сережа прикусил язык, чтобы не сказать, что Олег в самом деле иногда ведет себя, как папаша. Со всеми. Особенно с маленькими людьми, даже если тех нет рядом. Он уже успел похвастаться Лизой, показывая ее фотографии, потом хвастался тем, что Лиза умеет и как она учится, и какая она хорошая девочка, и что у нее даже есть женихи: пока только он и какой-то Игорь, но ничего, женихи надежные! Хвастался Лешей и сетовал, что у них теперь мало тренировок по баскетболу, а Сережа в тот момент подумал, что такой спорт Олегу очень идет... Волков умеет в соперничество и командную работу одновременно, это весьма привлекательные черты в мужчине... И вздыхал, отгоняя от себя крепнущее очарование Волковым. Ему ничего не светит с этим идеальным парнем. Даже если бы Олег был геем, кто сказал, что для него нормальна их разница в возрасте? И никто не говорил, что Олегу понравится Сережа. Но Сереже он нравился, его "папкость" тоже была милой деталью его характера... Получился ли он таким из-за Леши с Лизой или он всегда таким был — не очень понятно, но Сережа уже усвоил, что Олегу важно защитить слабого и быть для кого-то защитой, помощью, и это было в нем привлекательным качеством, несмотря на то, что он был в плохих компаниях и делал вещи, которыми не мог гордиться или хвастаться. Олег очень хотел быть нужным, как каждый человек, и находил свою нужность прежде всего в заботе о ком-то, чем в музыке. Он так привык с первых дней, он всегда был самым сильным. Но его музыка… Тоже делала его нужным тысячам людей. Она говорила сама собой и о его чувствах, и о его желаниях, скрытых или давно им найденных, обнаруженных… И дарила их людям. Дарила его особую, мальчишескую романтику, не лишенную резкости, максимализма, ума и особой любви к миру. Особенно первые песни, которые так понравились Сереже, передавали его застенчивый в то время настрой так, будто обнажали певца. Записанные на обычный диктофон, обработанные так, чтобы слух не резало, сопровожденные талантливой музыкой… Олег собой цеплял не только потому, что умел выкрутить некоторые свои качества на максимум. Простота была находкой.       Надо будет попросить ассистента заняться покупкой лодки на моторчике и поиске хорошего дня для рыбалки. Что-то подсказывает Сереже, что если они отправятся вместе, то это будет самый папский день на свете: Олег же возьмет наливку, обязательно сделает домашней еды, в ассортименте будет сушеная рыба, и будут они куковать с утра до вечера на природе, а потом спать в палатке. Но он готов на это пойти, почему-то. Несмотря на то, что терпеть не может природу, пикники и все с этим связанное. Он стал богатым не для того, чтобы встречаться с невзгодами природы.       Прогулка на водном транспорте в Питере — тоже одно из его самых нелюбимых развлечений. Во-первых, погода сейчас не самая лучшая для таких покатушек. На улице холодно, ветер северный, дождь раздается ливнями, а еще противнее, когда он то и дело крапает. Не понятно, какую одежду надевать, потому что иной раз так палит солнце несколько часов подряд, что паришься в любом пальто или курточке, а если оделся легко, то, как на зло, будет вечером собачий холод. Сережа ненавидел гадать, что ему надеть, и, несмотря на огромный гардероб, не угадывать. Куда лучше какая-нибудь зима или лето, там понятнее, во что бы себя укутать… Но ради Олега он готов был потерпеть все неудобства, потому что хотел провести время с ним и удовлетворить в жизни жажду авантюры.       Вот то ли дело Олег. У Олега нет плохой погоды. У него на все одна одежда: джинсы, какая-нибудь толстовка, одни кеды под всё и куртка теплая, паленый «The North Face», кажется. Он вечно в ней гуляет. Неизвестно, сколько ей лет. Известно, что Олег купил ее на каком-то рынке и только потому, что в его кругах все такое носят. И всякий раз, как он ее надевал, особенно если при этом на нем были штаны с тремя полосками, он становился похож на вылитого оффника. Если бы Сережа его не знал, то сто раз бы еще подумал, общаться им или нет: такие гоповатые парни не отличаются добрым сердцем. Но если Олег и был оффником, то самым добрым и милым на свете. Таким, который запомнит, где купить те самые пышки. Пышки обязательно с сахарной пудрой. Жирненькие. И не пару штучек в салфетке, а целый пакетище. А Сережа знал, где купить хорошее пиво. Туда и послал ассистента, а сам прыгнул в машину, выезжая на адрес, откуда они сядут на катер.       Сергей Разумовский        А тебе сняли гипс? Ты обещал мне поиграть на гитаре.       17:34       Олег Волков       Много хочешь. У меня перелом плохо зажил, на неделе-другой лягу на операцию. Вот и решил развлечься напоследок       17:39       Сергей Разумовский       В смысле? Какая операция? Олег! Я не разрешаю. А если ее плохо проведут?       17:40       А Олег ответил то, что отвечает обычно. Он вообще отличается парой любимых слов: «бывает», «забей» и «понятно». При том, что бывает не всегда, забивает он не на все, а понятно ему вообще бывает совсем ничего. Он все равно говорит так, но совсем не скажешь, дежурные ли эти слова.       И теперь отвечал в своем стиле:       Олег Волков       Значит, так надо. Не волнуйся, Сережка, все будет нормально       17:40       Сергей Разумовский       Раз на раз не приходится. Олег, я знаю хороших врачей. Может, ляжешь под их присмотр? Что там с рукой твоей?       17:41       Олег Волков       А давай ты не будешь, как мамка мне. Лягу в обычную, разницы никакой нет. Не на башку же операция       И вообще завязывай кудахтать       Птах        17:42       Разумовский ахнул, нахмурившись. Куда приятнее быть птахой, когда живешь высоко или делаешь что-нибудь такое, что очень напоминает Олегу птичек, как например целое гнездо из одеял на диване, чтобы просто полежать и посмотреть фильм, или слишком много говоришь про птичьи повадки, обычаи, или просто слишком много говоришь — это напоминает Волкову щебетание, он улыбается и говорит: "Птах разошелся"… Но быть птахой, потому что похож на курицу-наседку — щиплюще-неприятно, ведь Сережа сам о себе знает, что именно такой и есть…       Сергей Разумовский       Понял       17:44       Через четверть часа на улице начало романтично темнеть. Неожиданно, земля за день нагрелась и было тепло. Дул переменившийся на пару солнечных деньков ветер, будто вспомнивший, что он не все свои дела в Питере сделал. Но курточки надеть требовал все равно. Олег с заработков оделся в нормальную куртку с просторными рукавами, чтобы подлезал гипс. И гипс в этот раз попросил сделать потоньше, несмотря на то, что трата это пустая — ему этот приличный гипс снимать через неделю или две. Но хотелось эти две недели провести с удобством, а не с тем тяжелым недоразумением, которое ему настряпали в Новосибирске. Но снимать его было почему-то по-своему неохотно... Олег улыбался, вспоминая стыдливо то, что было после травмпункта. Этот алкогольный трип он никогда не забудет, ровно как и то, что надеялся забыть. Он вообще обладает самым неудобным качеством: помнит всё, когда пьет. Он подумывал забыть, как облапал чей-то стояк... Да, хорошо, что гипс сняли, хотя ему в ту минуту, когда посеревшая от времени и грязи масса освобождала руку, показалось, что не гипс напоминание о случившемся, а отпечаток на той, здоровой руке. Отпечаток прямо в форме чьего-то хуя... Скажи кому — засмеют. Но мурашки омерзения или по крайней мере неприязни его не посетили ни тогда, ни сейчас. Только неловкость от того, что опыт не с тем, кто ему близок. Но парень был симпатичный, а он пьяный и относительно за тем и пришел в гей-бар, так что... Возможно, он был готов к случившемуся. А вообще... Хотелось бы ему потрогать хуй кого-то, кто ему нравится.       Но это уже какие-то странные мысли перед тем, как встретиться с Сережей. И очень странные после того, как каждый во "Вместе" узнал про их совместное времяпрепровождение и что-то там про них понял. Да. Совсем не те мысли, которые его должны сегодня посещать.       Через четверть часа машина Разумовского стояла аккурат у места парковки катера. Там, куда пришел Олег, у которого в здоровой руке был пакет с пышками, а под подмышкой держалась коробка с дистанционным микрофоном. Какой-то игрушечный микрофончик со встроенной колонкой или возможностью передать звук на любую другую. Олег улыбался от уха до уха, сверкая своими милыми зубками с аккуратными, совсем не волчьими клычками, тащил свое добро, и только ярче сверкал глазами, видя Сережу, ждущего его.       — На гитаре не сыграю, но спеть я могу, — протянул весело Волков, когда увидел зацепившийся за цветастую коробку взгляд Сережи.       — А я купил лучшее в Питере пиво. Петь будем вдвоем, но я не обещаю попадать в ноты…       — О-о! Супер. Птах будет щебетать.       Сережа смущенно покраснел, из-за чего отвернулся.       Они взглянули на реку, на стильный, большой катер, на деревья и снующих по набережным и мостикам через каналы людей. Они уже не скрывались, без договоренностей решив, что после фотографии на фоне Сити это уже не имеет смысла. Это отнимает силы, все эти переодевания, волнения, попытки не отсвечивать — для людей хоть сколько-то известных это статья труда и работы, фактически неисполнимая задача — быть неузнанным. По крайней мере в своей родной стране. Но стиль их встреч остался таким же простым, как и раньше. Так повелось и не хотелось это нарушать.       И теперь они без попыток выглядеть не собой спускались к катеру. Сережа первым делом передал пакеты. На борту будет только водитель этой посудины, которого трудно назвать капитаном, и больше никого. Следом забирался Сережа, пользуясь помощью крепкой руки Олега, поддерживающей его. Последним запрыгнул сам Волков. Сережа только хотел сделать ему комплимент по поводу новой, нормальной куртки, но тот повернулся что-то поправить на месте, куда поставили пакет пышек, и Разумовский увидел крупную надпись «РОССИЯ» от рукава до рукава во всю спину, и проглотил все лестные слова, в которых планировал рассыпаться. Олег… Такой пацаненок! Кажется, его можно одеть прилично, но он так и останется пацаном.       Столика на катере не было. Были сидения под открытым небом. Олег осмотрелся и плюхнулся на них, тут же потянувшись к пакету с пышками. Еще горячие! Сережа в этот момент обсуждал маршрут и время, которое они хотят провести на катере, а так же наличие какого-то обогрева и одеял на случай, если погода после захода солнца станет пробирающе-холодной. Следом плюхнулся и он, рядышком с Олегом, и разговор их повелся философский, ведь он хотел уговорить Олега получше, чтобы согласился лечь в ту клинику, которой доверяет сам Разумовский, и делал это издалека. Но все упиралось в деньги, Олег, найдя такую отговорку удачной и правдивой, стараясь не обидеть Сережу, отнекивался. А тот и хотел сказать, что заплатит, но замыкался на самой мысли подобное озвучить. Друзья, вроде как, так не делают, да и у нормальных людей не во всех отношениях так принято. Это, к тому же, может обидеть Волкова: он человек самостоятельный и всё делает по своим средствам и соображениям. Словом, Сережа со своей помощью там не уперся вообще. И разговор о деньгах опять приведет к тому, что Сереже не нравится: Олег до сих пор спрашивает его, сколько стоил билет на оперу, а еще про то, сколько он должен за ведро устриц. Сережа ему не мог назвать такие суммы, зная, что Олегу деньги нужны не на такие развлечения. У него статья расходов начиналась с квартиры и заканчивалась музыкой. Олег что-то откладывал, наученный летним опытом неожиданных трат, когда до последнего рубля потратил все на будущий тур и на новый телефон; что-то тратил на детей, именно так и называя Лешу с Лизой; и какая-то часть шла на творчество. Волков планировал снять новый клип, пару роликов, а еще думал вложиться в альбом, попробовать привлечь новый трафик. Хотя план о трафике был старым. Пару дней назад он посмотрел на то, что имеет, понимая, что ему сейчас кассу делают люди, привлеченные связью с Разумовским, которую обсуждали во многих крупных пабликах и даже некоторых СМИ. Это было смешно: с одной стороны обсуждали Сергея, как придаток Олега, с другой Олега, как придаток Сергея. Под такой прирост рискованно и одновременно грех что-то не выложить, чтобы привлечь к себе новые лица. Олег хотел альбом. Он был наполовину написан, довольно простым, без умных отсылок и смыслов. Просто бит и просто вечные рифмы, чтобы вечность потом с этой музыки кормиться. Но ему, вообще-то, еще надо на что-то жить. Сиротские деньги уходят на квартиру, стипендия в ВУЗе у него целых пять тысяч, не слишком разгуляешься. Квартира, даже подальше от центра города, тихого центра и прочих приличных мест, стоит не дешево. Найденную Волков терять не хотел, потому что ему с его мордой почему-то трудно ее было найти. Все считали, что он либо чеченец, либо какой-то еще национальности, а когда Волков оправдывался, что он без понятия о своих корнях, потому что всю жизнь жил в детском доме, ему кивали и говорили что-то вроде "вечером Вам позвоним" — и не звонили. Детдомовские многими считаются засранцами. Его квартира была маленькой, дешевой и относительно целой. Волков за нее цеплялся. Ему в своей жить не скоро.       И хотелось кушать. Это тоже статья расходов. Но Волков умел выживать на одной каше или лапше, если у него не было денег или надо было вложить их во что-то еще... Сережа знал это все и не мог деньгами унижать гордость Олега, влезать в его кошелек и помогать ему или его близким без спроса — это уже не забота, а до неприличия некрасивый жест, который не помогает кому-то, а крохой греет твердый эгоизм.       Разумовский только вздохнул, думая про себя, что не скоро еще станет популярным сервис донатов. Через него бы Волков получал от зрителей деньги. От одного уж точно… Он лично посмотрел, какое количество блогеров этим пользуется, и обнаружил, что чудовищно маленькое, и те не являются крупными. Если подобным занимается кто-то популярный, то его считают попрошайкой. Ну что же... Предложение Сережа сделал. А спрос создаст. Искусственный спрос тоже творит чудеса.       А пока другая задача.        — Олег, ты че такой упрямый, я не понимаю! Сделай все в хорошей клинике. Это рука, а не что попало...        — Все врачи одинаковые. Я уже всё решил. Лучше скажи, что... Ну. Придешь в больницу?        Сережа растерялся. Похлопал глазами. И расстроил Олега совсем ненарочно:        — Нет. Там же будут твои близкие, друзья... Пойми, — тут же поняв, что Олег печалится, Сережа поспешил оправдаться, — я просто не хочу встретиться ни с кем. И не люблю больницы.        — Да ниче... Ладно, забей.        — Но если придешь в мою клинику...        — Забе-е-й!       Волков расхохотался, толкая его плечом в плечо. И разговор перешел в то самое философское русло. Они вдруг стали размышлять, что бы сделали, если бы умирали. Так, на случай, если операция будет неудачная. Сережа поделился, что на него пару раз покушались, и он эти пару раз думал, что бы было, если бы он умер. Что бы от него осталось, кроме компании, социальной сети, Марго... Что бы о нем думали люди... И что хорошего он сделал... А чем он порадовал сам себя за всю жизнь? Что такого по-детски важного он для себя сделал? Олег покушениями похвастать не мог, но пару раз он травился алкоголем и еще разок его чуть не забили в драке, так что ему тоже выпадала мысль, по-животному страшная: а что он после себя оставит? Что он из себя представляет? С тех пор он отличался придирчивым к себе отношением, в некоторой степени даже радикальным. Чем напоминал Сереже себя же. А еще был в Олеге тот перфекционизм, который Разумовскому знаком: он не дает жизнь не идеальным вещам, которые выходят испод его рук. И хотя Сережа в ответ не мог дать ничего подобного, он хотел услышать, что же такое не идеальное Олег не выпустил из музыки. А тот тянул:        — Нет, не дам послушать. Ты же свое не покажешь!        — Как?! А Марго? Между прочим, узнавание лиц и такая разговорчивость — это что-то новенькое, чего пока ни у кого нет. Когда я ее выпущу, у нее еще будет мордочка. Мы уже придумали с командой... Она будет похожа на ту мою ворону, Маргошку... Беленькая. Как-нибудь я тебе покажу первые анимации...       Волков хмыкнул. И вздохнул.        — Ладно! Только не ржи. Я тогда хотел быть, как все. Ну знаешь, когда начинаешь — выбираешь подражать, чтобы быстрее цифры видеть. А потом сам оформляешься. но я решил потом, что должен именно сам себя поставить, без копий на других. Так что это отправил в стол. А что-то с Вадом неудачное записали…       Для храбрости Олег разлил им по еще одному бокалу пива. Но не торопился с поиском старой музыки. Спросил:        — А какие у тебя в детстве были мечты?        А у Сережи такого еще никто не спрашивал. Солнце спускалось к горизонту. Начинали гореть желтыми фонарями и гирляндами магазинов улицы. Красное небо кусали серые ночные тучи... Олег смотрел на него с задумчивым любопытством...        — Ну... Чтобы было много газировки. А еще я очень хотел каждый день есть пиццу. Я в детстве съел случайно один раз настоящую, не школьную... Кто-то к нам в детдом попал пацан, мамка ему принесла на день рождения, он хотел, чтобы она за него боролась. А она не стала...       Сердце напряглось жалко. Сережа поджал губы и поделился историей полностью. Она была одной из немногих, которые он помнил отчетливо, хотя был очень мал: это был мальчик из благополучной семьи, который хотел больше внимания, а потому нарочно все сделал так, чтобы попасть в детский дом. Чтобы мать его умоляла вести себя хорошо, чтобы она извинилась, чтобы обещала быть самой лучшей... Его все ненавидели в детском доме за это. А мать его уважали, ни разу не увидев. Все показали пацану, почему мать надо уважать и ценить, и не давали ему расслабиться ни минуты в течении тех нескольких месяцев, что тот пробыл там. Его мама пришла только один раз в детский дом. Она не умоляла его вернуться. Она просто пришла отметить его день рождения и спросить, не считает ли мальчик себя обнаглевшим и тупым, и угостить его одногруппников пиццей, купленной на заказ. Сережа помнит, как все пришли поесть вкусностей, нарезанных тоненько, чтобы всем хватило, а к тому же все грели уши, слушая, как мать насмехается над придурком за его проделку. Видно, женщина очень устала пытаться пацану угодить. Но слаще пиццы, колы и конфет было то, что пацан расплакался и умолял его забрать. Валялся в ногах женщины... А та ушла. И вернулся он только тогда, когда опека сочла, что можно. Мать ни пальцем не пошевелила, чтобы его забрать.       Олег вскинул брови, слушая это. Он тоже был на стороне матери. Потому что в своем детстве, как бы он не ненавидел родителей за то, что они его бросили, Олег хотел, чтобы они его забрали. Чтобы поняли, что он хороший. Он старался учиться, быть послушным, правильным, добрым, честным... Когда он подрос, его правда забрали. Кто-то решил его отогреть, не будучи готовым к тому, что детдомовские дети диковатые, непослушные и злые не нарочно, а потому, что привыкли быть такими в своей среде. Привыкли сами себя утешать, отогревать, защищать, но это не значило, что они хотят обидеть новых родителей и не влюбляются в них своим маленьким, недоверчивым сердечком — они просто не умеют, но все их понимают... И Олега вернули через полгода, как котенка, обратно. Сережа ахнул больно, услышав эту часть истории. Его никогда не забирали. Забирали других. Но он считал, что ему повезло. Каждый ребенок хочет в семью, мечтает о ней, молится ночами, чтобы их забрали и полюбили… И каждый, кого вернули, теряет надежду, ломается, умирает внутри. Вырастает мгновенно. Олега вернули и он вырос сразу же. Озлобился. После чего у него случился протест. И он стал сбегать из детского дома. Тогда сменилось руководство, всем стало плевать на то, как дети учатся, ведут себя, как одеты и как накормлены, главное — чтобы не возникали. И никто не мешал Волкову шататься по улицам, пить и курить, узнавать то, что детям лучше знать ни в теории, ни на опыте; он оказывался в неправильных компаниях, жил у незнакомцев на квартире, валялся на грязных диванах в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения. Он будто кричал: "Не нужен? Так и вы мне не нужны, никто мне не нужен!" и все больше терял себя в попытках кому-то что-то доказать...       Слушая его, Сережа понял. Понял, почему Олег так просто относится ко всему. Почему его не смущает, что Сережа для него терапия. Олег быстрее него вырос. Олег был общительным и проживал неудачи общения с людьми, переживал активно те кризисы, которые, казалось Сереже в возрасте Волкова, не все переживают. Сережа думал тогда, что он особенный и его популярные сверстники, завсегдатаи тусовок и модных сборищ, не могут переживать таких душевных трудностей, как он, одинокий и непонятый человек... Но позже он понял, как ошибался. А теперь, на примере Олега, не в теории это осознавал. Популярный, красивый и интересный парень переживал в глубине души протесты, переломы, сомнения, порой даже такие экзистенциальные вопросы, которые Разумовский и сейчас откладывает на "потом". Но Олег относился к жизни проще, потому что так легче, потому что он раньше всего понял, что в его протестах нет смысла. И вред он приносит только себе. Он понял это к семнадцати, понял благодаря Юле в том числе...       Олег умылся, признаваясь. Красне от пива щеки горели.        — Она меня тогда вытащила из ментовки благодаря связям. Я угнал машину на спор, я тебе говорил. И гнал на ней 120 в час. Я хотел убиться. Или попасть в новости. Я хотел, чтобы меня заметили или все закончилось. Заметили не мои зрители сейчас, — уточнил он. — А они. Родители. Но меня остановили гайцы и отправили подумать в обезьянник. А потом приехала Юля и забрала меня. В машине она со мной провела беседу. Мне много, кто хотел в башку вложить, что надо жить по-другому, но у нее лучше всего получилось. Она меня погладила, помню, а от меня несло перегаром жутко. Она терпела. И спросила меня тихонько: "А для чего, Олег, ты так делаешь?" А я не знал, что ей ответить. Сказал, что на уме. И она спросила меня: "А какой в этом смысл?" Аккуратненько так. Потом замолчала. Обычно же, кто умнее меня, говорят мне сразу, какой смысл, а тут я сам должен был подумать. Ну я и понял, что никакого...       Он умолчал, что тогда всплакнул. От обиды и больного, тугого кома в горле, который облепил вопрос: "Юля, а почему они меня бросили?" Ему казалось тогда, что она знает. Но он не спросил. Вытер слезы, упавшие незаметно для нее, и понял ко всему, что не им делает хуже. Не родителям, которые знать не знают его, не воспитателям, которым на него насрать, а себе и друзьям, мелким своим... И отпустило. Жажда кому-то что-то доказать обернулась в трудолюбие. В работе Волков нашел свой смысл. Если не им, то себе он докажет, что чего-то стоит...       Но об этом уже не шло речи между ним и Сережей. Однако, Сережа понял это между строк.        — И чего ты больше всего хотел в детстве?       Олег ответил с детской улыбкой:        — Коробку киндров и собаку... И чтоб все знали, что я крутой.       Печальные разговоры хотелось прогнать музыкой. Помявшись чутка, Олег всё же открыл файлы с написанными треками, не увидевшими свет, и включил их. Сережа сразу узнал ту музыку, которую слушают на полной громкости в машине, а машина обязательно будет жигулем или расхожей "Ладой"... Либо это будет звучать в колонке шумной компании, либо будет гимном пацанов в адидасе... По мозгам бил модный тяжелый бит, который просил включить погромче, что Сережа и сделал, а потом хриплым голосищем вступал речитатив, в припеве орущий народный зов, восхваляющий родину и унижающий вечного врага... Америку. Но смешной была не песня. Сережа улыбался до боли в щеках тому, что видел, как Олегу самому неловко показать, что за ерунду он писал. Однако ему было так неловко, что Сережа решил его подбодрить, сняв путы напряжения. Он потянулся через него к микрофону и стал подпевать. Олег склонился ближе, чтобы петь в головку микрофона тоже. В этот миг они проплывали близ к берегу со множеством вечерних кафе, теплым вечером поставивших столики на улицах. Сквозь их живую музыку или со вкусом выбранные композиции пробился чужой вызов всем на свете. Сегодня Сережа Разумовский и Олежка Волков — самые крутые в Санкт-Петербурге.

*

       В то же время в тех окраинах города, где давно расположены огороженные территории элитных участков, двое новоиспеченных друзей обсуждали разное дельце. Кирилл Гречкин пригласил в гости Вадима. Тот притащил с собой пару грамм травы. А Кирилл не отказался покурить. Давно не было у него такой забавы... С тех пор, как отец его лет в семнадцать поймал за этим делом и отвез в наркодиспансер посмотреть, к чему это приводит. Впечатление было неслабым. Однако иногда слабину всё же давало... И Кирилл вмазывался или раскуривал косячок-другой за компанию, если вдруг ему сильно хотелось.       В этот раз расслабон он поймал с первой минуты разговора с Вадом. Неприязнь между ними смыло еще в Москве. Ведь они после концерта неожиданно нашли что-то общее, что скрылось в незаметном, постепенном нахождении общего врага. Врагом стал Олег. Им было, что обсудить. И то, как парень ведет себя на сцене и вне сцены. И то, как он ведет себя в интернете. А эта дружба с Разумовским... Все солд-ауты в туре точно были обусловлены тем, что Сергей каким-то образом этому поспособствовал. Никаких личных заслуг Кир старался не замечать у Волкова. Это резало его самолюбие. Кто-то его возраста такой же популярный? С лояльной аудиторией уже на первых порах? Сказка. Популярность Олега резала и самолюбие Вадима. А Кирилл помогал его заживить, подкидывая мысли: не так уж Олег и честен, ведь, выкладывая фото с Сергеем, он нарушает свой же принцип не набирать аудиторию на отношениях с кем-то. Еще Кирилл походя заметил, будто бы Вадим ребенок, а Олег его старший брат или вовсе отец: ведь почему Олег без согласования с Вадимом решил в вопросе концерта в Москве сразу за них двоих? Это выглядело так, будто Вадим ни на что не способен. И Вадим позабыл, что в самом начале тура только и рад был свесить на коллегу бремя ответственности за любую организацию...       В этот раз они дружили всё против того же. Вадим от скуки, когда трава начала отпускать, зашел во "Вместе" и полистал ленту. Едва он не отбросил телефон, когда пришло сообщение от Волкова. Это была история, отправленная в чат. Вадим от страха не хотел открывать переписку, ему под травой показалось, будто Олег за ним следит. Как вездесущий папашка... Папашка... Пашка... Ха-ха..! Какашка... Олег Какашка... Да, косяк не то жирный, не то с цепляющим эффектом...       Палец дернулся и открыл чат. Внутри была история Волкова на каком-то катере, с кем-то уже знакомым. Вадим открыл ее и не мог перестать пересматривать. Пьяный Олежка так ему доверился, что записал видео, как он с Сережей поет их так и не выпущенную демку, посвященную русской чернухе в подвязке с тяжелым битом. Ревность плеснулась в груди ядовитая. Вадим сжал зубы. Волков и Разумовский пели его с Олегом песню слишком хорошо. Их голоса хоть в гимн ставь... Гимн... Гимн педерастов. Педики. Пе-ди-ки. ДА. Тяжелый, злой, полный неприкрытого раздражения раздался вздох. Кирилл качнул головой и подполз на диване в его сторону. У Гречкина роскошные хоромы... Им с Волковым не скоро такие приснятся... Кир сунул нос в чужой телефон и сам пару раз глянул видео. Эти два голубка — а интернет еще с Москвы их так зовет, что значит, что голубки они уже примерно три или четыре недели — опять развлекаются. Кир закусил губу. Вот это привалило материла... Он посмотрел на Вада горящими глазами и подмигивал, как черт.        — Опубликуй себе, а?        — Не могу, он мне друг...        — Да ладно тебе... Че тебе иметь с такого друга? Поимей фейм.       Вадим вздохнул, ломаясь в груди. И посмотрел на Кира внимательнее. А тот продолжал:        — У тебя алиби. Ты под травой, чел. Ха-ха! А он пьяный. Сам должен был думать, кому что шлет. А трек ниче... Его?       И ревность плеснулась снова. Это его с Олегом труд, а он голосит его на весь Питер с каким-то рыжим педиком. Не с ним! А разница не велика, Вадим тоже гей. Не педик. Гей. Хороший гей. Волков должен был петь с ним. А сам, как крыса, сначала забраковал песню, придравшись к плохому сведению, а теперь что вытворяет?.. Не долго мысли метались в уме. У них это через раз получалось. Они будто прыгали. Туда-сюда... Еле скакали! Вадим помотал головой, слыша чужое:        — Давай, не теряй время. Время — деньги. Деньги — слава. Давай...       И Вадим, согласно кивнув, нажал на синюю кнопку "Поделиться в своей истории", и выложил видео у себя в профиле. Ждал с минуту, чтобы удалить. Сыграл в игру: если обновит и на истории меньше сотки просмотров, то он удалит.       Обновил. 104 человека уже успели глянуть новую публикацию. Вадим выключил телефон. И бросил его в угол дивана. Олег сам должен был соображать, с кем общается... А видео в самом деле какая-то голубятня!       Вадиму и не виделось, и не думалось, что в этот миг, когда видео было отправлено ему, парни петь перестали. Уселись на сидении, упитые и объетые, укрытые теплыми одеялами... Горла болели, а легкие горели. Щеки красные били от градуса... Но телу было жарко и хорошо, и ум сквозил свободой... Катер сбавлял скорость, приближаясь вновь к зоне, где должен высадить своих пассажиров. Никто из них не торопился брать телефон вновь в руки и что-то писать. Сережа должен вызвать свою машину к новому месту, а Олег взять такси до дома... Но они смотрели на проплывающий мимо пейзаж. Тихо урчал мотор катера... Ветер холодный, ночной, заставлял их дрожать и жаться друг к другу ближе. В конечном итоге они стали похоже на двух котят, слепившихся вместе. Олег посмотрел на Сережу и улыбнулся ему. Никто не торопился отстраниться друг от друга ни на миллиметр. Сережа облизнул губы, ощущая, как ветер и спирт в пиве их высушил сегодня... А Олег зачем-то посмотрел на его губы, снова красные от того, как много они говорили и пели. Он вдруг шепнул:        — Хорошо поешь, птах.        — Да что там петь... Ты хорошо теста пишешь, — улыбнулся он.       Дыхание теплое обжигало губы напротив. Сережа склонил голову, думая вот-вот отстраниться или ткнуть пальцем во что-то интересное на улице, отвел глаза в поиске какой-нибудь детали ради отвлечения их общего внимания, но Олег нашел что-то интереснее, молча и без всяких затруднений. Олег придвинулся ближе, зачем-то обнял его за талию. Просто холодно, а так теплее... А потом Сережа неудачно шевельнулся и их губы встретились. И никто не нашел сил отстраниться. Сережа замер, не веря, что такая случайность случилась. Он же не фантазировал, желая себя не тревожить, не мучить: зачем? Ведь тогда точно придется пить таблетки, пытаясь заглушить все душевные боли. А это случилось, без всякой его мечты или шальной мыслишки... А Олег будто думал о чем-то своем. Приятно целовать того, кто нравится, кто симпатичен, к кому душа тянется... Для такого человека найдешь лишнюю минуту, чтобы только с ним провести. Приятно касаться губ такого человека, его тела, стройного и сильного... Сережа не двигался. И тогда Олег, испытывая их обоих, сам двинулся чуть вперед, на пробу прикусывая своими губами чужую нижнюю, более полную. Сухие, теплые, пахнут пивом... А сам Сережа пахнет превосходным парфюмом и каким-то дорогущим кондиционером для одежды... А еще жиром от пышек, сладким, сливочным... Губы его Олегу поддались, приоткрывшись... Сережа ему ответил. Руки его уперлись в чужую грудь, планируя Олега от себя оттолкнуть. Оттолкнуть от мыслей и сердца... Но не смогли, упор их был так же слаб, как и трепыхание всякого протеста чувствам в груди Сережи.       Он пропал. Они пропали. Всё пропало...