Телефончик

      В обыкновенной пятиэтажке кто только не жил: военные, учителя, рабочие, заводская интеллигенция, работницы почты, инженера. Это был тихий район, в котором таких пятиэтажек до кучи. Во дворах веселились детишки, в местном ДК каждые выходные в 19 часов ровно начиналось кино, а по пятницам и вторникам устраивали дискотеки.       Настя большую часть времени прожила в военном городке под Казанью. Когда ей исполнилось 13 лет, родители переехали в Казань, большую и красивую столицу Татарстана. У отца настала пенсия, а мамина еще была впереди. Папа был военным, а мама учительницей — семья, как из книжек, интеллигенты с плакатов Советского Союза, восхваляющего величину их профессий.        Настя была единственным ребенком в семье. Ей доставалась вся любовь ее родителей. Они покупали ей красивые платья, украшения, туфельки, даже пальтишко могли пошить ребенку на заказ. В маленьком городке не было поводов красоваться, да и Настя там была такая не одна — завидовать ей никто не мог. Когда они переехали в новый город, в столь чистый и красивый район, в новом дворе и новой школе поводов появилось побольше… Она вдруг поняла, что она очень красивая девочка. Она нравилась мальчикам, ей завидовали все девочки, особенно те, в семьях которых было мало денег и много проблем. То, что Настю любили, было видно. Только Настя была не того характера, чтобы зазнаваться, а потому с ней, доброй, умной и красивой девочкой, все дружили. Дружить она очень любила.       Становясь старше, Настя получала новые комплименты и статусы. Первая красавица в школе — это стало про нее. Взрослея, она позволяла себе шалости. Покурить в компании неправильных людей, выпить на дне рождения подруги, принести алкоголь на дискотеку — за такие хулиганства ее не ругали, но она слышала споры родителей за стенкой своей детской комнаты. Отцу не нравилось поведение дочери, а мама всегда придерживалась мысли, что ребенок обязан попробовать все. Даже если всем это кажется неправильным и диким, даже если «все» — это родители.       Настя всегда мечтала о хорошей подруге. И такая у нее случилась, когда она, связавшись с местными музыкантами, желая быть одной из них, пошла в музыкальную школу. Настя захотела петь. В школьном хоре она была самая лучшая, по музыке у нее пятерка. Должно было выйти! В музыкальном классе было много интересных девочек. Там была Оля. Оля не была оторвой, пугливая девчонка всегда выбирала дом, семью, учебные заботы… Познакомившись с красивой хулиганкой, она открыла для себя сторону мелких пакостей, от которых страх пробирает перед строгими родителями, но чувствуется жизнь. Вместе с Настей Оля сбегала на дискотеки, к Насте уходила ночевать, как думали родители, а сама посещала квартирники вместе с боевой подругой…       Музыкальная группа распалась к тому моменту, как Настя научилась петь. Но дружба с Олей осталась. Они выросли. Отметили свое совершеннолетие… И стали студентками педагогического института. Получали стипендию, на которую могли позволить себе съездить в другие города. За первый курс они накопили денег, чтобы летом на месяц смотаться в Москву. Оля сказала родителям, что это поездка от института, а Настю отпустили и так. Это был уже 1994-й год, лето, им было по 18 лет, а Москва казалась им большой и интригующей, планов на город было столько, что в первый же день гудели ноги от того, как они торопились все-все увидеть. Под вечер того же дня они решили отдохнуть в клубе рядом с гостиницей, в которой остановились. Танцевали, пели, вкусно ели… И выпивали. Шампанское было их любимым напитком, от которого голова искрилась так же весело, как искрят пузырьки в бутылке перед тем, как хлопнет пробка!       В этом клубе и встретился им Давид. Настя взяла с бара еще пару бокалов, но чего покрепче, повернулась к залу, собираясь идти, но вдруг туфли ее подвели: одна туфелька расстегнулась в замочке и Настя, шагая уверенно, наступила на шлейку и полетела вперед. Прямо на какого-то мужчину, который собирался купить своему столу несколько бутылок коньяка. Он поймал девушку в руки, инертно прижал к себе, отплевываясь от сладких коктейлей, попавших на него. Настя захохотала, рассыпалась в извинениях… Оправилась, поправила волосы, взглянула на своего спасителя… И сказала только тихое:       — Ой, зонтик…       И сняла с мужчины бумажный коктейльный зонтик.       Давид хотел ругаться. Как хотел! У него ведь был день рождения, он собирался напиться, а не намокнуть! Но когда его глаза коснулись тонкой фигуры напротив, он потерял все слова. Голубые глаза с пьяненькой поволокой смотрели на него с такой наивной искренностью, что в них можно было только утонуть. Такие чистые, как хрусталь. А волосы… Длинные волосы, завитые на концах, были русыми, а Давид очень любил светлые русые волосы у девчонок…       — Зонтик, — глуповато повторил он. И представился: — Давид.       — Настя. А Вы москвич?       Настя улыбнулась кокетливо. Познакомиться с каким-нибудь москвичом было бы славно! Она бы хотела знать, где еще можно побывать, если не говорить о туристических местах.       — Нет, я татарин, — гордо ответил Давид.       — А я русская, но с Казани, представляете?       — И я…       — … и моя подружка. Ладно, я пойду.       После ответа на любопытный вопрос, Настя к нему потеряла интерес. Давид ей усмехнулся. Хитрая какая! Не дурочка…       Он проводил ее взглядом. Летнее платье колыхалось в подоле. Красивая девушка. Высмотрев подружку, Давид понял, что надо знакомиться. И увязался со своими парнями за ними.       Москва разукрасилась особыми красками. Цветом роз, красных упаковок конфет, синими коробочками украшений… Настя и Оля думали, что, уехав в Казань, избегут своих ухажеров. Ведь за такие подарки у девочек всегда одна расплата, а они были к этому не готовы. Так и случилось: когда они вернулись домой, от ухаживаний и дарителей не осталось и следа. Девочки выдохнули.       Ненадолго. Спрятаться от Волкова в его родной Казани было не самым простым делом. Но русых девочек с голубыми глазами по имени Настя было очень много. И все же он ее нашел. Не сразу. Через несколько месяцев. Через эти несколько месяцев ей уже исполнилось целых 19 лет… И Давид нашел ее аккурат в праздник. Снова случайно.       Родители Насти были против завязавшегося романа. Давиду удавалось обмануть девушку, но не опытных взрослых. И когда дело дошло до кризиса, когда родители планировали всерьез переехать, чтобы уберечь единственную дочь от бандитского чудовища, Давид пошел на самую благородную подлость, на которую только мог пойти татарский мужчина, влюбленный всем сердцем в избранницу. В операции участвовал новый дорогущий ковер, два его друга, водитель и черная машинка с блатными номерами. Когда Настя закончила с четвертой парой и вышла из института, общаясь о чем-то со своей подругой, ее взяли — и украли. Средь белого дня! Оле только оставалось хлопать глазами и открывать беспомощно рот, как рыбе: она не понимала, что ей делать и что происходит…       Насте уже было двадцать лет, когда Давид украл ее. С той самой минуты она поняла, за кого хочет выйти замуж. Розовые очки спали. И окончательно ей пришлось поверить в то, что родители были правы. Но было поздно. Она была слишком счастлива. И выбора против традиции, совершенной на глазах у всех, ни у нее, ни у родителей уже не было. Они поженились.       На свадьбе, казалось, вся Казань была. Родители, друзья, кенты… И прочие уважаемые люди. Давид не пожалел денег. Женился он первый раз, девушка была столько лет им любима… Красоту ее он хотел запечатлеть, а голос — обязательно записать. Ведь Настя постоянно ему что-нибудь пела. Настя всегда была рядом, а ее голос всегда успокаивал. Она пела ему песни, видя, как тяжело ему, пела, когда делила с ним радость, пела, когда чего-то ждала… Он больше всего любил войти в дом и слышать, как она поет, когда готовит. Душа ее, значит, радовалась… А он радовался вместе с ней.        Пединститут закончился и Олю определили в Питер работать. Постарались родители. Девочка выросла, молодая и полная сил — пусть едет. Оля тогда еще не обзавелась женихом. И рада была уехать, потому что завидовала подруге и ее браку. Ей никогда не нравился Давид. Эта уголовная рожа… И ее подруга-красавица… Все у них было, как в сказке. И смотреть на это было до одури неприятно. И Оля была рада уехать в Питер. Серый, мрачный Питер… Там она остыла. Соскучилась. Выросла в самом деле, не только по паспорту. Регулярно звонила Насте в Казань, а та ей… Тоска охватила невыносимая.       Долго она не смогла без подруги. А подруга не смогла без нее. А у Давида что-то пошло не по плану в Казани… И они переехали в Питер следом. И вновь пошла жизнь, как шла раньше. Настя нигде не работала, скоро работать не пришлось и Оле… Она вышла замуж за похожего на ее отца мужчину, который отчего-то очень не любил Давида и Настю; был строг, требователен и ревнив. Чувствовал конкуренцию с гораздо более успешным мужчиной… А потому они всякий раз, как виделись, вовсе не по-дружески соревновались. Если Давид покупал новую машину, то еще новее и лучше нужна была Артуру. Если Давид покупал квартиру в центре, то еще ближе к центру ее покупал Артур. Если тот решал строить дом, то и Артур строил дом. До того смешно выходило, что участки они купили рядом, бок о бок, а дом у Артура все равно был чуть-чуть, но круче, чем у Давида.       Последнему это всегда было уморительно наблюдать. Куда этот питерский бандитеныш прыгает? В могиле они будут одинаковые! Кончат вместе.       В 1997 году случилось то, что Артур не мог переплюнуть: у Давида родился сын, которого ласково звали Волчонок и посерьезнее — Олег. Родился… Настоящим мальчишкой. Хмурился, если что-то не нравилось — бурчал себе что-то под нос, а если хотел смеяться — то делал это тихонько. Настя сразу поняла, что мальчик у нее — подарок. Какой бы Олег не был, капризный или слишком скромный, она любила его всего, как настоящая мамочка. Давид к сыну имел отцовские требования. И в руках каждого родителя Олег вел себя по-разному. При отце никогда не плакал, становился хмурым и строгим, точно маленькая копия Давида, а с Настей становился таким мягким и розовеньким, все время хихикал, улыбался… Очаровательный пупс!       К трем годам Олег много, чего умел, почти все понимал, успел покататься с папой по разным делам, а с мамой научиться петь. Она пела, а он сначала лепетал что-то, смеялся радостно, а потом научился подпевать. Некоторые песенки он знал наизусть, которые пелись совсем простым языком. Стоило Насте начать петь, а ее маленький спутник за ней повторял… Иногда нежные песни он пел экспрессивно, как всякий ребенок, и тогда Настя записывала его на камеру.       Она много, что записала. Свою свадьбу, дни рождения друзей и близких, последнюю поездку в Казань к родителям, аккурат перед тем, как те умерли… Свою выписку из роддома… Поездку ее семьи в Сочи. Давид не любил снимки и камеру, но для любимой жены всегда поддавался. Она же у него красавица, с каждым годом становилась все красивее… И самому иной раз хотелось ее запечатлеть. Но нельзя через камеру передать ее настоящий смех, нельзя заснять, какая она красивая, когда спит, нельзя поймать нежную улыбку для сына и влюбленную, напитанную временем, улыбку для него. Давид запоминал, зная, что никогда не выбросит ни одной детали из головы.       29-го декабря 2000-го года они позвонили в Казань последний раз. Давид звонил своему кенту оттуда, чтобы договориться о делах. Он думал в следующем году съездить домой и доделать кое-что, но не успел. Они провели этот день спокойно. Настя и Олег украшали дом, ставили елку, вешали игрушки… Подписывали вдвоем открытки для друзей. Друзья были их большой семьей, но Давид всегда говорил, что доверять им не стоит. Предают, что делать. Такова жизнь человека. Вот придавят одного твои враги, будут угрожать его убить или семью его, а на таком люди всегда раскалываются, особенно если какой-то ломик прихватить или тисочки — пистолет всегда проще, а другие инструменты побольнее будут, вреда побольше… Семьи у Давида давно не было, если говорить о его родителях. Он рос с дедушкой и бабушкой, мать его умерла при родах, а отца никогда не было: смылся еще до того, как узнал, что мать беременная. Он их не знал. Дедушка с бабушкой к тому времени, как он стал человеком, умерли. Давид по ним скучал очень. Иногда он видел черты дедушки в своем сыне и улыбался тогда с легкой тоской. То, как хмурился сын, ему напоминало деда, а когда бежал гонять голубей — его самого. Драчливый пацан будет, Давид это знал. Уже чувствовал тогда, что отдаст парня на бокс. Видел, что Олег им проблем доставит, будет хулиганистый… Но заранее гордился этим. Первенец же, сын! Сынишка…       Давид вернулся к семье вечером. Настя поздравляла по телефону казанскую подружку. Увидев мужа, она кивнула в сторону столовой. Давид улыбнулся ей. В столовой за детским стулом сидел Олежка, стучал вредно ложкой об стол и требовал есть. Увидев папку, сел смирнее, сказав ему с обидой:       — Мама исть не дайот!       — Терпи, казак, атаманом будешь. Чего ты хочешь исть?       — Кабасу.       — Колбасу… Щас батя тебя накормит… Настя! Настя, а где колбаса…       Женщина быстро попрощалась и сбросила трубку. В столовой ее ждали голодные мужчины, один другого вреднее.       — Какая ему колбаса, он маленький.       — Хочу!       Олег нахмурился, стреляя голубыми глазами то на одного, то на другого. Родители засмеялись. Получился волчонок, а не сыночек.       Обычный вечер. Обычный ужин. Олега совсем недавно начали укладывать в отдельной комнате. Настя прочитала ему сказку из сборника Пушкина, а Давид экспертно проверил, нет ли под кроватью бабайки. Чмокнув сына в лоб, оба ушли от него в свою спальню. Это была тихая ночь, средь которой внезапно проснулся Давид. С ним это иногда случалось, но он быстро засыпал. В этот раз уснуть не получалось. Его клонило закрыть глаза, но это был совсем не сладкий сон. Не хватало воздуха. Едкий черный дым наполнял весь второй этаж, на котором располагались спальни. Давид вздохнул, но у него не выходило. Он оглянулся на жену, пытался ее растормошить, но Настя не отозвалась. Давид встрепенулся, собрался с силами и решил тащить ее на улицу. Ноша оказалась впервые такой тяжелой. Настя никак не просыпалась, видимо, уже надышавшись дыма. На первом этаже было уже не пройти. Огонь кусался, не оставив тропинки. Прижав волосы жены получше, чтобы не хапнули оранжевых языков, Давид проскочил огонь первый раз, оставил жену на улице, уложив, как сумел, второй раз пройти было тяжелее. Огонь добрался до лестницы, начал хватать второй этаж. Воздуха не хватало. Дыша через сгиб руки, Давид ощущал, как от страха колотится сердце. Спальня Олега дальше, чем их, и Давид надеялся, что их малявке повезло. Повезло! Когда он шагнул в спальню ребенка, Олег проснулся. Давид спрятал его мордочку в груди, чтобы не пугался огня, и выскочил с ним на улицу. Настя так и не проснулась. А у самого легкие горели, будто их обожгли. Не было голоса сказать Олегу что-нибудь, не было соображений, что сказать пришедшим на запах дыма, чернотой поднявшегося над домами, соседям. Прибежала Оля, с ней явился Артур. Они вызвали скорую, пожарных, занялись заплакавшим ребенком…       Оля хорошо помнит, что было в тот вечер. Она хотела дернуться в машину скорой, но Артур заставил ее остаться. Отдать Олега и ждать новостей. Она только спросила номер больницы у санитаров. Но почему-то Артур запретил ей звонить. И она сделала это тайком от него.       С тех пор прошло много лет. Артур обещался заняться Олегом и Оля верила ему. Вместе они похоронили Волковых. Почему-то Артур был против всякой идеи насчет Олега. Съездить к нему, забрать из детского дома… Он никогда не говорил ей адреса, а она сбилась со счета, сколько пыталась его найти…       А он сам нашелся. Да какой красивый! И весь в мать: тоже лезет, куда не надо, напролом! Чуть через забор не сиганул, а ведь замок давно ржавый. У Оли ключ поломался в нем последний раз, как она пыталась зайти туда. Тому было пять лет назад…       Теперь она могла рассмотреть его, его лицо, очень похожее на лицо Давида, его фигуру, такую же, как у отца, а глазки мамины — голубые. Вышел такой мальчик… А она уже не думала, что встретится с ним когда-нибудь. Столько лет прошло… Она сама за это время постарела, каштановые волосы стали седоватыми, морщин добавилось на лице… Остался только прекрасный вкус в одежде, к которому ее приучила Настя… Настя-Настя…       В доме пахло деревом, было тепло и уютно. Ольга пропускала их внутрь постепенно, разрешая быть нерешительными и внимательно наблюдая за реакцией. Здесь прилично. Район не простой, дома шикарные, а вот такой отголосок 90-х, до сих пор выглядящий актуально, что тогда, что сейчас стоит дорого… Олег осмотрелся, как любопытный уличный кот, попавший в новое местечко. А с ним и рыжик. Рыжик осмотрелся так же, но более пугливо, будто вынюхивал что-то особенное. Сережа почувствовал такое стеснение, какое испытывают дети в доме своих друзей, где они никогда не были, а теперь оказались впервые гостями. Ольга улыбнулась им и пригласила к столу. Она не знала, что говорить, а слов было так много… Пришлось начать издалека.       — … вот и всё, что я знаю. Был пожар, но мы так и не узнали, что было причиной возгорания. Настя надышалась дыма и в больнице умерла, а у Давида было что-то с сердцем…       Слова проглоченные были только ее догадкой: может, у Давида было всё в порядке с легким, может, ожога не случилось, но он был человеком волнительным и нервным, и ей казалось, что он мог отойти от переживаний из-за любимых людей…       Теперь она посмотрела на Олега осторожно, увидев в его лице глубокую задумчивость. Ее замечал и Сережа, а сердце неприятно скребло. Прежде они только веселились, всегда смеялись, Сережа эгоистично выбирал себя. Выбирал, когда ему молчать, а когда делиться сокровенным, воспринимать или не воспринимать Олега всерьез, когда его-то воспринимают всегда всерьез. С ним делятся впервые настолько сокровенным, важным и раздирающим… Впервые для Олега все происходящее не шутка, а реальность, полная серьезной правды. Если бы Олегу было неважно, с кем ехать, он бы и с Драконом поехал, но он позвал Сережу, а не кого-то еще. Мог бы с Юлей, она бы все дела отложила и подстроилась, но Олег выбрал его. Сережа был очень благодарен. Он никогда не был тем, кто поддерживает. Ему такое не доверяли. Он мог поддержать, конечно: когда кто-то из его спутников тосковал или печалился, или ругался — Сережа поддакивал или что-нибудь покупал, чтобы утерли слезы и радовались новой вещи. Он верил, что это поможет залечить раны. Ему ведь это помогало. Но такие раны… Не залечит ни одна покупка. Олег выглядел разбитым, если не раздавленным. И Сережа волновался, что не справится. И еще больше он осознавал свое эго и глупость. Это все не игрушки, Олег — не терапия, а чувства к нему — не временный эффект забытого восторга. Все по-настоящему, а не пробник, а Сережа так не готов. Он боится ошибки. Но Волков не дает ему отсрочки. Здесь нужно быть сейчас.       — Он умер там же. Артур занялся тобой, так ревностно, а мне не давал ни разу к тебе подойти… Не сказал, где ты, а я искала. У него были не самые лучшие отношения с твоим отцом. Но я заботилась о могиле твоих родителей, сделала практически все. А как ты нашел участок?       — Получил бумаги, что у меня есть наследство, — несобранно ответил Олег. Глаза бегали по гостиной, чашкам свежего кофе, сваренного им радушно, пирожным, хозяйке и Сереже.       — А мой Артур умер всего полгода назад… Он отчего-то не любил твоих родителей. Никогда не говорил, почему. У него с твоим отцом была нездоровая конкуренция, далеко не спортивная… — Она вздохнула. Следом же вдруг спросила: — Ты не поешь?       — Пою. А как узнали?       Стало любопытно и неуместно стыдно. Но улыбочку убрать не выходило.       — Твоя мама… Она пела. Очень много пела…       Мурашки прошлись по коже. Волков снова глянул на Ольгу, не зная, может ли ей доверять и верить.Перед ней становилось так же стыдно, как перед родителями. Она будто их представитель теперь… А он сейчас в таком состоянии, что ему всё можно о его родителях впарить, а он поверит без вопросов, потому что ничего не знает и слишком любит… Во все. Это горе, это вечно сочащаяся кровью рана… Эта женщина была ему незнакомой теткой. Олег вообще думал, что она ему вломит или ментов вызовет, а она вон, кем оказалась. Тетя Оля. Олег не знал, как к ней относиться. Ему это все было очень неловко, неудобно. Он привык, что никого нет, а когда оказывается все наоборот — его это выбивает из колеи. Думалось, что и в этот раз никого не будет, что он вынюхает сам, что сможет, а тут она нарисовалась… Лучшая мамина подружка.        Цикл мыслей перевал Сережа. Он подсел незаметно ближе к Олегу и коснулся его так же незаметно, приложив ладонь к спине Волкова. Он мог почувствовать, как тот расслабляется. А Олег выпрямился, плечи расправил, осознав, что сидел испуганно все это время.       — Так получается, что больше не было родственников?       — Нет, у твоих родителей никого не оказалось рядом. Да и… Мой Артур не хотел тебя забирать под очевидными предлогами. Не каждый осмелится забрать к себе сына местного бандита.       Оба цинично усмехнулись. Да, будто бы ребенок трех лет виноват в этом. Будто бы у него клеймо. Но и так могло быть, а потому оба же закивали понимающе. Мало ли кто обиделся на Волковых, ведь кто-то мог из мести устроить пожар… А месть имеет свойство переброситься и на чужую крышу. Сережа знает, как это бывает. Общался с разными людьми, разных эпох, если так можно выражаться.       — Но я бы осмелилась, — кивнула сама себе Оля.       Олег ведь сын ее лучшей подруги. Настя была больше, чем подружка. Чего бы между ними не было, каких бы обид — ничто не отменяло их близких отношений. Они были едва ли не сестрами. Но Олегу этого не понять. В его понимании, если человеку надо — он зубами будет выгрызать то, что хочет. Разумовский хотел своей высоты и добился ее, какие бы трудности не встретил. Олег хотел доказать людям из прошлого, что он крутой, и доказал это статусом в музыке и медиа. Если ему было что-то нужно — он всегда к этому рвался, как мог. А тут просто сдаться… Но и понять можно. Она женщина и мало ли, какой у нее был муж и как дела обстояли почти 20 лет назад..?       Недоверие прошлось по его лицу, скрывшись за улыбкой. Олег потянулся к кофейному столику, расположенному напротив дивана, на котором сидели они, и в кругу еще трех кресел, в одном из которых сидела Ольга, без конца поглаживая ручку кружки.       Разговор показался до ужаса неудобным теперь, когда настало молчание. Тогда Ольга попросила ее подождать, а через время пришла с флешкой.       — Там всё, что я нашла на дисках и кассетах у них дома, когда пожарные закончили тушить. Что уцелело, то я отцифровала. Там и ты есть…       — Здорово, — и кажется, что Олег впервые улыбнулся за все это время с отблеском надежды и теплоты. Сережа почти обнял его одной рукой.       — А как ты сейчас?       А рассказать в ответ было будто нечего. Ему перед этой женщиной было неловко и немного даже стыдно, потому что ей, как кому-то, кто был близок к его родителям, не расскажешь, как он жил все это время. У него нормальная жизнь началась после Юли, а до нее… Гордиться нечем.       — Нормально. Пишу музыку. Пою… Не знаю, что сказать. Извините… Это мне все очень… Короче… Как снег на голову.       Все поджали губы. Ольга погладила кружку кофе. И будто опомнилась:       — Ничего… О, я еще принесу альбомы, а вы пока сидите, кушайте.       И вновь она оставила гостей наедине. Олег крутил меж пальцев флешку, улыбаясь ей незаметно. Сережа прижался к нему ближе и обнял ласково, поглаживая по спине. Олег носом уткнулся ему в шею, а потом вовсе спрятался, и Сережа впервые ощущал себя для кого-то настолько нужным и полезным. Волчонок…       — Я думал, они меня не любят, потому бросили. А они…       — Так бывает…       — Бывает, но почему никто ничего мне не сказал? Было бы проще.       — Они не знали…       — А эта тетя Оля знала, ну почему… Почему ее муж был против? Я просто… Я не понимаю.       — Олег, это были 90-е годы, то время было жутким, особенно в Питере и Казани. Не зря ведь книги издают о группировках и бандитских годах. Они могли бояться того, что их это заденет. Не стоит их винить.       — И че? Разок бы письмо написали: Олег, привет, это твои тайные друзья, твои родители сдохли, пока!       Сережа против воли засмеялся, а от его смеха засмеялся и Олег. Тихонько, чтобы не нарушать настрой обиды и траура.       — Олежа… Мы обязательно всё узнаем, я уже сделал нужные запросы. Мои люди обязательно все найдут, что могут. Не вини ее. Мы никогда не узнаем, почему все так происходит, но мы… Вправе принять, простить и отпустить. Иначе боль нас уничтожит.       Раздался чужой шаг и скоро скрипнуло кресло. Женщина принесла альбомы, толстые-толстые, какие-то бумаги, а еще шкатулку. Она начала со шкатулки. Достала оттуда, порывшись, две важные вещи.       — Это все принадлежит тебе, Олег. Это, — она вытянула какой-то мужской амулет на толстенькой кожаной нитке, — твой отец носил всегда. Волчий клык. Он очень гордился своей фамилией… Сказала мне когда-то Настя, что это еще от его дедушки. А это…       Олег потянулся забрать украшение. А Ольга вытянула жемчужную нитку.       — … это твоей мамы.       Нежный жемчуг розовым отливом привлекал взгляд. Сережа, рассмотрев крупные бусины, ахнул. Какое дорогое украшение… В серединке того же диаметра, что и бусины, был какой-то белый камешек в золоте. О, Сережа сразу узнал бриллиант. Но не торопился об этом говорить. Олег ласково принял в руки мамино ожерелье, погладив его кончиками пальцев. Рука с переломом пока держала только флешку, а клык лег на коленки. Олег боялся растерять сокровища, которые для него имели большую ценность, чем величина жемчуга.       — Я много, что сохранила, хотя Артур всегда говорил мне, что это бесполезно. У меня даже есть некоторая их одежда… Твой отец выбрал меня той, кто все сделает, если что-то случится. Я подвела его, но большую часть я исполнила.       — А как у Вас оказались эти подвески..?       Ольга поджала губы и ответила просто:       — Нашла. Первее пожарных. Знаете, такое время было, что они прихватывали себе, что не сгорело и имело какую-то ценность.       Она не могла признать, что сняла их, когда нужно было опознать тела. Серьги, кольца, подвески… Оставила только обручальные кольца и кресты. А все остальное она сделала, как ей Давид велел: в случае чего все должно было дойти до Олега.       — А еще у меня есть ценные бумаги, документы на их квартиры, на меня даже купили пару машин, я их давно продала из-за старости, но деньги не трогала. На меня Настя оформила квартиры в Казани от своих родителей, а что касательно жилья Давида, так он все продал там, когда уехал. Деньги вложил в этот дом, который сгорел. Я все на тебя переоформлю, ты даже не переживай. Я твоим родителям обещала и даже очень обязана… Давид мне лично во многом помогал. И я помогу.       Да. Вот это да… Олег аж рот приоткрыл, так что Сереже хотелось его захлопнуть. Но вот это да! Две недели назад Олег был гол, как сокол, а теперь у него есть деньги, ценные бумаги, драгоценности, участок и, похоже, квартиры.        — Вот это да… — Выдохнул он.       А бровки нахмурились, ничего не понимая. Ольга едва не засмеялась от того, как же сильно Волков похож на своего отца, а сердце щемило до ниточек слез и теплых пазух под глазами... Столько лет прошло, а она все еще помнила детали чужих лиц, так похожих на то, которое сейчас перед ней. Когда Давид не догонял, что происходит, а это бывало крайне редко, ведь его невозможно было ничем огорошить, он хмурился точно так же. И рот открывал, будто это могло помочь ему понять происходящее.       — Я богатый?       А этот наивный взгляд… Точно Настин.       — Да, ты… Кое-что имеешь.       — Охренеть…       Сережа шлепнул его по коленке, погладив ее с нажимом.       — У твоего отца и бизнес был кое-какой, но это я уберечь не смогла. Сам понимаешь, такие вещи после смерти своих владельцев быстро становятся ничьими, а потом чужими. И ничего из того не было записано на меня, в наследстве я никак более не фигурировала, там был только ты.       Волков закивал, понимая. Ольга и так сделала очень много. Он только поражался ее пронырливости, как и Сережа. Она наверняка быстрее всех обчистила этот дом, зная, что она делает. Украшения, бумаги, деньги… У нее будто был план. И он не удивится, если это так. Время покажет, как ее понимать.       Кажется, Сережин жест был слишком личным. И заметным. Ольга посмотрела на них и спросила Олега, как всякая мамочка своего сына спрашивает про его подружку:       — А это твой друг, Олег?       — А… да. Вообще-то…       И сердце Сережи замерло. Ну кто он? Друг? Прохожий? Странный приятель? Тот, кого тянуть надо, потому что у него крыша едет, раз он ходит к психотерапевту?.. Или никто?       — Мы близки. Сергей тоже из детского дома.       — О, вы вроде одноклассников…       — Нет, это он так молодо выглядит, — Сережа на такой комплимент раскрыл глаза пошире и несдержанно улыбнулся. — Вообще-то он меня старше, но там… Долгая история, короче… Мы близки.       — Ясно… Ты популярный парень, друзей наверняка много.       — Нет, что Вы… Не всех можно звать друзьями.       — Понимаю… Это верно.       На столе еще несколько раз появлялся кофе и пару раз явились новые пирожные. Под самый вечер Ольга проводила Олега и Сергея к калитке, через которую из ее участка можно было попасть в соседний. На том она оставила их одних. Задний двор был довольно большим. Тропинки с трещинами покрывались первым налетом льда в местах, где копились лужи. По ним они шли, осматривая все вокруг. Лужу, которая раньше была прудом, ели, которые за это время выросли, первый этаж дома, черный со стороны второго входа. Добротная терраса, привлекательная лепнина… Внутрь они сунулись лишь на миг. Не было сомнений, что все ценное за это время уже вынесли. Не Ольга, так кто-нибудь другой, кто, как Олег, может сигануть через забор. Они постояли немного, пока одежда не пропиталась запахом отсыревшей гари. Смотреть было не на что.       — Я его продам.       Спокойно и твердо звучал голос Волкова. Сердце дрогнуло: да, ведь это место его семьи, но… Он не чувствовал здесь ничего, кроме утраты. На кладбище стоять было легче, несмотря на ту нерешительность, которую он перебарывал в себе.       — Уверен? Это ведь память…       — Не знаю, что тут помнить, Сережа…       Это боль. Это мысль о том, что у него могла бы быть семья. Что он мог бы быть любим. Что он мог стать другим… Это муки, а не память. Такое лучше не хранить.       Вздохнули. Тихонько вышли. Сережа смотрел на профиль Волкова, ища в нем что-то особенное… Разрешение. Но он его не увидел. Не знал, как понять, можно ли ему… И смело коснулся его руки своей, обняв ее, податливую и холодную, своей ладонью. Олег обернулся и Сережа улыбнулся несколько трусливо. А Олег ему тепло и благодарно. И вопрос с губ Сережи сорвался наивно и просто, будто бы он подросток, впервые влюбившийся. Впервые взаимно. Так непривычно…       — Так мы друзья?       — Мы что-то больше, чем друзья, друг.       — О, — Сережа не понял, отвергли его или нет, и передернул плечами, не поняв, расстроиться ему или не стоит.       Олег, наблюдая его таким, засмеялся утробно. Остановился. И отпустил руку. Но только для того, чтобы обнять ладонью его лицо и притянуть к себе для поцелуя. Шаг их остановился у калитки, где с другой стороны росла шикарная разлапистая ель, готовая к снежной шубке. На улице кусался под вечер холод, пощипывал носы и уши, заставляя дрожать то и дело. Солнце садилось, свекольными цветами раскрашивая синеющее с другого бока небесное одеяло, поддетое морозной дымкой. Надо между ними это всё заканчивать. Игнорировать то, что Сережа ему нравится, Волков не мог. Он обещал себе стереть из памяти их поцелуи, а сам не мог забыть ни одного. Все время думал, вспоминал, прокручивал в голове, и не только их. Это при том, что Олег не привык думать так много над такими вещами. Видимо, с возрастом осмысление становится глубже. Он ведь музыкант, ему судьба велела много думать. Иногда не хотелось… Вот сейчас не за чем думать, только если о чужих теплых губах, горьких от кофе. Олег не удержался, практически засосав Сережу с ревностным чувством. Как будто у Олега его отберут.       Поцелуй он украл долгий. А ему не сопротивлялись. Сережа разрешил, сам по-мальчишески наслаждаясь тем, что между ними происходит. Олег отстранился, когда легкие закололо, а губы заныли с непривычки, как синяки. После они выглядели такими неловкими… В глаза друг другу смотрели с робостью. Олег улыбнулся, разряжая обстановку. Он перекатился с пятки на носок. Шмыгнул носом. Тишина ничем не перебивалась.       — Ну чё, — как-то просто ляпнул он, — давай встречаться? Я сегодня Золушка, там моя фея-крестная, в качестве туфельки мой телефон… Мне только принца не хватает.       Сережа расхохотался, поняв шутку, и хохотал еще долго, перебивая смешками свою речь:       — Так просто?       — А что долго думать? Мы уже целовались, мы много разговариваем, мы постоянно отдыхаем вместе и у нас общего больше, чем мы думали. Что еще надо? И я при деньгах, — вдруг вспомнил Волков. — Немножко не дотягиваю, но все еще впереди. Продам участок, куплю студию, стану Тимати. Как тебе?       Разумовский замотал головой, не веря тому, что слышит. Олегу это как пирожки стряпать. Какой он все-таки милый…       — И ты мне нравишься. Ну не смейся, а то я стесняться буду…       — И передумаешь?       — Не-а!       — Тогда давай встречаться. М-м… А мы будем об этом говорить?       — По-моему, все и так знают.       Смех их больше не пробирал, но единили ехидные улыбки. Вместе всем назло, счастье всем нарочно — да, это про них!       После столь долгого дня хотелось поскорее оказаться дома. Только расставаться им не хотелось. Олег стеснялся пригласить к себе домой, потому что у него тесно и совсем не так вылизано, как у Сережи, простота такого человека оттолкнет; боялся принять приглашение Сережи поехать к нему: не был готов к чему-то круче Москва-Сити, и смотрелось это так, будто Олег пользуется его положением и пространством.… Видя его замешательство, Разумовский пригласил его к себе, но иначе:       — У меня же… Не одна квартира. Мы можем поехать не в Башню.       — Ты живешь в Башне?       — Стабильно там.       — Тони Старк местного розлива…       Сережа тяжело вздохнул. Каждая статья с подобным сравнением его уже давно выводит из себя.       — Но у меня есть другие квартиры. Ты когда-нибудь был в Петровском доме?       — Это как?       Волков сразу загорелся любопытством и уселся в кресле так, чтобы смотреть на Сережу, обернувшись к нему почти полностью. , из-за чего Разумовский улыбнулся. Иногда он ощущал себя с Волковым волшебником: он столько мог показать, рассказать и дать ему… Это было невероятное чувство. С налетом, будто он снова покупает человека… Но та искренность, с которой Олег реагировал, все развеивала. Олег смотрел на него с неподдельной жаждой знать всё. А Сергей не замечал за этим любования в том числе, большом числе… За рулем Сережа выглядит шикарно, ему это безумно идет. Каждая линия внутри авто подчеркивает тот лоск, который тот обрел с годами. Помнятся фото с его студенчества: на них он еще пушистый птенчик. Волосы торчали местами, прыщи подростковые светились то на щеках, то на лбу, лицо было несимметричным, но одет он всегда был достойно. Никогда себе не позволял выглядеть плохо или неряшливо, особенно на людях. Это был принцип. Просто Сережа стал выглядеть только тогда, когда заперся в четырех стенах. И теперь с Олегом мог себе это позволить. С ним все просто. Главным оказалась не одежда.       — Это те знаменитые коммуналки. Одна большая квартира времен царя Гороха, которую разделили на много маленьких комнат во времена Союза. И до сих пор так. Но можно выкупить все комнаты и сделать одну шикарную квартиру. Я всегда мечтал об этом. Так и сделал. Восстановил все: лепнину на потолках, паркет, колонны, окна, даже нашел старинную плитку, которую клали много лет назад в ванны и туалеты… Сделал все очень красиво. Но я еще никому не показывал этого.       — Нифига… И как дорого это было?       — Неприлично дорого, — не без хвастовства ответил Сережа. — Но это была моя мечта. Я обожаю архитектуру, для меня это очень важно, это часть искусства, а все эти…       — … древние дома…       — Да! То есть нет… В общем, понимаешь… Это как покупать машину и вечно ее ремонтировать, но это машина мечты, машина детства… Что-то в этом духе. У тебя такое было?       — Ну…       Задумчивость посетила его на миг. Олег склонил голову, глянул в лобовое, отмечая неизвестный ему путь, подсвеченный оранжевыми фонарями…       — Да, только с гитарами. Старой акустике итальянские струны покупать — нормально? Она с Совка такого счастья не видела! А еще я мечтаю об одной машине, которую продавали в 90-е и не у нас.       — Что, бэха? Бандитская?       — Ну нет! Mazda RX-7.       — Серьезно? У меня есть такая. Желтая.       — Правда!? Офигеть.       — Когда моя Золушка будет готова к Башне, я покажу ей свой паркинг. Там очень много редких и культовых авто.       — Это сколько налога ты платишь?       — Я не считаю такие деньги, я много зарабатываю. О, мы приехали…       Авто свернуло в тихий микрорайон. Олег стал осматриваться. Неприлично дорого — это точно, потому что в этом районе было неприлично тихо, как для центра. Все начинается с улицы, дороги и парадной. Парадной, не подъезда… Тут и лаз на крышу закрыт наверняка, — подумалось Олегу. Тогда в чем понт?       — А еще ведь ты мечтал о собаке. О какой?       — Доберман. Грозная псина!       — А я думал про хаски…       — Почему?       — Не знаю. Глазки у тебя такие… Очень ты похож на хаски.       Глаза стрельнули в его сторону. Сережа увидел, как Олег отвел глаза, как смущенно, стесненно улыбнулся. До чего хорошенький… И теперь они вместе.