Рефлексы

По старательно уложенному покрывалу (которое именно Андрей весь долгий путь до озера тащил на себе вместе со всеми остальными их немногочисленными вещами) лениво ползут солнечные лучи: перекатываются по неровным складкам ткани и мягко укладываются на развалившегося на нем Мишку. Он заслоняет стылое, липкое от пота лицо своей крупной ладонью так, чтобы не сильно слепило глаза. И чтобы обязательно было видно Андрея, бодро рассекающего блестящую гладь озера. Маячившая где-то вдалеке светлая макушка вдруг на пару мгновений пропала из виду (пока Миша отвлекался на мерзко тявкающего позади пса и корчил недовольные гримасы веселым хозяевам), а затем показалась на поверхности уже ближе к берегу. Вида того, как по мягкому, белому телу струится вода, Миша вытерпеть уже не мог, поэтому в тот же миг неловко отвел взгляд и начал ковырять ужасно дурацкую дырку в любимых светлых бриджах. Дырка может не была бы такой дурацкой и такой большой, если бы ей не пришлось на постоянной основе терпеть все мишины терзания разума и нестыковки мозга с реальностью. — А вода то теплая, Мишк, ты купаться зря не захотел. Андрей как всегда тепло улыбнулся, совершенно не смущаясь уже привычной картины в виде мишкиной ковырятельной практики, которую тот из раза в раз проделывал с особой тщательностью, особенно, когда они шли купаться и Андрею предстояло раздеваться до нижнего белья. — Да мне и так хорошо, тут на солнышке, на травушке сижу, наблюдаю разное…природу, эт самое. Мишка слегка неуклюже сместился так, чтобы Андрею было где усесться и глупо почесал нос. Расшкрябанная неровными ногтями кожа тут же покраснела. Места на цветастом покрывале для двух здоровых лбов все равно было мало, так что ноги пришлось мягко вдавить в зеленый травяной ковер. Они еще немного посидели, молча, как только у них двоих бывало, разглядывая кувшинки у берега и снующих рядом коричневых уток. — Пойдем? Хочется, честно говоря, бутербродов с маслом и сладкого чая хряпнуть. Андрей, уже слегка обсохший, как-то по-особенному мягко взглянул на Мишу из-под слипшейся от воды челки. Тот под его обезоруживающим взором, как обычно, быстро потерял свой сосредоточенный, задумчивый вид и залип, как нередко у него бывало, когда Андрей находился поблизости. Когда очнулся, с трудом переводя свое внимание на скомканные на краю подстилки вещи, Князь уже резво завозился, собирая пакеты и обтирая волосы полотенцем, вытянул гладкие полные ноги на покрывале. К его мокрым ступням и лодыжкам прилипли мелкие зеленые травинки и крупицы песка. Мишке почему-то захотелось протянуть руку вперёд и убрать их своими непослушными пальцами. Ему вдруг представилось, что от всей этой ерунды на андреевых ногах наверняка (хоть и не надолго) останутся небольшие красноватые вмятины. И как было бы здорово нежно провести по ним пальцам, надавить, осторожно размять кожу, чтобы следы как можно скорее исчезли с рыхлого тела и тогда… Мишка почувствовал, как от всех этих странных и совершенно неизведанных мыслей у него вдруг ярко запылало лицо. Он низко опустил голову, закрывшись от внешнего мира длинными волосами и топорно стал помогать Андрею в сборе вещей. Когда Миша в следующий раз как бы невзначай перевел взгляд на андреевы ноги, ни травинок, ни следов от их там недавнего пребывания уже не было. Отчего-то именного из-за этого впервые за столь долгое время ему стало очень грустно. Возможно, на следующий день, или может через два, или даже три дня, Миша вновь непроизвольно потянется к порозовевшей андреевой коже и столкнется с чужими пальцами на полпути.