следы на снегу

— Цзюнь У. Обращение звенит россыпью золотых монет.  Весь мир его, и сотни небожителей склоняются перед троном с этим именем на губах, прикладывают самозабвенно руку к сердцу и опускают взгляд в пол. Жалкие. Самовлюблённые, беспомощные и амбициозные до смешного. Самые глупые из них рвутся в огонь с головой и падают. Самые умные — вновь и вновь повторяют его имя. Линвэнь произносила его всегда тихо, но смотря прямо в глаза. Понимала, что никогда не поднимется выше, чем уже смогла. Умная девочка. Пэй Мин говорил порывисто, громко, но подходить близко не смел. Между верховным богом войны и генералом должна была оставаться пропасть. Ши Уду был самым хитрым из Трёх Опухолей, трёх пороков Небесной столицы, но и он никогда не смел выказывать и малейшее неуважение. Только прикрывался веером — и обязательно делал по-своему. Даже Черновод обращался к нему не иначе как по давно избранному имени. Но сейчас это имя звучит давно забытыми интонациями — старая глупая сказка, соль и пламя. Он давно не уважаемый император, не почитаем никем, выброшен с глаз хороших людей. Просто другое имя говорить куда страшнее. Как смотреть в глубокий колодец — и искать вместо монстра знакомое с детства лицо. Цзюнь У уже давно на эту трусость не злится. Не злится и на серые стены Тунлу, нависшие над головой и мешающие вдохнуть, и на нелепые попытки оставаться рядом. Вся злоба вышла в первые десятки лет заточения, когда он от выхода не отходил и каменная крошка мешалась с кровью на его губах. Осталась только пустота в груди, давно знакомая, и бессилие. За столетия скитаний так и не вышло ни то, ни другое перебить ни реками крови, ни золотом, ни пустой людской любовью.  Мэй Няньцин, со всей его степенностью и осторожностью, подходит ближе и замирает у кровати. Глаза открыть с каждым днём всё тяжелее, но Цзюнь У и без этого с лёгкостью может представить его внешний вид: щёки от мороза с поверхности красные, на покатых плечах лежит меховой плащ, мокрый от снега. Лицо вечно молодое, радушное, а в уголках глаз — накопленная ещё в двадцать лет старость. «Слишком много книг в детстве читал», — шутил Мэй Няньцин, когда ему было восемнадцать, и огонёк свечи плясал в его руках. Цзюнь У — принцу Уюну — было четырнадцать, и он верил. Холодная рука ложится ему на лоб, и Цзюнь У невольно хмурится. У Мэй Няньцина вечно были лягушачьи лапы. — Цзюнь У. Я знаю, что ты не спишь. — С чего ты взял, что я сплю? Я просто не хочу отвечать. Языком ворочать тоже едва получается. Но придумывать ответы, выводящие за мгновение умудрённого опытом наставника, слишком уж забавно.  — Посмотри на меня, — голос у Мэй Няньцина получается неожиданно требовательный, как у настоящего учителя. — Ну же. У меня для тебя сюрприз. Цзюнь У поднимает взгляд — и видит то раскрасневшееся лицо, что он помнил всю жизнь, даже когда не было сил и ничего, кроме ярости, видит самодовольную улыбку и второй меховой плащ, перекинутый через руку. Мэй Няньцин будто так и не смог измениться за долгие столетия; только глаза стали на пару тонов темнее. А Цзюнь У так и не смог вернуться. — Что за сюрприз? — Я и не знал, что ты такой меркантильный, — со смешком отвечает Мэй Няньцин. Конечно, наследный принц Уюн ведь ничего не просил. Ему достаточно было и того, что Мэй Няньцин ночами выводил его на крышу посмотреть на звёзды, а потом кутал в верхнюю накидку. Цзюнь У другой — жадный, озлобленный, ревностный. Сейчас — пустой перевёрнутый кувшин. Он закрывает глаза, но образ Мэй Няньцина, как и в прошлом, никуда не уходит.  — Ну, ну, не обижайся, — он легонько тормошит его за плечо и добавляет чуть тише и мягче. — Я договорился о том, чтобы тебя выпустили из заточения на вечер. Прогуляться со мной. Что скажешь? Цзюнь У позволяет этой мысли осесть в груди. Великий император Небесной столицы ищет дозволения на то, чтобы выйти на улицу. Какая низость. Мэй Няньцин будто бы понимает. Будто бы может разделить это горе и это одиночество и садится на край кровати. Его рука мягко оглаживает скулу. Противиться сил нет, и Цзюнь У только хмурится едва. — Согласись. Пожалуйста. Ты скоро совсем зачахнешь в этих стенах. — И пусть. И пусть всё развеется в прах. — Там Новый Год. Фестиваль фонарей. — И пусть. Это слишком простая радость для Белого Бедствия. Мэй Няньцин замирает на несколько мгновений, не отнимая руки. Наверняка обиженно хмурится, придумывает новые увещевания. Когда он раздражён, он смешно поджимает губы. — Помнишь, как ты любил Праздник Фонарей? — говорит он тихо, как последнюю надежду, и Цзюнь У чувствует, как тошнота подступает к горлу. О, было время, когда он любил весь мир. — Я не пойду. Мэй Няньцин отдёргивает руку — будто отрывистая фраза может обжечь. — Цзюнь У, пожалуйста. Один раз. И, если захочешь, больше никогда не приду к тебе. Он открывает глаза и садится на кровати. Мэй Няньцин протягивает ему красный плащ с пушистым мехом по краю, и в глазах у него ничего, кроме вины. Вся его жизнь — вина да одиночество. Интересно, как много помнит он? Цзюнь У усмехается этой мысли и встаёт, с непривычки покачиваясь. — Ну что ж, тогда ведите меня, наставник. Когда они выходят из-под горы Тунлу, белый снег с непривычки слепит. Он жмурится от рези в глазах и делает шаг назад — в темноте легче. С ней он давно сросся лицом и масками. Но за спиной стоит Мэй Няньцин и мягко подталкивает. — Так легко сдашься? Цзюнь У поворачивает голову — и видит его улыбку. Мягкость, смешанная с озорством.  Мэй Няньцин все эти годы, проведённые в склепе, спрашивал: помнишь-помнишь-помнишь, будто можно забыть того советника в расшитой серебром накидке. Он не любил морозные дни и ночи, потому что не представлял даже, как красиво выглядел, стоя на заснеженном пороге своего дома. В его волосы, собранные в густую косу, вплетались снежинки, а он продолжал молча смотреть куда-то вдаль, чуть прикрыв глаза. Уюн смотрел каждый раз только на него. За это, наверное, и поплатился.  Цзюнь У всё же делает шаг вперёд и поднимает голову. Случайная снежинка падает на его скулу. Снег тает, едва касаясь кожи. Солёные капли вдруг стекают по подбородку. Уюн потерян безвозвратно — а мир продолжает жить. Его сердце разбито и растоптано не один раз — и мир всё равно на него не смотрит. Мэй Няньцин оказывается рядом и ненавязчиво касается рукой его щеки. — Но если захочешь, я останусь… Уюн. В снежном мареве это имя кажется давно забытым обещанием. Цзюнь У не переводит на него взгляд и отмахивается от руки. Его не купить такими глупостями. — За всё то время, что ты заточён, я даже не думал о том, чтобы куда-то уйти от тебя, — упрямо продолжает Мэй Няньцин. — Потому что ты — последнее, что у меня осталось. Пока ты был Небесным императором, я бесцельно скитался и, куда бы я ни пошёл, нигде не мог найти хоть что-то похожее на наш дом. Только ты помнишь, каким он был. Только ты помнишь, каким был я. — Таким же упрямым дураком, — коротко усмехается Цзюнь У. И глаза у Мэй Няньцина блестят всё так же. Поэтому ему так хочется снова поверить. — Эй! — восклицает он с явным недовольством и отворачивается. — Прояви уважение к старшим! — Не то что? Накажешь меня? — Ты-ы! Ты испортил мне всю лекцию! Мэй Няньцин делает уверенные шаги в сторону ближайшего поселения — и оборачивается. Цзюнь У глубоко вдыхает — морозный воздух инеем расползается по лёгким — и впервые за долгое время позволяет себе рассмеяться. У него ничего не осталось: ни сердца, ни дома, ни власти, ни цели. Один насупленный, взъерошенный Мэй Няньцин. И он делает шаг за ним. Посёлок издалека встречает их огненным маревом. Количество вывешенных на улицах фонарей слепит, но Цзюнь У замирает посреди мощёной дороги не поэтому. Пахнет пряностями и свежим тестом. Пахнет тепло, сладко. Как дома. Мэй Няньцин замирает рядом с самой довольной кошачьей улыбкой. — Вот видишь. Тебе нравится, а как ты отпирался! Цзюнь У остаётся только закатить глаза и отвернуться, лишь бы это выражение лица не видеть. Взгляд сам собой падает на маленького ребёнка — снег покрывает его с ног до головы, и он смеётся так звонко и счастливо, что в груди свербит. Мама кричит ему с порога дома, и в её интонациях раздражение мешается с безраздельной любовью. Мама рядом была редко. Она всегда выбирала стены из золота вместо улиц города, а он всегда выбирал людей — но когда она всё-таки сажала его на колени, точно маленького ребёнка, в её голосе было пустое воркование. Спустя отведённое время советник окликал его с порога — и от его возгласа в горле прорастали пионы.  Он его звал, отчитывал, грел его руки, а потом позволил обратиться всему в пепел.  На восстановление их государства уйдёт не одна тысяча лет, но сегодня фестиваль фонарей, сегодня у простых людей случаются чудеса, и Цзюнь У это чудо признаёт тоже, поджимая губы: — Хочу юаньсяо. — Что? — Мэй Няньцин, кажется, тоже о чём-то задумался, глядя в далёкое небо, перекрываемое светом фонариков. — Ты меня вытащил на прогулку, теперь твоя работа развлекать меня. Хочу юаньсяо. Мэй Няньцин смотрит ему в глаза — и по горлу разливается жгучая патока. Давно знакомый сценарий и знакомая нежная улыбка. — Хорошо, маленький принц. Цзюнь У обиженно кривится и добавляет: — И юэбин хочу. С удачей. Мэй Няньцин молча кивает, и они продолжают путь бок о бок. Главную улицу они находят легко — гомон толпы вокруг прилавков не прекращается на секунду. Иногда слышатся раздражённые крики: неумелые актёры задевают ходулями прохожих. И ото всех этих жалких, мелочных, счастливых людей невозможно отвести взгляд.  Мэй Няньцин взглядом провидца и бедняка быстро замечает самые вкусные юаньсяо. И он идёт к новой цели так упрямо, что Цзюнь У едва поспевает за его семенящим шагом. Девушка с лисьими глазами быстро понимает, что за покупатели перед ней стоят, и с готовностью ловит одну из клёцок: — Вот, попробуйте! Не пожалеете, если купите! Цзюнь У тут же хватает юаньсяо зубами и принимается сосредоточенно жевать. Небесный Владыка давно пресытился человеческой едой, но по языку расходится такая нежная сладость, что он довольно прикрывает глаза. — Неплохо. — Неплохо? — девушка деланно обижается. — Вы здесь лучше юаньсяо не найдёте! По особому рецепту делала, семейному! Мэй Няньцин только хмыкает — но деньги из рукава достаёт: — Что скажешь? Цзюнь У несколько мгновений перекатывает тесто на языке с самым умным и сосредоточенным видом, но всё-таки кивает. — Хочу их. Мэй Няньцин без раздумий выкладывает деньги за большую тарелку юаньсяо. От бульона идёт пар, поэтому он дует на клёцки в ложке, чтобы не обжечься — и протягивает ложку Цзюнь У. — Что ты делаешь? — он делает шаг назад, будто делить тарелку юаньсяо — преступление. В грудной клетке сворачивается змеёю боль. — Пытаюсь сделать так, чтобы ты не съел тут же все юаньсяо и не обжёгся, — с мягкой улыбкой объясняет Мэй Няньцин и придвигает ложку ближе. — Ешь. Тебе же они понравились. Цзюнь У замирает молча — но всё-таки наклоняется вперёд, чтобы съесть юаньсяо. Мэй Няньцин улыбается, и от этого во рту становится только слаще. Наверное, это люди и называют надеждой. Приятная глупость. Цзюнь У закрывает глаза и позволяет себе — хотя бы на одно мгновение — отпустить.