Bloody Marry

Он сразу заметил, что что-то не так. Нет, вовсе не “неправильно”, а именно “не так”. И дело было не в клычках, блеснувших острыми краями в неосторожно - широкой улыбке. Не в манере речи, и даже не в покоящейся на кофейном столике около его палатки банке, чернеющей от высохшей крови. Дело было в нем. В резком, почти мерцающем желанием взгляде, в тоне речи, выдававшем капризное желание власти, в жестах, так откровенно подчеркивающих пленительные изгибы.  Дело было в самом Астарионе. Даже имя его было особенным: такое возвышенное, тонкое. Изящное и сладкое. Оно перекатывалось на языке будто патока, которую хотелось смаковать как можно дольше.  Шэдоухарт. Девочка, с сердцем в тени. Красиво. Но разве она, потерявшаяся между светом и тьмой, такая неоднозначная и до глупости привязчивая, могла идти хоть в какое-то сравнение? Девочка, история любви которой началась из расчетливого спасения из иллитидских лап, была просто смешна в сравнении с одним лишь взглядом вампира - эта холодная похоть, с легким, так хорошо скрытым налетом нежной надежды уничтожала все, что Тав хотя бы теоретически мог чувствовать к другим своим компаньонам.  С первого взгляда на него, Тав понял, что игра началась: длинная, сложная, но потрясающе томительная и интересная. Игра, в которой ложь и лукавство станут щитами, манипуляции - мечами, а сладостная лесть обратиться непробиваемым доспехом.  Хорошим быть полезно. Вот и сейчас, Тав убеждался в этом, бросая косые взгляды на разомлевшие от алкоголя лица тифлингов - теперь они ему доверяют, и он уж придумает, когда этим воспользоваться. Тав с огорчением взболтнул пиво, одиноко качнувшееся на дне кружки - хорошим быть полезно, но скучно.  Даже пьяные тифлинги были слишком цивильны, как на вкус Тав. По крайней мере, он был рад тому, что никто из них не решил посмаковать с ним у костра его заслуги. Треск поленьев звучал для него отчетливее радостных речей спасенных им существ, и Тав уже подумывал удалиться с празднества окончательно, как вдруг заметил возникшую из палатки бледную фигуру неподалеку.  Астариону, в отличие от Тав, идея геройства, даже в корыстных целях, претила ужасно, и праздник он покинул в самом его начале, с кислой миной назвав его “рогатым слетом”. От чего же теперь он решил показаться?  Мужчина, оставив свою почти пустую кружку, направился к бордовому шатру. Внимательный взгляд, и он заметил: у Астариона в уголке губ рдела алая, так неопрятно не стертая капля крови. “Охотился, лисёныш.” Вампир гордо держал осанку, делая вид, будто выглянул подышать вечерним воздухом, а Тав про себя улыбался, видя суетливый взгляд и вздымающуюся от особенно глубокого дыхания грудь.  - И как сегодня кабаны? - не выдержав, ухмыльнулся Тав. Неаккуратный бисер темных капель на ажурных лацканах рубашки  отвлекал на себя взгляд. Тав сравнивал, что же алеет сильнее: кровь на одежде, или глаза на алебастровой коже. Ах, этот непослушный, непосредственный трофей, так грезящий о мести был так заманчиво нежен, красив и совсем уместно глуп, что держать своего внутреннего зверя казалось ежедневной пыткой. А сейчас, сейчас был такой удачный, нужный момент, когда весь лагерь утонул в возгласах, а после - утонет в хмельном, непробудном сне… Разве Тав мог упустить такой шанс?  Несколько строк игривого диалога, соревнования в лукавстве, будто испытание - кто сдастся первым, подчинившись соблазну, и Астарион, с трудом сдерживая борющиеся внутри любопытство и настороженность, зашагал к отдалённой палатке компаньона.  Вампир вошел в скромные покои следом за хозяином. Тав зажег несколько свеч, рассыпая по стенам палатки приглушенный свет, прежде чем задернуть занавески.  - Кувшиночник словил своего комарика. Что же ты собираешься делать? - спросил Астарион, вопросительно вздергивая бровь. - Я думаю, что собираюсь развлекаться, -  ответил Тав, подходя к Астариону ближе, и по-хозяйски располагая свои ладони на чужих, прохладных плечах. Нос защекотало приятным, железно - приторным запахом, и что-то внутри радостно заныло, раскатывая по телу первую волну возбуждения. Тав растянулся в улыбке, проходясь кончиками пальцев по шее и запуская пятерню в игривые кудри, с наслаждением пропуская локоны между пальцами. Вздернутые хитрецой глаза заволакивало туманом, опуская на бледное лицо вампира маску похоти.  - Ты такой… необычный, -  прошептал Астарион, обнажая в улыбке клыки. Потемневшее пламя его глаз заволакивали причудливые подрагивающие тени, отброшенные пушистым рядом ресниц, а бледная кожа, окрашенная восковым светом свечей, будто светилась в этом волшебном полумраке. Взгляд скользил по аристократическим чертам, цепляясь раз за разом за покрасневшие от недавней трапезы уста. - А ты такой соблазнительный, -  ответил Тав, прильнув к губам вампира. Поцелуй быстро стал слишком откровенным, заставляя Тав забыться на несколько минут в долгожданном блаженстве. На языке смешался чужой сладкий вкус и кровавый металлический оттенок, заставляя постанывать в податливо открытый рот. Тав с особым наслаждением находил языком острые края клыков, все же стараясь не пораниться - угощение на потом. Астарион же устроил руки на талии Тав, с нажимом поглаживая пальцами изгиб поясницы, позволяя вылизывать свой рот.  Запах крови окутывал с ног до головы, пробираясь под кожу, словно пропитывая насквозь. Тав чувствовал этот животный, жестокий привкус во всем, дышать становилось труднее, а узел внизу живота скручивался все сильнее.  Но непозволительно спокойный в своём возбуждении Астарион совсем не входил в программу сегодняшнего вечера. И Тав знал как это исправить.  …  - Просыпайся, любовь моя, — прошептал мужчина, видя, как вздрогнули ото сна веки вампира, — Я соскучился по твоему голосу, дорогой.  Астарион нахмурился, заерзав на одеялах. Он недовольно фыркнул, пытаясь отдернуть заведенные над головой руки, но со второй попытки осознав, что те не поддаются, резко распахнул глаза. Он выгнулся, откидывая голову и пытаясь рассмотреть, как именно его приковали, но Тав тут же надавил на его грудь, заставляя снова лечь.  - Не отвлекайся, детка, — сказал он, свободной рукой поглаживая его выступающие  ребра пальцами.  - Развяжи меня, — угрожающе начал Астарион, — Немедленно. И тогда я с удовольствием забуду эту твою маленькую проказу. Я ведь щедрое отродье. Тав лишь улыбнулся. Разве может добыча угрожать своему охотнику, осужденный - своему палачу? Ему положено, как маленькой девочке перед лицом строгого папеньки, послушно боятся выполняя приказы, с благоговением и благодарностью принимать наказания и поощрения. Как долго еще стоит воспитывать эту красавицу…  Не будешь послушным - не получишь награду, — протянул Тав, восхищаясь вспыхивающему раздражению на чужом лице и толикой, совсем незаметной крупицей запрятанного глубоко в адском огне его глаз, возбуждения.  Вампир дышал тяжело и часто, то скалясь, то гордовито отворачиваясь от изучающего его взгляда, скользящего по обнаженному торсу. Тав с интересом опустил ладони на рельефный живот, чуть ниже пупка, медленно скользя ладонями вверх. Его пальцы ловко очерчивали мышцы, а достигнув груди, принялись за чувствительные бугорки сосков.  Астарион заметно напрягся, выдыхая сквозь зубы, стоило Таву немного сжать пальцы и оттянуть нежную кожу. Он улыбнулся, заметив как замешкался уличенный в своем удовольствии вампир, снова отворачиваясь, но уже смущенно. На его острых скулах, едва просвечиваясь сквозь мертвенную бледность плоти, расплывался холодный румянец, растекаясь к краешку острых ушей. От сбившегося дыхания на шее проступили жилки, рельеф которых Тав тут же принялся изучать языком.  Мужчина провел ладонями по спине, заводя их под поясницу, проскальзывая под одежду, сминая в руках упругие ягодицы. Беловолосый дышал все чаще, неосознанно подставляя шею под ласки и прогибаясь, помогая партнеру себя изучать. Тав спустился к ключицам, вырисовывая языком каждую впадинку, оставляя пару грубых укусов на груди. Привыкшее испытывать удовольствие по требованию, тело Астариона податливо отзывалось на каждое прикосновение, черта за чертой стирая с лица маску недовольства. Тав отстранился, любуясь на свою работу: сведенные брови, приоткрытый в тяжелом дыхании рот, роса испарины и мокрые дорожки слюны, соединяющие синеющие укусы - засосы. Это было картина абсолютной похоти, истинно - порочный соблазн, изогнутый в Астарионовых утонченных чертах.  В груди опалило, и в голову с силой ударила кровь, разгоняя по телу судорожный жар. Астариона хотелось раздеть и проглотить прямо здесь и сейчас, и Тав бы так и поступил…  Но эти упрямые, горящие искрой ненавистной злобы глаза заставляли держаться, растить в себе жестокое желание - он будет умолять взять себя.  Тав ухмыльнулся, замечая тень смятения и тут же принимаясь методично распутывать шнуровку чужих сапог. За обувью в сторону отлетели  штаны, а за ними и нижнее белье. Вампир был возбужден, неловко ерзаясь от прохлады, скользнувшей по чувствительной напряженной коже.  Мужчина обнял руками чужой узкий таз, хищно сползая жадной улыбкой к паху. Раззадоренный, будто ребёнок, впервые взявший в руки новую игрушку, он с упоением ловил каждый крохотный трепет и каждый неслышимый вздох. Холодная кожа под пальцами, мягкая и немного влажная, изредка покрытая россыпью мурашек казалась холостом, который непременно следует измарать. И Тав на пробу, восхищенный ожиданием результата, медленно, искусно выдержав нажим, провел ногтями по бледному телу, почти взрываясь похотью от ярко-красных полос, очерчивающих теперь Астарионовы бока. Мужчина изогнулся от неожиданной боли,  несдержанно упуская с губ полу болезненный стон.  - Маленькая извращенная собачонка, — прошипел вампир, смаргивая тающую пелену желания в глазах - видимо, боль его отрезвляла. - Как только ты закончишь играть, я разорву тебе шею, выпущу твою паршивую кровь, — скривился он, оскалив сжатые зубы, — и сделаю из внутренностей утренний лагерный конфетти.  Мужчина в ответ улыбнулся, неприродно мягко и спокойно, не спускаясь глаз с горящих, теперь уже совсем трезвых очей, укладываясь щекой на низ живота.  - О, принцесса, это если ты будешь в состоянии двигаться, — промурлыкал Тав, капризно проводя пальчиком от головки к основанию чужого возбуждения.  Астарион задергался, сильнее сжимая кулаки на узлах верёвки. Вампир извернулся, скручивая корпус и по скуле пришёлся пинок, скидывая Тав на матрас. Вовремя подхватившись и успев поймать занесенное над головой колено, он со злобой, не беспокоясь о тихом хрусте и болезненном вскрике, грубо прижал чужие ноги к земле. Вспыхнувшая в груди ярость почти сразу затихла, оставляя за собой животную, сырую жажду. Тав не задумываясь выдернул из рюкзака неподалёку верёвку, принимаясь опутывать ею Астарионовы ноги. Петля за петлёй, они пережимали его плоть, лаская нежными картинками будущих кровоподтеков и ссадин.  Тав упивался своим занятием, буквально ощущая возбужденный ток на кончиках пальцев. Что-то внутри него проснулось, что-то тёмное и голодное, жаждущее плоти и чувств. Глубоких, как раны от ново-наточенного ножа, сытных, как кровь, струящаяся из вспоротых артерий, и свежих, как последний миг страха, отражающийся в лезвии. Белесая кожа, кое-где уже покрывшаяся болезненным  метками от его пальцев, помеченная на боках полосами ран, утоляла, и в одночасье возбуждала этот голод, желая терзать больше и сильнее.  Легкие закипали, будто беспокойная лава, по венам растекался горячий, отравляющий желаниями яд. Тав вздрогнул, ощущая как в голову украдкой просачивается полубезумная, удушающе - сладостная картина. Мозг был словно онемевший от тонких роящихся в нем щупалец вожделения, он, казалось, утратил контроль, и Тав, охваченный своим порывом, потянулся за кинжалом.  Нет, о нет - он ни за что не убил бы этого белоснежного лисенка, нет. Он не отпустит его, даже в загробный мир. Но струящаяся с порезанных запястий кровь так красиво расплывалась ручейками на его бледной коже, что саднящая боль превратилась в чистое, неподдельное удовольствие.  Астарион, едва первая капля чужой крови упала на его живот, задрожал, выгнулся, скованный жесткими веревками будто дикий зверек. Он не мог дышать, отворачивался, рычал, его глаза сгорали в голодном желании, пока бессильное тело украшали красные потеки, очерчивая впадинки ребер.  - Вот так, красавица, — шептал Тав, оставляя пальцами кровавые мазки на животе, выводя причудливые узоры вокруг пупка, — ты совершенен, моя прелесть, абсолютно и невыразимо прекрасен…  Его руки, все в темных разводах, накрыли твердую плоть, пуская по телу вампира спазмы болезненного возбуждения. Астарион, потерянный в ощущениях, утопленный в запахе живой, текущей из еще свежих порезов, крови, застонал, выгибая спину и подставляясь под ласкающие его, теплые в вязкой жидкости, ладони. Нежные, скользящие по головке пальцы, ниже к основанию сжимались, поднимаясь плотным кольцом кверху, выжимая стоны из груди. Тав был жестоко нежен, то болезненно, почти до крика сдавливая, то лаская теплыми губами, смачивая слюной ноющую плоть.  Палатку заполнили вздохи и болезненные, беспомощные всхлипы, смешиваясь с густым, почти осязаемо - вязким запахом крови. Было жарко, но Астариона бил озноб, его лицо, исказившись в маске усталого, изматывающего удовольствия, стало таким мягким и ранимым, что казалось почти жалким. Боль и наслаждение, унижение, страх, голод, беспомощность, холодный жар, язык на его члене и запах, запах, запах!... он был в плену, в крохотной клетке где-то в подвале Кассадорового замка, поломанный и выброшенный - извращенная крохотная кукла в руках безжалостного мучителя.  Удовольствие смешивалось с болью, когда ноющее удовольствием тело ранили грубые волокна веревок. В глазах защипало, замлевшие мышцы сковывал подступающий рваный спазм. Большой палец прошелся по уздечке, и позвоночник ударило током: вампир задохнулся в беззвучном стоне, чувствуя, как содрогаются мышцы живота, а по телу разливается усталое, удовлетворенное тепло.  ...  Будто погружение в чрево монстра, пропахшее кровью и чужими внутренностями. Он словно чувствовал эту густую, будто патока, жижу, черную во тьме - она обволакивала его конечности, тонущие в этом кровавом болоте будто в грязи, утаскивая безвольное тело вглубь зловонного естества. Тёмная пелена застилала взор, мешая ночные причудливые тени с воображаемыми, извращенными видениями. Она, лаская мужские черты своими тонкими, зыбкими лапками, превращала болезненную беспомощность на Астарионовом лице в прекрасную, невообразимо нежную картину, будто изысканное сфумато, сошедшее в реальность к его взору. Тонкую кожу изрезали красные разводы, смешивающиеся со свежими, белесыми подтеками. Слабое, подрагивающее тело, его едва слышный, задушенный стон, капли пота, стекающие по вискам - он был идеален. Но голод не утихал. Он становился крепче, окутывал, не отпускал, скручиваясь жёсткими узлами в груди и паху. Плотная кожа походных штанов сковывала, и неприятное трение, которое Тав просто не мог замечать в процессе творения своего шедевра, сейчас превратилось в настоящую, резкую боль. Стон удовлетворения сорвался с его губ, едва он распустил шнуровку. Его собственная плоть горела в ладони, перепачканной в крови, слюне и паре капель чужой спермы. Это сочетание ощущалось так хорошо, но стоило невзначай кинуть короткий взгляд вниз, к паху, заметить эти полупрозрачные разводы на собственной коже, как все внутри сжалось в горящий ком. В мышцах будто что-то вскипело, заставляя физически чувствовать потребность трогать Астариона. Грудь, согнутые в коленях, связанные ноги, бедра, и, - о да, - живот, измазанный в порочных красках. Он провел пальцами от солнечного сплетения к пупку, смешивая белые подтеки с краснеющими мазками, слыша беспокойный вздох вампира. Он поднёс указательный ко рту, с интересом слизывая и пробуя свое творчество на вкус - сладковато-горький смешался на языке с металлическим, кровянистым привкусом, рождая что-то вожделенно новое в голове Тав. Он почти ощущал маленькие, искристые фейерверки где-то под костями черепа, щекочущее, радостные и воодушевленные.  - Помнишь, я обещал награду? - спросил Тав, зачерпывая кончиками разводы и поднося два пальца к полу раскрытым губам, - Тебе понравится, милый, не стесняйся.  Подавленный взгляд, и Астарион послушно высунул язык, обхватывая им пальцы и впуская в рот мокрые фаланги. Тяжёлый жар чужого нутра, вылизывающий, очерчивающий юрким кончиком костяшки язык, сомкнутые на его плоти губы, и Тав, раззадореный чужим послушанием, на пробу, сначала аккуратно, толкнулся рукой чуть глубже, едва задевая глотку. Астарион умело расслабился, пропуская пальцы вглубь, позволяя надавливать на корень языка, а Тав, от такой податливости и стекающей по подбородку дорожке слюны, почти потерял отчёт реальности. … - Хорошо, когда я надавливаю вот так? - шептал он, сгибая внутри пальцы. Румянец, стухший на время на лице Астариона сейчас расцвел ещё пуще, спускаясь теперь к груди. Вампир тяжело дышал, пытаясь не стонать, жмурился, но подставлялся, ластясь к толкающимся в него пальцам. Тав ловил взглядом каждый сломленный вздох, срывающийся с покусанных губ, каждое дрожание мускул, едва находя силы не сорваться: тяжелая, жаркая теснота, мурашки от близости с этим восхитительным созданием заставляли желать больше с каждой секундой.  - Ты мой, - шепнул мужчина в губы вампира, приблизившись к его лицу, - Я сделаю тебя своим.  Он проник языком в чужой рот, и на этот раз это был именно такой поцелуй, о котором он грезил ночами, комкая свою холодную простынь: жадный, отчаянный, смазанный и неправильный, но забирающий воздух и дарующий бурю в груди. Астарион, совсем потерявшийся от непрерывных толчков пальцев, каждый раз попадающих по его самому сладкому месту, только безвольно подставлялся, пытаясь в мгновенных передышках вдохнуть хоть каплю воздуха.  Беловолосый задрожал, связанные ноги стало подергивать, и Астарион захныкал, ерзая на постели, не то пытаясь насадиться на трахающие его пальцы глубже, не то силясь избежать удовольствия. Но внезапно, под тихое пошлое хлюпанье, они выскользнули из него, оставляя за собой ноющую пустоту. Скулеж сорвался с его губ, и он почти взвыл, сгибаясь в пояснице и зло сверкая глазами на хихикающего Тав.  - Не бойся, красавица, не могу же я оставить тебя без главного блюда, верно? — промурлыкал он, поглаживая свою плоть и пристраиваясь поудобнее меж чужих ног, — у нас ведь особенный вечер.  Первый толчок отозвался жалким, высоким вскриком и мелкой дрожью собравшихся в уголках глаз слез. Астариона жгло, будто солнечным светом, на полную катушку, плавя сознание, заставляя потеряться в ощущениях. Тело горело, борозды царапин зудели, а высыхающая смесь крови и спермы стягивала кожу, раз за разом ударяя в голову по-странному приятным, сладковатым запахом. Эта неясная, будоражащая горячка, растянутость там, внизу и грязь, извращенно - нежная, в которой купали его тело, заставляли разум разбиваться снова и снова, забыться в россыпи его осколков.  Тав замер на несколько минут, шипя и привыкая к тесноте. Шрамы на боках, будто тюльпаны с приходом зимнего сна, расцветали нежными красноватыми разводами, смазываясь с цветом кожи. Скулеж, сжатые зубы, дрожь и мурашки, бьющие чужое тело в агонии жажды - Астарион казался прекраснее всего, что Тав когда-либо видел.  Тав аккуратно двинулся, чувствуя как судорожно сжались горячие стенки. Ощущение близости, которого мужчина так вожделел холодными ночами, воплощенная болезненная фантазия отравляли, заставляли кровь распаляться. Таву казалось, что он превратился в комок удовольствия, странной радости, но где-то в груди, едва отличимо, поблескивало что-то нежное, хрупкое и тонкое - то, что на ряду с истинным наслаждением заставляло ощущать вину, желание расцеловать каждую царапинку, согреть и защитить… но после. После того, как горячая судорога охладеет, после того, как он увидит его завершенным.  Сознание мутнело. Мужчина не успевал отличить реальность, ловя ее очертания лишь затем, чтобы запомнить его крики, запомнить, как срывали кожу верёвки на запястьях, когда его тело выгнуло в оргазменом спазме. Запомнить потерянный взгляд, болезненный и трогательный, очерченный дорожками слез на щеках. Запомнить, как мысли наполнялись осознанием, а в грудь вростало счастливое, животное чуство собственничества. Мой.  - Касадор, дьявол или бог, - шептал Тав на ухо почти заснувшему Астариону, лениво развязывая узы веревок, - Я не отдам тебя. Никогда. И на острую, влажной от слез и остывшей испарины, бледную скулу, лег мягкий поцелуй.