Оттенки ревности

Взгляд Винчестера-младшего, полный усталости, был направлен на экран ноутбука. Но в какой-то момент его внимание стало рассеиваться, и он уже не мог сосредоточиться на чтении священного писания как раньше. Стиль написания изначально не отличался своей красотой и лёгкостью в понимании, а нежные женские стоны по ту сторону стены достаточно сильно отвлекали охотника от своего дела. Сэм тяжело вздохнул и, устало потирая брови, откинулся на спинку вертящегося стула. Быть может, если бы стены мотеля были сделаны из более качественного звукоизолирующего материала, то он бы смог смириться с новой забавой Дина. Однако же в действительности он получал старшего брата, который словно проходил заново пубертатный период. Ведь иначе Сэм никак не мог объяснить почему Дин был обязан переспать с любой горячей штучкой из каждого города, где они останавливались на какое-то время. Возможно, таким образом он пытался уйти от негативных мыслей, которые окружали их. Возможно, именно это позволяло ему на какое-то время забыть об апокалипсисе, что дышал им в спину. Но Дин, по всей видимости, слишком забылся и заигрался. И ему явно стоило напомнить о том, что ему стоило работать над делами ровно так же, как это делали Кастиэль с Сэмом, а не витать в своих извращенных фантазиях или что там у него вообще было в голове. Когда Сэм больше не мог притворяться равнодушным к этой ситуации и пришел к мысли, что он не намерен выслушивать происходящее у него за стеной, он стремительно схватил свою рубашку с ноутбуком и направился к выходу. Громко хлопнув дверью, он почувствовал свежий ветерок, едва выйдя из номера мотеля. Он раздражённо покосился на дверь их номера и поспешил спуститься по лестнице на парковку. Опять Дин думал только о себе. Из-за старшего брата Сэму уже в четвертый раз за эту неделю приходилось выходить на улицу под предлогом свежего воздуха. А на самом деле идти в ближайшую забегаловку. Чтобы просто перестать это слышать и заглушить надоедливые мысли в поисках новой информации по делу. Почему Дин не мог этого понять? Апокалипсис был ближе, чем когда-либо, Люцифер разгуливал на свободе, а его старшего брата, казалось, это не волновало. Почему он не понимал одной простой правды — сейчас не время отвлекаться на всякую чушь, нужно работать вместе? И почему Дина совершенно не беспокоили ни Михаил, ни его приспешник Захария, которые не давали им покоя? Как он мог позволять себе глупые подростковые мечты и жить так, будто вокруг всё спокойно, в то время как Сэм сходил с ума от напряжения? А младший Винчестер, кажется, и правда терял рассудок. Ведь как иначе объяснить, что в каждом парне в зелёной рубашке ему мерещился Люцифер, а любой лысый мужчина с густыми бровями казался вылитым Захарией? Сэм вдруг поймал себя на том, что бесцельно бродит по улице, и, заметив ближайшую скамью, опустился на неё. Больше не было сил бороться с отчаянием в одиночку. А поскольку терять ему было уже нечего: в мотеле его никто не ждал, расследование зашло в тупик. Оставалось лишь одно, единственно возможное в этой ситуации решение. «Кастиэль… Привет. Эм… Извини, что снова беспокою. Наверное, ты уже думаешь, что я обращаюсь к тебе только тогда, когда у меня проблемы с Дином. Что, в общем-то… так и есть». Тихо хмыкнув, Сэм покачал головой. До чего же он опустился, если оказался единственным, кто ещё помнил и о деле, и о грядущем апокалипсисе. Это «обращение» было даже не молитвой, а скорее воплем отчаяния. Криком в пустоту. Конечно, где-то в глубине души теплилась надежда, что Кастиэль услышит. Но кто он такой, чтобы ангел, у которого свои битвы, спускался с небес ради одного сломленного смертного? «Я даже не знаю, зачем тебя зову. Ладно, знаю. Просто… это уже вошло в привычку. Как ритуал перед сном, от которого уже нет толку, но ты всё равно его совершаешь. Дин как всегда нашел способ отвлечься, и это, как обычно, не имеет ничего общего с делом. И спорить с ним бесполезно. Он просто… такой». Сэм приоткрыл глаза, инстинктивно высматривая знакомый бежевый тренч. Его нигде не было. Он тихо хмыкнул. В этом звуке не было ни злобы, ни раздражения, лишь глухое, усталое смирение. «Я уже не так зол, как раньше. Просто… устал. От того, что он, кажется, не понимает, насколько мы погрязли в дерьме, насколько близки к поражению и как близок апокалипсис. Я пытался поговорить с ним, честно. Но это… как говорить со стеной. Он не слушает ни меня, ни Бобби». «Я понимаю, что у тебя, вероятно, есть более важные дела, чем наши мелкие человеческие проблемы. Но я просто не знаю, как быть. И я не могу обсуждать это с ним, потому что знаю, что он не станет даже слушать». Внутренний монолог Сэма всё больше напоминал крик души. Он изливал все свои невзгоды на бедного Кастиэля, который, вероятно, уже не раз пожалел, что связался с Винчестерами. По крайней мере, так казалось охотнику… Внезапно охотник вздрогнул, не от мыслей, а от холода. На улице было свежо, а он, как обиженный подросток, выскочил из мотеля налегке, даже не вспомнив о куртке. Именно в этот миг он услышал тот самый, ни с чем не сравнимый шорох крыльев. И на скамье рядом возникла знакомая фигура в бежевом тренче. — Кажется, это уже четвёртый раз за неделю? — спросил Кас немного отстранённо. Обычно, когда разговор касался подобных деликатных тем, люди выражали своё восхищение или как минимум удивление. Однако же в голосе Кастиэля охотник услышал не просто отчуждение, но и плохо скрываемое раздражение. — Да, — Сэм подтверждающе кивнул головой и издал тяжелый вздох. — Слушай… Сэм сразу уловил, что Кастиэль явно не в духе, и поспешил перевести разговор на дело. В конце концов, именно для этого он его и звал. Ведь иначе вытащить ангела с Небес было практически невозможно. Винчестер уже заметил эту особенность: стоит лишь вскользь упомянуть в молитве имя старшего брата и Кас мгновенно появлялся. И, обнаружив такую уязвимость, Сэм, очевидно, решил ею воспользоваться, потому что на простое «Кас, у нас дело» тот больше не реагировал, так что всю эту неделю ему приходилось прибегать к этой уловке. Помощь ангела была необходима, а разгребать всё в одиночку у охотника не было ни малейшего желания. С тяжёлым вздохом он наконец перешёл к сути. Дело было связано с проклятыми колодцами и монетками, которые исполняли желания ценой души. Винчестеры, а вернее, Сэм и Кастиэль, ещё не до конца разобрались в том, как именно они работали, именно поэтому им нужно было многое обсудить. Таким образом, было решено направиться в сомнительную забегаловку поблизости, чтобы обсудить дело в спокойной атмосфере, а также, чтобы Сэм мог немного согреться. Всё время, пока они устраивались за одним из столиков в забегаловке «У Джимми», на лице Кастиэля сохранялось странное, несвойственное ему выражение. Словно ангел был поглощён какими-то тяжёлыми раздумьями. Об этом говорили и его потерянный взгляд, блуждавший по залу, и нервное закусывание губы — привычка, которую Сэм стал замечать лишь на этой неделе. Такое поведение не могло не насторожить Винчестера-младшего. Ведь кто знал, что на самом деле творилось у него в голове? Быть может, это реакция на не устраивающее его поведение Дина, а может, новое дело вызывало у ангела замешательство. Сэм не мог знать наверняка, но всё же больше склонялся к первой версии. — Ты вообще меня слушаешь? — спросил Сэм, когда потерянный взгляд ангела стал задумчивым, и у Винчестера возникло стойкое ощущение, что мысли Каса блуждают где-то далеко от обсуждаемой темы.

***

— Так вот… Колодцы… — Сэм, кажется, был единственным, кто до сих пор занимался делом по-настоящему. Он продолжал искать, изучать материалы, пытаясь найти хоть какую-то зацепку — он не мог позволить себе, как Дин, просто сидеть сложа руки. А теперь, когда они в полном составе собрались в мотеле, он не мог не заметить, с каким наплевательством его собеседники относились к обсуждению этих грёбаных колодцев. Хотя Дин и снизошёл до того, чтобы покинуть комнату, в обсуждении он участия не принимал. По мнению Сэма, тот лишь демонстративно зевал и потирал свои ярко-красные засосы на шее. Кастиэль же был полностью погружён в себя, и от него исходила почти осязаемая волна недовольства. Он был подозрительно напряжён, хотя и отчаянно старался скрыть свою взвинченность демонстративным безразличием. Однако Сэм, как опытный наблюдатель, не мог не заметить, как желваки ангела непроизвольно сжимались, когда Дин менял тему разговора, или, что ещё хуже, вскользь упоминал о своих недавних «победах» на любовном фронте. Когда Дин, не объяснившись, покинул кухню, где они вели расследование, и захлопнул за собой дверь в спальню, Сэм, не раздумывая, бросился к Кастиэлю, чтобы выяснить, что, чёрт возьми, с ним происходит. — Кас, с тобой всё в порядке? — осторожно начал Сэм. Он бросил быстрый взгляд на дверь, за которой исчез Дин, словно убеждаясь, что их разговор никто не услышит. — Ладно, ты всегда немного… своеобразный, — он не смог сдержать лёгкую, ироничную усмешку. — Но сегодня что-то явно не так. Так что случилось? — Он настороженно нахмурил брови, словно это могло ему помочь докопаться до истины. Кастиэль отвёл взгляд, но не к Сэму, а к двери, за которой скрылся Дин, словно та неудержимо притягивала его внимание. — Возможно, — начал Кастиэль, и в его голосе впервые зазвучало отчётливое раздражение. — Я не всё понимаю в человеческих отношениях и мышлении, но… внимание Дина… должно быть сосредоточено только на нашем деле. А оно требует полного сосредоточения. И отвлечение на… — Кас на мгновение замолчал, и Сэму показалось, что ангел даже смутился, подбирая слово, — эфемерные связи — недопустимо. — Ты испытываешь ревность, Кас. Я тебя понимаю. — Сэм сделал паузу, — Но ты не можешь ограничивать своих друзей в общении. Да, я согласен, в последнее время он совсем от рук отбился, и пора бы ему наконец понять, что апокалипсис не будет ждать, пока он разберётся со своей личной жизнью. Но это не значит, что ты вправе его контролировать. — Нет. Ты не прав, — голос Кастиэля внезапно приобрел стальные нотки, — Я ангел Господень. Ревность — человеческая слабость, порок, вызванный гордыней и неуверенностью. Я не подвержен подобному. — на мгновение он замялся, — Мною движет лишь интерес к успеху нашего дела и предотвращению Апокалипсиса. Как же он отчаянно пытался отрицать очевидное. Но для человека с развитой эмпатией такое враньё не могло остаться незамеченным — каждое напряжение в голосе, каждый сжатый жест выдавали истинные эмоции. — Если ты раньше не ощущал её, — мягко, но настойчиво продолжил Сэм, — это совсем не значит, что ты её не испытываешь. Она проявляется в желании, чтобы твой друг перестал общаться с другими, а уделял внимание только тебе. Это нездоровый вид привязанности, Кас, и ты должен это понимать. Твоими действиями ты говоришь не «вернись к делу», а — сам того не осознавая — «посвяти это внимание мне». — Да. Мне не нравится, что он общается с… Анной, например. Но это не ревность, — Кастиэль произнёс это твёрдо, как что-то неопровержимое. И вдруг резко смолк, будто обжегшись о раскаленный металл от какого-то сравнения в своих мыслях. — Нет… это не ревность, нет… — зашептал он уже почти про себя, словно отчаянно пытаясь отогнать от себя эту чуждую, пугающую мысль, случайно вызванную словами Сэма. Он отчаянно пытался убедить себя, что нисколько не изменился, что вовсе не поддался девиантному для ангела поведению. Однако получалось у него, надо признать, прискорбно плохо. Перед глазами сами собой вставали сцены, как братья-ангелы со временем стали коситься на него и отдаляться. Он не мог забыть их слова: что ведётся на поводу у людей, что поддался их не лучшему влиянию, что теряет крылья, что стал мягкотелым, потерял всю аналитичность и расчётливость… Но неужели они были правы?.. Кас будто бы утратил всякую уверенность: его взгляд, который прежде был полон решимости опровергнуть любое утверждение Сэма, теперь выражал лишь глубокую печаль. Воцарилось напряжённое молчание. Кас, казалось, утонул в собственных размышлениях, а Сэм не находил слов, чтобы вывести его из этого состояния. Внезапно, как будто его озарило, Кас резко поднялся с кресла. В его голосе слышалась искренняя, почти отчаянная решимость: — Я должен с ним поговорить. Возможно, именно меня он выслушает? — Я не вправе тебе запрещать, — Сэм скептически поднял бровь. — Но будь готов, что он может запустить в тебя подушкой и выставить за дверь. — Увидев недоумение на лице ангела, он добавил: — Был случай. — Я его… вразумлю, — с непоколебимой, но хрупкой уверенностью заявил Кастиэль. — Вот увидишь. Кастиэль уверенным шагом направился к двери спальни. Рука сама потянулась постучать, чисто из вежливости, привитой за время жизни среди людей. Но пальцы замерли в сантиметре от дерева. Внутри продолжала бушевать та самая неприятная гамма чувств — смесь обиды и злости. Всё, что он сдерживал целую неделю, теперь мучительно давило на сердце. Это было то, чего никогда не смог бы ощутить прежний Кастиэль, не отрекшийся от Небес. Именно поэтому мысль о вежливости показалась ему вдруг нелепой и в какой-то мере даже оскорбительной. Он всё же рывком открыл дверь и так же резко захлопнул её за собой, не подозревая, что от неожиданного хлопка Сэм вздрогнул и чуть не рассыпал пакетик с растворимым кофе. — Дин, нам нужно серьёзно поговорить, — произнёс Кас, оперируя громкой фразой, которую он ненароком подглядел в одном из выпусков «Доктора Секси» вместе с Дином. — Всем вам нужно со мной серьёзно поговорить, — проворчал он, закатывая глаза. Но, тем не менее, он поменял положение. До этого он уютно расположился на кровати в форме звезды, теперь же приподнялся и скромно уселся на край матраса, жестом приглашая Каса сделать то же самое. — Ты стоишь на распутье, Дин. И путь, который ты избираешь, ведёт не к свету, а во тьму. Это путь бесплодный и гибельный. — произнёс Кастиэль, вновь возвращаясь к образам из Святого Писания. Он смотрел глубоко в глаза Дина, вглядываясь в их зелёную глубь в тщетной надежде разглядеть там проблеск понимания, немое обещание «да-да, я так больше не буду». Но вместо этого Дин лишь откинулся на локти, приняв развязную, полулежачую позу. Он давал себе полную волю, демонстративно расслабляясь и нисколько не сдерживаясь перед ангелом. В уголке его рта дрогнула едва заметная усмешка. Он прекрасно понимал, к чему клонил Кас, но ангельская манера изъясняться шекспировскими цитатами вместо нормальных слов всегда действовала ему на нервы. И сегодня он был настроен эту манеру позлить. — Не имею ни малейшего понятия о чём ты говоришь. Какое ещё распутье? — В его голосе звучала притворная, сладковатая недоумённость. Дин наслаждался моментом. Видеть, как ангел отчаянно пытался спрятать свою простую человеческую ревность в эти никак не связанные аллегории, было чертовски забавно. Он видел, как в глазах Каса мелькает паника поиска. Как ангел явно перебирал в голове текста скрижалей и Бытия в поисках подходящей витиеватой формулировки. Идиот. — Ты расточаешь себя на суетные союзы. Твоя… близость с теми, чьи намерения мимолётны и чья суть блуждает во тьме. Ты оскверняешь дар своей силы и предаёшь своё призвание, заключая сделку с тем, что не стоит и малой толики твоего предназначения. Дин продолжал смотреть на него слегка притуплённым, нарочито пустым взглядом, и этого оказалось достаточно. Терпение Кастиэля, и без того натянутое до предела, лопнуло. — Да как ты не можешь понять одной простой истины?! — он резко схватил Дина за грудки, принудительно вернув того в сидячее положение. Под пальцами он чувствовал пульсацию той самой души, что когда-то вызволил из Ада. Теперь её свет был замутнён и осквернен самым горьким для Кастиэля способом — собственным, осознанным выбором Дина. И от этого было только больнее. Не кто-то искусил его на это, он сам. Сам и получал от этого безбожное удовольствие. Все те старания, что он проделал ради Дина, отозвались в нём ядом горького разочарования. Он его спас для великой цели, а тот променял свое спасение на объятия шлюх. — Вы с братом единственные, кто может предотвратить Апокалипсис! Почему ты выбираешь этих… проституток, когда перед тобой стоит более глобальная задача! — Голос Кастиэля, потеряв всю свою привычную мерность, сорвался на крик. Он дёрнул Дина за фланель так яростно, что костяшки его пальцев побелели, впиваясь в ткань. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга — так близко, что Дин почувствовал на своей коже прерывистое, горячее дыхание, лишённое всякой ангельской отстранённости. Взгляд Кастиэля сам собой, будто против его воли, скользнул к ярко-красным засосам на его шее. В солнечном свете, заливавшем спальню, они казались кричаще-неприличными и играли ядовитыми для ангела оттенками — от густого, порочного винного до притворно-нежного розового по краям. Его взгляд прилип к этим пятнам, и в горле встал горький, металлический привкус отвращения. Каждое из них было немым свидетельством чужого прикосновения, чужого дыхания, чужого права на его тело. Однако никто, никто не имел истинного права на него. Никакая из этих заблудших душ, отречённых от Его света, не имела права даже касаться, не говоря уже о том, чтобы оставлять собственнические отметки. Лишь тот, кто воистину наделён благодатью, мог бы иметь на это право. Тот, чьи желания не были бы столь грязны и бездумны. Тот, кто действительно взвешивал бы каждое своё действие, кто страдал бы от бури моральных дилемм, вызванных этим искренним и чистым желанием. — Я отрёкся от Небес, потерял всё, ради вас. Я верил в тебя, Дин. А теперь ты предаешь цель ради которой я пал. И всё ради чего? — Чтобы ты совокуплялся с этими… — Он тяжело дышал, задыхаясь от накатывающих волн эмоций. Его речь стала более спонтанной, он уже не утруждал себя подбором слов и тем более не обращался к библейским мотивам. Дин удовлетворённо хмыкнул. Его, казалось, нисколько не смущало, что его держат за грудки, а скорее, даже забавляло. Он не отстранился. Напротив, он позволил держать себя и даже слегка подался вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние между их лицами. Его голос прозвучал низко, довольным и нарочито вызывающим бархатом: — Да ты, должно быть, правда ревнуешь, Кас. Его обжигающее дыхание касалось кожи ангела, а в зелёных глазах читался не просто вызов, но и какое-то неукротимое любопытство. Насколько далеко был готов зайти ангел в потоке своих первых, по-настоящему испытываемых эмоций? — А что, если так? — спросил Кас, поддаваясь провокации. И прежде чем Дин успел бы найти слова для очередной колкости, Кастиэль, не отпуская вцепившихся в рубашку пальцев, с неожиданной силой рванул его тело на себя, опрокидывая на матрас. Движение вышло рваным, неаккуратным. Оказавшись сверху, он расставил ноги по обе стороны от тела охотника. Сейчас он не задумывался о смысле своих действий: им владел необузданный, неосознанный порыв. Им правила ревность, которая всю неделю копилась внутри и которой наконец посчастливилось вырваться наружу. — Что в них такого? — он перешёл на ядовитый шёпот, — Что в их губах, в их ласках, чего нет во мне? Неужели моё падение, моя постоянная помощь, все то, от чего я отказался ради тебя, — этого недостаточно, чтобы ты уделил мне то же соразмерное внимание? Он говорил слишком близко. Настолько, что Дин чувствовал не только вибрацию его голоса, но и напряжение, с которым Кас удерживал дистанцию — словно каждое слово давалось ему с усилием, словно он сдерживался из последних сил. Грешник. Какая же очаровательная двойственность преследовала его ангела. Ну разве мог кто-либо другой так непринуждённо вести беседы на столь возвышенные библейские темы и при этом так ревниво требовать, чтобы всё его внимание было сосредоточено исключительно на нём? Это было просто безумие. Он оказался в ловушке, прижатый, лишённый любой возможности пошевелиться. И именно это отзывалось в нём тягучим, почти извращённым удовольствием. Ему нравилось, что Кас забрал инициативу целиком, без колебаний. Тот самый вечно отрешённый, будто бы лишённый эмоций ангел сорвался и больше не сдерживал себя ни в движениях, ни в намерениях. И от этой внезапной, почти грубой решимости у Дина перехватывало дыхание. Мысль о том, чтобы прервать эту сладостную манипуляцию, отзывалась в нём почти преступлением — слишком опьяняющим было ощущение, когда ангел безоговорочно доминировал над ним. — Отвечай, — прорычал разъярённый ангел тому на ухо. Он резко подался вперёд и прижал колено между его бёдер, и у Дина вырвался непроизвольный всхлип, больше удивлённый, чем протестующий. Ангелом двигало не знание, а одержимость; не долг, а вцепляющаяся в плоть жадность. Словно само искушение шептало ему, куда сдвинуться, как удержать, как усилить нажим. Дин в ответ подхватил эту немую игру. Он медленно, вызывающе потёрся о его колено, бросая прямой вызов. На лице Кастиэля мелькнула тень. И вовсе не растерянности, а чего-то глубинного и признательного, будто он ждал этого неповиновения. И от этого молчаливого одобрения всё происходящее выглядело не просто бесстыдно, а по-настоящему греховно. — А я уже думал, что твои ангельские заморочки не дадут тебе в этом признаться, — на выдохе прошептал Дин, опаляя горячим дыханием мочку уха ангела. Кастиэль наконец прильнул к его губам. Он был слишком на взводе, чтобы сдерживаться. Поцелуй сразу стал глубоким, жадным, почти требовательным. Дин простонал ему в губы, не просто принимая, а отдавшись встречному напору. Он прогнулся в спине, абсолютно послушный своему импульсу — требованию, мольбе, потребности в ещё большем давлении, ещё большей близости, которую мог дать ему только ангел. Дин схватил его за загривок, ещё сильнее сокращая расстояние между ними. Чтобы не осталось ни сантиметра для отступления. Чтобы они задыхались от этой потребности в друг друге. Затем его хватка на волосах ослабла. Его руки плавно переместились к плечам ангела, а пальцы ног крепко сжались от охватившей его волны возбуждения. Ангел почти трясся от этой отдачи, и чтобы устоять, ему пришлось вернуть прежнее положение, отодвинув колено с его паха. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Кастиэль краснел от приливающего к нему возбуждения, дыхание сбивалось, а Дин, со своей фирменной наглостью, не мог не поинтересоваться: он опустил ладонь на пах ангела и, округлив глаза от ощутимого там твёрдого, напряжённого члена, удовлетворенно усмехнулся. — Если бы я знал, что тебе настолько не всё равно, то даже бы не пытался спровоцировать эти засосы… — Ты… хочешь сказать, ты специально? — пытаясь восстановить дыхание, настороженно спросил ангел. — Да, мне хотелось тебя позлить. — просто сказал Дин, словно не видел в этом ничего зазорного, — Но я явно не ожидал, что ты можешь зайти в своей ревности так далеко, — он вновь перешёл на томный шепот. — Ну ты и идиот, — не постеснялся выражения Кастиэль. — Знаю, — тогда губы ангела вновь впились в губы охотника, и, не сдерживаясь, он запустил пальцы ему под футболку, тем самым приподнимая и фланелевую рубашку, и саму футболку. Его неестественно холодные пальцы доводили разгорячённое тело Дина до лёгкой дрожи. В каждом прикосновении читалась ненасытная жадность. Резко прервав поцелуй, он задрал ткань ещё выше и полностью обнажил грудь охотника. С поразительной, почти грубой решимостью Кастиэль начал оставлять свои ярко-розовые отметки, начиная с еще не поражённых губами ангела рельефных ключиц. Он слегка отстранился, и увидев результат, расплылся в странной улыбке, которой Дин раньше не видел. Вожделение застилало ему глаза. Поверх чужих отметок он ставил свои, словно от этого зависело всё. Он хотел перекрыть эту грязь, порочность, неверность — заявить свои истинные права на его тело. И теперь не просто в мыслях, а физически, заставляя Дина бесстыдно поддаваться вперёд и изнывать под его прикосновениями, под его ненасытными губами. Наконец, оставив в покое его ключицы и шею, он не продолжил, а наоборот, намеренно замедлился. Дразнил, словно проверяя пределы терпения. Он стал нарочито медленно скользить языком по каждому из оставшихся после борьбы шрамов, ловил его реакцию, наслаждаясь каждым вздохом и подавляемом стоном, то и дело срывающимся с губ Дина. Улавливая особенно острые реакции Винчестера, он намеренно задерживался, растягивая паузы до изощрённой пытки. Ангел томительно спускался ниже и, добравшись до пупка, бесстыдно коснулся паха, повторяя эксперимент Дина, который тот проводил всего несколько минут назад. Там его встретил такой же возбужденный до предела член, и по телу Кастиэля пробежала непривычная дрожь восторга. Дело, Апокалипсис, долг — всё это оказалось лишь благовидным предлогом. Истина же крылась в нечто приземлённом и эгоистичном. В этом жгучем, собственническом желании обладать, завладеть, заставить быть только своим. Он тяжело выдохнул, взгляд углубился в ореховые глаза, которые в солнечном свете переливались от ярко-зелёного до почти насыщенного карего. Зрачки заметно расширились, от нетерпения он прикусывал губу и всем видом молил ангела продолжить — наконец разобраться с проблемой, стягивающей ему джинсы. Но вместо того чтобы облегчить страдания Дина, уже едва сдерживавшего себя, Кас лишь злорадно хмыкнул и издевательски медленно провёл пальцами сквозь слои ткани. Он аккуратно поглаживал большим пальцем выступающую головку, ухмыляясь почти Дьявольским оскалом. Его обычно ангельски светло-голубые глаза теперь предстали перед Дином глубоким синим оттенком, напоминая звёздное небо — настолько темны и многообещающи были его глаза. — Блядь, Кас… — жалобно проскулил Дин, сжимая простыни и выгибаясь навстречу. Ангел прекратил ласки и поглаживания. Он сжал пальцы и начал водить рукой вверх-вниз, постепенно увеличивая темп. Сначала почти осторожно, аккуратно, но когда Дин стал вскидывать бёдрами навстречу, в нём окрепла уверенность, и его прикосновения перестали быть нерешительными. Он внимательно всматривался в реакцию Дина, отмечал, как закатываются его глаза, как по телу проходит дрожь, как он напрягается, как тяжело дышит. И от этого зрелища, от этой безраздельной власти над телом и волей другого, в ангеле крепло тёмное, извращённое удовольствие. Когда же он и вовсе перешёл на беспощадный темп, Дин потерял всякий контроль, захлёбываясь в рёве собственных стонов, всхлипах и подавляемых вскриках. Он совсем не ограничивал себя в вариациях звуков так, что Сэму, сидевшему за стенку и пытавшемуся сосредоточиться на Священном Писании, пришлось оторваться от чтения, ровно так же, как несколько дней назад, и выйти из проклятого номера мотеля. Недовольно бурча себе под нос, он бросил едва слышную фразу: — Не знал, что «вразумления» ангелов могут быть столь своеобразными…