Le coup de foudre

— Ты же грохнешься, для чего ты вообще туда залез? — не то чтобы Райкер беспокоились за карму своего нового друга, но выкрутасы Аккарди, что были похлеще цирковых, не внушали доверия. У плиточного покрытия под ногами священника, как у некогда свернутого, старого ковра, образовались загибы. Да еще такие жуткие — зараза — плывущие, словно у земной коры что-то чешется и она хочет избавиться от мошки под фамилией Дублин. — Райкер, я верю, что, если судьба захочет преподать мне урок, тебе удастся поймать меня, — снова дразнит, ведь прекрасно знает, что зрение Райкера раздробилось на несколько ракурсов. Скамья, на которую Аккарди с легкостью запрыгнул, как грациозный кот, в чужих глазах сузилась в канат; сплющилась и заодно с асфальтом отвергла все существующие законы физики.       Райкеру казалось, что вместо привычных туфель на их ногах поломанные роликовые коньки — поддержание равновесия становилось задачей со звездочкой. Аккарди же каким-то образом умудрялся балансировать, будто цапля, стоящая на одной ноге. Он напевал какие-то песенки себе под нос, явно не обладая вокальными данными; если бы Дублин не навострили уши, они бы не отказались от мысли, что это легендарное соло исполнялось на выдуманном языке. Но Флорентино, почти отточивший несколько позиций ног, что встречаются в балете, пел на ломаном французском. Если вслушаться и простить «пародию на француза» за заплетающийся язык, можно понять, что песня-то романтическая, полна душераздирающих признаний. Да, именно душераздирающих: картавому произношению Аккарди еще учиться и учиться…       Перед Райкером предстала целая картина маслом: напившийся вдребезги итальянец дурачится верхом на лавке, заменяющей ему сцену, размахивает руками, словно неуклюжий лебедь, расправляющий громоздкие крылья, и распугивает несчастных голубей своим несравненным вокалом. Какой же он наивный, если верит всему, что показывают в фильмах, снятых в Париже. Подражатель. Благо в Россо Кадере нет зевак, интересующихся шумихой у бара. Ну, если бы Аккарди завывал под аккомпанемент какой-нибудь гитары, — усмехающиеся Райкер себе просто клянутся, — то он бы, вероятно, собрал толпу, готовую пожертвовать денежкой ради молодого таланта. Ладно, это правда забавно. Одна только неприятность портит такое незабываемое шоу: ребра от смеха болят. — Хватит тебе, — Райкер изо всех сил старается не докатиться до уровня Флорентино и выравнивает осанку, но выходит так себе, ибо вместо ног — ходули, прости Господи, если не зубочистки. Нет, они больше никогда примут приглашение от малознакомого человека, к тому же преступника, которому свезло. Единственное, из-за чего не стоит так убиваться — счет так или иначе висит на разгулявшемся Аккарди. Осознание этого пробуждало даже некое, грубо говоря, злорадство. — Мне кажется, скоро грохнусь только я. И усну. Прямо здесь, укрывшись, э-эм, тем мусорным мешком. Так и не доползя до мотеля… — Райкер действительно чувствовали себя паршиво, пока их тело, шатающееся как маятник, молило об уютной постели, а окружающая реальность не прекращала проказы в виде вызванных алкоголем галлюцинаций: уползали здания, бурлила земля да трещала больная голова. Они не уверены, на каком таком фантастическом топливе работает их избитый, вымотанный и измученный организм. Наверное, только в этом отношении Бог не покинул их.       Аккарди решил не заморачиваться над реверансом. Все потому, что в гости к его затравленному спиртным рассудку пришла идея. Он собрался сойти с импровизированного пьедестала, но не просто лихо спрыгнув или — глупость какая — по пьяни оступившись — о, нет-нет, вы что? Эффектность, помпезность и изящество — лучшие подружки бухгалтера. Правую руку, замурованную в дорогую кожаную перчатку, Флорентино протянул навстречу Райкеру, чем мгновенно заработал недоуменный взгляд и приподнятые брови в придачу. — Если ты думаешь, что это получится элегантно или что-то в этом духе, то ты ошибаешься, — критика от Райкера обжигала сарказмом. И все же они ухмылялись, забавляя друга тем, что давным-давно раскусили его откровенный флирт, отвечая на него комичными подачками. — Неужели, когда я пьян, вся моя харизма улетучивается?       Сейчас Аккарди выглядел, как идиот, захотевший поиграть в кавалера. Или недоделанная кокетка, уже не знающая, как извертеться для привлечения внимания. Дублин не могли выбрать, какой вариант хуже или извращеннее. Проще, конечно, подать тому ладонь — помочь спуститься, не обозначая это подвигом; сделать это быстро, так, будто они заливают в себя очередной шот. Но не будут же Райкер признаваться в том, что видят перед собой целых три руки… а то и пять.       Райкер помотали головой, взбалтывая разум в попытке избавиться от наваждения. Несмотря на то, что рука Аккарди троилась в глазах, — как будто кадр из стереофильма без специальных очков, — они все-таки поймали материальную и для уверенности ухватились за перчатку покрепче. На мгновение Райкеру показалось, что держат они не человеческую ладонь, а настоящую гантелю: Аккарди замкнул рукопожатие с такой силой, будто сцепил их обоих супер-клеем. Кудрявый мужчина оттолкнулся от скамейки, но у той, чью высоту не включили в расчет, были иные на Флорентино планы.       Ему почудилось, что под ногами образовалась воронка, и выдвинутое колено завихлялось, как у плюшевой марионетки. Мир вокруг Аккарди стал зыбким, и он потерял опору, моментально повалившись на Райкера, что были прямо по курсу. Те обомлели, но не успели отскочить, став подушкой безопасности. Теперь они выдерживали на себе несколько гирь — вес Флорентино ни с чем более не сравнить. Безобразие... Полнейший провал; в прямом смысле. — Ау-ауч!.. Аккарди, чтоб тебя... — шлепнувшиеся пятой точкой Райкер выругались себе под нос, пока их друг почти задыхался от собственного смеха. Правда, Дублин переживали приступ удушья тоже: если Аккарди не соизволит слезть, ребра священника непоправимо треснут, как соломка. Они врезали акробату по спине, из-за чего Флорентино подавился слюной и расхохотался так, будто у его рта приставили громкоговоритель. — Ты угробишь меня прежде, чем начнешь нравиться.       Виновник происшествия сдавленно откашлялся, словно одной командной фразой ему вправили мозг и он сбросил все свои настройки до исходных — протрезвел. Аккарди облегчил участь друга, поднявшись с его груди, — которая, к счастью, могла посоревноваться со сталью, — и уселся на тротуар; Райкер тяжело и прерывисто выдохнули, поправив съехавший набок головной убор. — Oui? — на этот раз он все услышал. Расслышал, разобрал, до последнего слога уловил — Райкеру не отвертеться, хоть язык с мылом дери. Аккарди, сгораемому от любопытства, было невтерпеж дать развитие интрижке, которую он затеял еще в баре. Курьезная ситуация только на руку. — Ты водишь меня за нос или идешь навстречу? Неужто?       Уши Райкера стали красными. Чего таить, чего скрывать? Аккарди до чертиков привлекателен: его пушистые кудрявые волосы, как вьющиеся лозы спелого винограда, так и манят прикоснуться к ним; изысканный фиолетовый костюм — просто загляденье — прекрасно сидит на нем, делая фигуру статной и красиво подчеркивая широкие плечи; он не обделен галантностью — в нем уживаются непревзойденное чувство юмора и утонченные манеры. От Аккарди даже дорого пахнет — парфюмом, который никогда не будет Райкеру по карману. Все в этом мужчине симпатично. Не учитывая поблажки, конечно, и дельце, которое сошло ему с рук...       Райкер не могли себе объясниться, почему они так настойчиво подавляют романтические чувства. Они не спешили захламлять голову мимолетными романами, когда у их визита есть четкая цель. Да и любовь... всегда казалась явлением недосягаемым, далеким, возвышенным. Ее можно было отыскать только на седьмом небе, если не в Раю. Она встречалась в книжках, рассчитанных на детей, и описывалась чересчур сладко, до сомнений примитивно; она встречалась в комиксах для взрослых и представлялась гадкой. Райкеру доводилось испытывать лишь платоническую привязанность, и та казалась главенствующей, более интимной. Может, в глубине души своей они опасаются, что не ощутят никакой разницы? Не хотят разочароваться? Не хотят повторить? Аккарди утверждает, что каждым человеком руководит судьба — это значит, что невозможно предугадать, получится ли вырастить из семени «Влюбленность» целое деревце, которое заслужит зваться «Любовью». Это известно только Богу. Пускай же он будет милостив. — Райкер, ты выглядишь задумчивыми. Я не хочу быть напористым, поэтому дай мне знать... — Флорентино привычно прикрыл свою улыбку рукой, намереваясь заигрывать. — Et pourtant... Tu vas me laisser t'embrasser? — У тебя что на уме, то и на языке. — На языке? Не думаю. Французских поцелуев со священниками у меня еще не было.       Издевается. По-доброму издевается. И улыбкой широкой провоцирует, потому что ни для кого не секрет, что она — доминанта в его внешности. Что самое забавное: путь к сердцу Райкера далее не прокладывает, останавливается на половине — проводит испытание терпением, ожидая от Дублина неожиданностей взамен на страсть. Будто бы безмолвно об одолжении просит, ни стыда, ни совести не имея: «Будь так любезны, Райкер, подтверди мою догадку о том, что наши желания одного поля ягоды».       Телепатией священник не наделены, однако этот навык бесполезен сейчас. Аккарди не нужно подмигивать, чтобы те дотянулись до лацканов на шикарном пиджаке, что есть мочи сжали элементы воротника и почти насильно увлекли к себе. Райкер целились точно в губы, но задуманная траектория была сбита процентом алкоголя, из-за чего они неловко промахнулись, своими губами, чересчур расслабленными, проехавшись по щеке Флорентино. Можно сказать, почти впечатавшись в нее деснами.       После многообещающего начала была поставлена жирная точка. Райкеру стало до невообразимой степени досадно; они трусливо отпрянули, начиная бубнить нечленораздельные на французском извинения, но сбежать с таким неприятным воспоминанием Аккарди попросту не позволит. Он, черт возьми, безумно хочет поцеловать этого священника.       Флорентино осторожно, стараясь не касаться нижних ребер, пристроил руку на талии Райкера и смело притянул ближе, ни шанса не оставив на побег; свободной приподнял их раскрасневшееся лицо за подбородок, однако мучить зрительным контактом не стал — сию секунду подарил поцелуй.       Настойчивости Аккарди не занимать, но Райкер, пообещав себе наверстать упущенное, обыграли его действия и первыми захватили нижнюю губу мужчины меж своих. Они обвели ее кончиком языка, рьяно намереваясь проникнуть дальше, а пальцы запустили в шевелюру, ладони разместив у висок. До этого момента Дублин не замечали за собой того, что могут быть такими безудержными. Насколько это пошло? Ими явно овладело нечто большее, чем простой алкоголь, — неизвестное любовное проклятие, что было мощнее кошмара Базилики. Аккарди не раздумывая предоставил им право на вход, и язык Райкера дотронулся до чужого, проскользнув в приоткрытый рот.       Аккарди донельзя хотелось укротить пылкость священника, но мысль о том, что его балуют сами служитель церкви, начисто сносила крышу. Не то чтобы у него возникали блудные, греховные помыслы — Флорентино заводила раскованность любовника. И все же пора сбавить обороты, пока не поздно — негодно обмениваться любовью, лежа на дорожной плитке в самом центре города. Мужчина с неохотой отстранился. — Ты поразительные. О боже, просто поразительные, — он готов был признаваться в этом вечность, пока не продырявит Райкеру уши. — Je ne peux pas le croire... — Флорентино пристально взглянул на Райкера — таких красных и запыхавшихся, будто бы пробежавших целый марафон.        — Ха-ха! Видимо, мне все-таки придется проводить тебя в мотель, — он оглянулся только глазами, вздернув бровью, намекая на неподобающую локацию. К тому же, несмотря на абсурдность положения, они с ног до головы извозились в городской пыли. Непорядок. — Не хотелось бы испачкать одежду до такой степени, что ее невозможно будет отстирать. Позволь мне помочь тебе подняться. — Агх, просто дай мне вернуться в номер поскорее. И впредь будь аккуратнее, — Райкер слабо прыснули от смеха, вновь протягивая руку.