A window on your soul

В том, чтобы трахаться с Тодороки Шото, есть много преимуществ. Он невероятно сексуален, стройный и мускулистый, чертовски гибкий и выносливый. Он может вытворять такие вещи со своей причудой, какие никогда никому не снились. Ему ахуеть как нравится сосать член Кацуки, и за последние несколько лет он стал в этом чертовски хорош благодаря продолжительной практике; у него получается это намного лучше, чем в первые несколько неудачных попыток в школе. Серьезно, у Кацуки было дохера умопомрачительных оргазмов с этим половинчатым ублюдком. Но иногда, — не то чтобы Кацуки когда-либо признает это вслух, — иногда он думает, что, возможно, самое лучшее в ебле с Шото — это не сам процесс, а то, что происходит после него, когда они лежат в объятиях, сплетясь конечностями на кровати, как сейчас, в полудреме, в тепле и близости. — М-м-м-ф, — бубнит Шото, что, по-видимому, должно что-то означать, и высвобождается из близости Кацуки, с трудом поднимаясь на ноги, едва проснувшись. Идет за водой, или отлить, или что-то еще. Кацуки расслабляется, наблюдая, как голая задница покидает комнату. Ох, эта длинная мускулистая спина… И тут, он понимает. — Подожди! — Кацуки вскакивает на ноги и чуть не падает, запутавшись ногой в постельном белье. Натянув боксеры с футболкой, он стремительно выходит из комнаты и застает глупого красавчика в самом неподходящем месте: тот стоит перед стеной из пластиковых окон, попивая воду из стакана, и созерцает отражение заката в окнах противоположного квартала. Совершенно нагой. — Су-ука! — Кацуки хватает Шото и тащит обратно в спальню, где шторы, блядь, задернуты, потому что есть вещи, ебаный в рот, которые должны оставаться личными. — Хм? Кацуки толкает его обратно на кровать, и Шото мгновенно сворачивается калачиком, испуская довольный вздох. — М-м-х-м. Должно быть, он вообще толком не просыпался, тупой осел. А вот Кацуки долго не может заснуть. **** Дело в том, что Шото, похоже, просто не понимает, что люди могут заглядывать в чужие окна. Окна в их квартире тонированы, так что любой, кто находится под углом, ничего не увидит, но тот, кто прямо перед ними — скажем, на том же уровне в противоположном доме — видеть может все прекрасно. И Кацуки нереально хочется исправить это дерьмо, чтобы никто не смотрел. У Шото охренеть какое сексуальное, великолепное и мускулистое тело с упругой задницей. А также с аккуратным, красивым членом. Никто, кроме Кацуки, не смеет видеть член Шото. Вот только, смеют. Потому что Тодороки, мать его, Шото так и не научился многим вещам в детстве — например, готовить, понимать подтекст или ценить себя — и одной из вещей, которой он не научился, было то, как не расхаживать голышом перед огромными окнами. Сколько бы Кацуки ни говорил ему об этом, это, похоже, так и не усвоилось. — Мне комфортно, — говорит Шото, и Кацуки покупает ему самый пушистый и мягкий халат, какой только можно вообразить, который после покупки не покидает шкаф. — Слишком тепло, — говорит Шото, поэтому Кацуки выключает отопление и сидит, засунув руки подмышки, а Шото, кажется, вообще ничего не замечает. — Все равно никто не смотрит, — говорит Шото, и Кацуки чуть не взрывает всю квартиру. **** Шото был отчасти прав, с самого начала. Квартира напротив них большую часть времени пустовала, просто время от времени приходила какая-то пожилая пара, и если их и интересовал член Шото, они никогда этого не показывали. Но пару месяцев назад они продали квартиру, и в нее въехал кто-то новый. Парень лет тридцати проводит много времени, куря на балконе. Куря и смотря. — Он просто думает, — вздыхает Шото. — Он не пытается подглядывать. — Если ты все время пялишься в пустоту, это не значит, что все так делают, идиот. — Почему тебя это вообще беспокоит? Какой глупый вопрос. **** Кацуки сидит на диване и смотрит на парня, курящего на балконе. Он находится достаточно далеко, чтобы Кацуки не мог четко разглядеть его черты, но выглядит он, вроде как, привлекательно. Не так привлекательно, конечно, как Кацуки, но все же. А еще он достаточно богатый, чтобы позволить себе чертовски шикарную квартиру, хотя Шото на это наплевать. Кацуки, блять, его ненавидит. Он ненавидит этого ебанного соседа. Шото выходит из спальни, волосы взъерошены, глаза сонные. И голый. Ахуенно голый. — Доброе утро, — бормочет он и наклоняется, чтобы поцеловать Кацуки в щеку. Кацуки встает, отпихивает его обратно в спальню и хватает дурацкий халат, который купил, такой пушистый, практически из облаков, что даже эта избалованная принцесса не может возражать против этого, верно? Он оборачивает его вокруг Шото, и тот сонно улыбается, снова целуя его. — М-м, мягкий, — улыбается он. — Ты чертовски мягкий, — говорит Кацуки. Это звучит гораздо менее раздраженно, чем он предполагал. **** В тот день, когда Кацуки встречает парня, живущего на улице напротив, он решает, что им нужно переехать. Он как раз выходит из их дома, направляясь на юг, а балконный мудак идет на север, чтобы зайти в свой дом. Он проходит мимо Кацуки и ухмыляется. Ухмыляется, блядь. Кацуки останавливается, разворачивается на пятах, размахивая руками, но балконный мудак уже прошел мимо, не оглядываясь, а Кацуки сейчас действительно не может позволить себе отстранение за то, что выбил дерьмо из мирного гражданского. Кроме того, балконный мудак определенно чертовски горяч. Точно мудак. А горячие мудаки — это тип Шото. Су-ука. — Мы переезжаем, — произносит он, вернувшись домой. Кацуки усаживается на диван и бросает горсть брошюр, которые набрал у агентов по недвижимости, пока был на улице — Хм? — Шото, к счастью, одетый, выходит из кухни с дымящейся кружкой в руках. — Тошно от этого места. — Он листает брошюру. — Вот. Шото садится рядом с ним и рассматривает ее. — Долго добираться на работу. — Да, но зато тихо и спокойно. — Дом находится в самом центре чертовой глуши. Соседей нет. Некому смотреть. — А что, если мы захотим пойти куда-нибудь поужинать? — Я приготовлю тебе гребаный ужин. — Не то, чтобы он этого не делал. Шото выглядит неубежденным. Кацуки просматривает стопку брошюр. — Это. Шото берет брошюру и смотрит на нее. — Это — андеграунд. — Чертов авангард, или что-то в этом роде. — Здесь нет окон. — Окна переоценены. Шото откладывает брошюру и хмурится, между его бровей пролегает едва заметная складочка, но Кацуки — эксперт по чтению выражения лица Шото. Он провел достаточно времени, изучая его. — Почему ты хочешь переехать? Я думал, тебе здесь нравится. Кацуки пожимает плечами и старательно смотрит не на окна — на балконного мудака, который, как он видит краем глаза, курит. Не то чтобы этот тупица и так догадался, ведь он идиот, но все же. Кацуки просто хочет, чтобы Шото принадлежал только ему. — Кацуки? — Шото касается его щеки. — Ты ведь скажешь мне, если что-то не так? — Все в порядке, мне просто скучно. Хочу заняться чем-то другим. Шото откидывается на спинку стула, и каким–то образом, несмотря на то, что он идиот и так и не научился понимать подтекст, становится ясно, что он знает, что Кацуки лжет. — Хорошо, — говорит он ровным тоном. — Я взгляну на брошюры. И Кацуки чувствует себя дерьмово. **** Кацуки хуево. Дело в том, что он ни хрена не хочет переезжать — ни в глушь, ни в гребаный подземный бункер. Но, что еще важнее, он расстраивает Шото, а тот никогда… Шото постоянно доводит его до белого каления, и Кацуки орет, топает ногами и оскорбляет его, но Шото никогда не расстраивается. Кацуки никогда не хотел расстраивать Шото. Это, блять, невыносимо. Хуже всего то, что Шото ведет себя так, будто ничего не случилось. Он не дуется, не кричит и не бурчит на Кацуки. Он просто расстроен, каким–то необъяснимым образом, из-за чего Кацуки хочется взорвать себе лицо, черт. Кацуки держится около двенадцати часов. Потом он идет в гостиную, хватает брошюры и засовывает их в мусорное ведро. — Окей, — говорит он. — Мы, черт побери, не переезжаем. Шото, сидящий на диване, смотрит на него и удивленно моргает. — Если ты хочешь переехать, я не против. — Нахуй это! — Вздыхает Кацуки и падает рядом, скрестив руки на груди. — Перестань, блядь, дуться. — Разве я дуюсь? — А то нет, половинчатый засранец. Они сидят в тишине, наверное, с полминуты. И Шото начинает: — Может, расскажешь, что тебя расстраивает? — Ха? Это ты расстроен! — Потому что ты не хочешь говорить мне, что тебя расстраивает. Кацуки засовывает руки в карманы, сжимая кулаки. — Только… этот ебаный парень. Шото выглядит озадаченным. — Парень? — Тот парень! — Хмыкает Кацуки и кивает в сторону балкона. На этот раз балконного мудака там нет, но Кацуки уверен, что и так понятно, о ком он говорит. В любом случае, это очевидно для любого, у кого есть хоть капля мозгов. Однако, Шото, — Шото смотрит в том направлении, куда указывал Кацуки, и хмурится. — Там никого нет. — Он всегда там! — Кто? — Тот парень. Шото моргает. Затем его лицо проясняется. — А, тот, который, как ты думал, смотрел на нас в прошлый раз? — Это был не один раз! — Кричит Кацуки. — И это были не мы, а ты. Он всегда смотрит на тебя. Шото хмурится. — Правда? — Он смотрит на пустой балкон. — А ты просто стоишь перед окнами, выставляя все это напоказ! — Рычит Кацуки. — Как будто хочешь, чтобы он тебя увидел или что-то в этом роде! В комнате воцаряется тишина. Лицо Шото ничего не выражает. — Это… то, что ты думаешь? — Наконец произносит он. — Нет! — Отвечает Кацуки, потому что на самом деле… на самом деле, он так не думает, он знает, что Шото просто тупой болван, который даже не замечает половину времени, что на нем нет никакой одежды. Но он… — Я не хочу, чтобы он тебя видел. — Почему это важно? — Потому что, — Кацуки вскакивает на ноги и пинает диван. — Ты, блядь, мой! Я не хочу, чтобы на тебя смотрели другие! — Все парни в нашем классе видели меня голым. — Это другое! — Почему? — Потому что… — Кацуки скрежещет зубами и указывает на пустой балкон. — Потому что этот мудак горячий! И он точно мудак! А тебе нравятся горячие мудаки! Снова тишина. Шото пристально смотрит на него. Кацуки засовывает руки поглубже в карманы и ссутуливается. Шото встает. — Один, — говорит он. — Ха? — Я люблю одного горячего мудака, — Шото подходит ближе и берет лицо Кацуки в ладони, целуя его. — Только одного. Сердце Кацуки творит что-то неописуемое в груди. — Что, если… — Только одного, — произносит Шото, будто и не говорил. — Я даже не могу вспомнить того парня, о котором ты говоришь. Мне плевать на других парней. Мне нужен только один. Кацуки смотрит. Лицо Шото настолько близко, что расплывается, но он так хорошо его знает, каждую черточку, каждый переход от красного к белому, от синего к серому. И тут краем глаза он замечает движение. Балконная дверь на противоположной стороне улицы открывается. — Черт, — бормочет он. — Ебаный мудак. Шото оглядывается, и снова смотрит на Кацуки. — По-моему, он не выглядит таким уж горячим. — Как будто ты можешь судить об этом отсюда. — Я вижу. Кацуки усмехается. Но Шото наклоняется ближе, прямо к уху Кацуки. — Почему бы тебе не показать ему, кому я принадлежу? Кацуки замирает. — Ха? — Если он все равно собирается смотреть, — продолжат Шото. — Может, стоит показать ему маленькое шоу. Кацуки быстро моргает. Его член внезапно начал твердеть. Шото, конечно же, Шото. — Ты что, теперь эксгибиционист? Шото отстраняется с таким пустым и невинным видом, словно не он только что предложил им устроить секс-шоу для любопытного соседа. — Я не знаю, что это значит. — Тупая принцесска, это значит, что ты заводишься, когда другие люди смотрят, как ты трахаешься! — О, — Шото наклоняет голову набок. — Нет, я так не думаю. — Тогда какого хера… — Я возбуждаюсь от тебя, — шепчет Шото, и Кацуки ощущает как живот скручивает желанием от этого шепота. — Когда мы трахаемся, я смотрю на тебя, ты единственный, кто мне дорог. Больше никого не существует. — Он пожимает плечами. — Я бы сделал это с тобой в центре Сибуси, если бы это доставляло тебе удовольствие. Мне плевать на других людей. И в этом… и в этом все дело. Шото просто-напросто все равно. Он так охуенно естественен в том, что касается обнажения, секса. Дело не в том, что он хочет, чтобы другие люди его видели, ему просто… все равно, если они увидят. Вот в чем дело. Шото не видит никого, кроме Кацуки. Ебать, Кацуки сейчас так возбужден. — Да, блять… да, — шепчет он, и обхватывает лицо Шото, прижимая их губы. Иногда они начинают медленно и нежно; Кацуки никогда не думал, что окажется таким парнем, но в такие моменты он чувствует настолько сильное чувство любви, которое никогда не угаснет. И это… …не один из таких случаев. Кацуки хватает и толкает его, наверное, первые полсекунды, а затем Шото делает выпад вперед, вдавливая Кацуки в диван, одной рукой зарывается в волосы Кацуки, а другой обхватывает шею. Черт, Шото практически сидит на коленях Кацуки, покусывает его нижнюю губу, слегка дергает за волосы. — Кацуки, — шепчет Шото ему в губы, после чего наклоняется вперед, покусывая нежную кожу между плечом и шеей, задевая зубами мочку его уха. — Покажи ему. И, ебаный в рот, Кацуки уже готов это сделать, но когда Шото отстраняется и бросает на него полубезумный взгляд, он не может не остановиться, дразняще ухмыляясь. — Уверен, что тебе не хочется устраивать шоу? Шото смотрит на него мгновение, полуоткрыв рот, словно не слыша, что сказал Кацуки. На самом деле, Кацуки не нужен ответ, он протягивает большой палец, чтобы надавить на нижнюю губу Шото, наполовину загипнотизированный тем фактом, что может это делать, может просто касаться губ Шото, что это каким-то образом стало его жизнью, несмотря на все его ошибки по пути. — Дело не в этом, — хрипло произносит Шото, облизывая подушечку большого пальца Кацуки. — Мне все равно, увидит ли он меня. Я хочу, чтобы он увидел нас. Кацуки моргает, уставившись на свой большой палец, на губы Шото. — Нас? — Спрашивает он. Если бы он был в нормальном состоянии, то, вероятно, смутился бы от того, как гравийно это прозвучало, но его член тверд, а большой палец во рту Тодороки Шото, так что он определенно не в нормальном состоянии. — Кто мы? — Шото берет Кацуки за руку, целует внутреннюю сторону запястья и прижимается лицом к его ладони. — Кто мы? — Выдыхает Кацуки. Шото улыбается своей крошечной улыбкой, от которой Кацуки хочется ебать, ебать, и ебать его. — Почему бы тебе не показать мне, кто мы? — Сипло говорит Шото. И самое ублюдочное, что Кацуки никогда не знает, насколько Шото понимает, что делает, и насколько просто чертовски горяч, даже не пытаясь быть таковым, но в итоге результат один и тот же, так что Кацуки не тратит то крошечное количество рационального пространства мозга, которое у него осталось, на беспокойство об этом. Вместо этого он поднимается на ноги, хватает Шото за руку и тащит его к огромным, от пола до потолка, окнам. Этот мудак курит на балконе. Он смотрит на них. Кацуки разворачивает Шото лицом к окну и прижимает к стеклу, а затем смотрит в ответ. Смотрит в глаза. — Теперь ты видишь этого мудака? — Шепчет он на ухо Шото, прижимаясь стояком к его заднице. — Помнишь его? — К-кто? — Спрашивает Шото, поворачивая голову и глядя на Кацуки так, словно в мире больше никого нет. Кацуки чувствует, как его пробирает дрожь. — Черт, детка, ты меня убьешь. Он обхватывает щеки Шото и целует его, поворачивая их обоих так, чтобы балконный мудак видел все. Другой рукой он приобнимает Шото, задирает футболку и скользит по его прессу, достаточно высоко, чтобы погладить грудь, он немного играет с сосками, перекатывая их между пальцами, после чего медленно скользит вниз, под пояс спортивных штанов Шото. Прикоснувшись к горячему, твердому члену Шото, он проводит несколько раз по длине ствола рукой, пока тот стонет ему в рот. Кацуки гладит головку и разрывает поцелуй, бросая взгляд на мудака. Балконный мудак пялится на это зрелище, он больше не выглядит самодовольным. Скорее, немного шокированным? Да, Кацуки, пожалуй, поддерживает его шок. Хотя… выглядит определенно самодовольным. Он впивается зубами в плечо Шото и трется членом между ягодиц, не отрывая взгляда от балконного мудака. Шото удовлетворенно мурчит и прижимает лбом к окну. — Боже, Кацуки, покажи ему. Покажи ему. Кацуки прикусывает губу. Черт, Шото это нравится. Шото нравится. Кацуки думал, что не может быть еще горячее, но этот ублюдок постоянно нажимает на кнопку «Превысить ожидания». — Да кого он ебет, — рычит он в ухо Шото немного хриплым голосом. — Я тебе покажу. — Ах, да, — Шото отстраняется, срывает с себя футболку и лихорадочно стаскивает спортивные штаны. — Да. Кацуки собирался устроить что-то вроде стриптиза для балконного мудака, показывая Шото по крупицам, но как бы то ни было, так тоже неплохо. Черт, как ахуенно. Он начинает снимать с себя рубашку, но Шото поворачивается и хватает его за руки, широко раскрыв серьезные глаза. — Не снимай, — бормочет он. — Не снимай все. Кацуки шумно втягивает воздух. — Ублюдок, — шепчет он, потому что, черт возьми, этот ублюдок, как он может быть таким чертовски эффектным? Через плечо Шото Кацуки видит, что взгляд балконного мудака, прикован к заднице Шото. Неудивительно. Это великолепное зрелище, черт возьми. Кацуки прижимает к округлости руку и сжимает. Потрясающее, черт возьми, зрелище. Шото на мгновение прислоняется лбом ко лбу Кацуки, закрыв глаза и тяжело дыша. После чего нежно целует его в щеку и опускается на колени, ловкими пальцами расстегнув ремень с ширинкой, он трется щекой о толстый член Кацуки через ткань, высвобождает его из боксеров и берет в рот. Кацуки откидывает голову, ощущая рот Шото, его тепло, прикосновение губ и шаловливый язык. Шото точно знает, что нравится Кацуки, знает, как подвести его к краю и сам выбирает, когда его подтолкнуть. Сегодня Шото дразнит, меняя температуру во рту, слегка царапая зубами — ровно настолько, насколько нужно, а затем отстраняясь. Кацуки закрывает глаза и запускает пальцы в волосы Шото. Иногда Шото позволяет Кацуки трахать свой рот, но сегодня, когда он немного прогибается, Шото отстраняется, отрывается полностью; он смотрит на Кацуки снизу-вверх, выглядя при этом как неприкасаемый ледяной принц, несмотря на упирающийся ему в щеку член. — Я не хочу, чтобы ты кончил до того, как трахнешь меня. Кацуки сглатывает. — Думал, я главный? Шото приподнимает бровь. — Не помню, чтобы я это говорил, — выдает он таким тоном, будто на самом деле пытается вспомнить, какого хрена. — Что за хрень? — Спрашивает Кацуки, его голос звучит более высокопарно, чем он хотел, и в кои-то веки Шото понимает намек и возвращается к его члену. Кацуки делает вдох, наклоняется вперед, упираясь ладонями в окно, и смотрит на свой член, входящий и выходящий изо рта Шото. Делать это вот так, полностью одетым, не очень удобно, но есть что-то особенное в обнаженном Шото, стоящем перед ним на коленях, таком открытом. И Кацуки, Кацуки просто начинает сходить с ума. Боже, он хочет кончить в горло Шото, но Шото точно знает, как держать его в напряжении, это чертовски будоражит. И хоть это чертовски будоражит, в то же время, это и чертова пытка, поэтому на четвертый раз, когда Шото отстраняется, как раз перед тем, как Кацуки настигнет оргазм, он хватает его за руку и поднимает на ноги. — Хватит валять дурака, — рычит он прямо в лицо Шото. Шото улыбается — или, скалит зубы, Кацуки не совсем уверен. — Тогда покажи ему. Блядь, Кацуки совсем забыл о балконном мудаке. Он разворачивает Шото и прижимает его к стеклу, пристраиваясь сзади. Балконный мудак все еще там. Похоже, он дрочит, хотя штаны все еще на нем, что вполне логично, ведь он в общественном месте. Он дрочит в общественном месте, наблюдая, как Шото и Кацуки трахаются в общественном месте, блядь. Потому что Шото занялся бы сексом с Кацуки в центре Сибуи, если бы он захотел. Если бы это сделало Кацуки счастливым. Шото делает Кацуки таким охуенно счастливым. Кацуки толкается в Шото, и хотя он делает это медленно и с большим количеством предупреждений, а так же легкой подготовкой пальцами, Шото распластывается на стекле и выгибает спину, будто Кацуки только что вдавил его. Кацуки понимает, что это шоу. Для балконного мудака. А может, и для него. В любом случае, глядя на то, как Шото реагирует на движения члена внутри него, как он загибает пальцы на стекле, как пот катится по его спине, Кацуки чувствует себя богом. Одной рукой он обхватывает бедро Шото, а другой тянется погладить его член, желая большего, желая прикоснуться к нему, желая сорвать с себя рубашку и прижаться грудью к спине Шото, как обычно делает, вот только Шото хочет именно так, Шото, который такой теплый, и так чертовски хорошо обнимает стенками его ствол. И хотя Кацуки чувствует себя слишком горячим для собственной кожи, он даст Шото то, что тот хочет. — Итак, — начинает Кацуки, но его голос неловко ломается на предпоследний букве. Он прикрывает это кашлем и выходит из Шото, после чего скользит обратно, наблюдая за тем, как тот задыхается, пыхтит, и думая о том, что, возможно, он никогда не сможет произнести ни слова без того, чтобы голос снова не сорвался. — Итак, Шото — выдавливает он из себя. — Ты хотел показать ему, кто мы. Так кто же мы? Шото прижимается предплечьями к стеклу и поворачивает голову, серьезно глядя на Кацуки. — Мы — все, что мне нужно, — говорит он. Рот Кацуки приоткрывается, и он подается вперед, проникает в Шото по основание и кончает, продолжая несильно толкаться. Он настолько теряется в глазах Шото, что больше не уверен, что они два разных человека. — Блядь, Шо, — шепчет он, вжимаясь лбом в пространство между лопатками Шото. — Блядь. — Его рука на члене Шото липкая от спермы, но он даже не помнит — не знает, когда Шото кончил. — Думаешь, ему понравилось? Кацуки моргает, ресницы влажные. — Кому? Шото тихо смеется, осторожно отрывая их друг от друга, и тянет Кацуки вниз, чтобы уложить на пол. Кацуки почти не чувствует себя в сознании, но понимает, что на нем слишком много одежды, поэтому с трудом освобождается от нее и обнимает Шото, вздыхая от облегчения, когда тот наконец оказывается там, где ему нужно. Через некоторое время он осознает, что они лежат на полу перед окном. — Су-ука, — бормочет он. — Надо бы лечь поспать. — Почему? — Потому что… — Кацуки не чувствует себя способным объяснить. Он вообще сейчас мало на что способен. — …прикроешь? Шото гладит его по руке, поднимается и задергивает шторы. Тихо, стоит полумрак и прохлада. Какое-то время Кацуки ни о чем не думает. Но потом все-таки задумывается. О том, что он только что трахнул Шото на глазах у их соседа. Что было невероятно охрененно, но… — Нам придется переехать, — шепчет он в спину Шото. — Почему? Думаешь, ему не понравилось? Кацуки издает звук, который, по его мнению, должен передать все слова, которые он бы сказал, если бы был способен адекватно думать на данный момент. — Я вот, думаю, что понравилось, — продолжает Шото. — Наверное, было здорово смотреть, как мы занимаемся сексом. — Что с тобой не так? — Хмыкает Кацуки. — В любом случае, если ему не понравилось, он может переехать сам. Кацуки чуть ли не давится. — Ты хочешь делать это регулярно? Шото задумчиво хмыкает. — Это было классно. Но, не думаю, что мне хочется сделать это снова. Если только ты не хочешь? Кацуки зарывается носом в шею Шото. Черт, это было горячо. Но… — Нет. Он думает о балконном мудаке, о том, как тот пялился на Шото, о том, как в следующий раз встретит его на улице, и ему просто кажется… ему кажется… Кажется, что он будет чертовски самодовольным.