Разрушение

      Я не злюсь.       Я в ярости.       Он мне не изменял, понятное дело, после его судорожных оправданий у меня нет сомнений. Но я не понимаю: какого черта нужно было скрывать? Какого черта нужно было устраиваться на эту работу изначально? Курт Уилсон и его глупые мозги — одним словом.       Я бы ни за что не ругалась с ним, если бы он поделился ситуацией в первый же день. Но парень собирался молчать гребаный год — и это не укладывается у меня в голове. Ладно бы только интимные кадры. Но она терлась об него голой грудью — и это не заставило его поменять решение работать там. Трудовая книжка важнее нашего покоя, просто вау! Я рефлексирую и прихожу к выводу, что все случилось из-за его стремления быть главой семьи в аспекте финансов — потрясающее желание, не спорю, даже заводит. Однако, черт подери, не такой ценой это достигается. И последнее, что я планировала делать — спускать ситуацию на «нет». Он конкретно наказан и заслуженно. Умолчи я о подобном — Курт бы устроил ядерный взрыв. Но нет, погодите-ка, это ведь разное, ага, да-да.       Я не расстанусь с ним: знала тогда, когда услышала его истину. Вот только и по голове тупой не поглажу. Пусть, наконец, начнет думать. Жениться собираемся, и если похожее будет случаться регулярно, то я не понимаю, какого хрена мы вообще делаем. Нельзя просто позволять какой-то женщине вести себя так и молчать передо мной. Рассказал бы — мы бы с нее глаза совместно закатывали, да забили. Но Курт скрыл — и именно это меня изводит.       Я влегкую отпустила ситуацию с Сарой, когда выяснилось, что они там болтали по телефону и виделись лично — потому что несправедливо было его винить, хоть и неприятный осадок в сердце остался. А то, что произошло в офисе — совершенно иного разряда.       Я не ревнивая... ладно, я ревнивая, потому что пробила все ее соц.сети той ночью. Посмотрела фотки. Женщине явно не хватает члена: желательно в долбаную пасть. Она не во вкусе Курта. Ему другие нравятся — точно не тридцати-пятилетние дамы на каблуках, будто из сайта для взрослых, ролевая игра в преподовательницу и студента. Это собственничество — глубинное чувство, скручивающее тебя жгутами. Он мой. Курт Уилсон — исключительно для меня.       И я придумала отличный план действий.       Парень запомнит это надолго, и мне не жаль. Хотел когда-то кошку? Он ее получит. Потому что мои когти отрасли до невообразимой длины, ведь недовольство пожирало с головой.       Утром в субботу я вышла из спальни и увидела, как парень подорвался с дивана: он очевидно спал, но проснулся по будильнику, чтобы не пропустить мое стандартное время подъема. Оглядел в тоске и пробормотал:       — Можем ли мы поговорить теперь, любимая? Пожалуйста?       Я молча последовала в ванную и взяла щетку с пастой, приводя себя в порядок. Мне больно от того, что ему больно, но я напоминала себе быть сильной женщиной, а не бесхарактерной девочкой, которая простит по первому грустному взгляду котенка. Я имела право сердиться. Полное право.       Он появился в проеме дверей: потерянный и нервный. Я не Сука, поэтому сразу обозначила, сплюнув мыльную жижу в раковину:       — Мы вместе, не расстаемся.       У него камень упал с плеч. В обилии эмоций ринулся меня обнять и зацеловать, но я выставила руку и отошла, твердо заявив:       — Это не означает, что я тебя простила. Ты меня не трогаешь.       Курт суетливо задышал, осматривая то меня, то свои руки: вот оно, начало наказания. Он ждал, когда сможет вновь прикасаться ко мне без препятствий, целую вечность — а теперь ждать снова. Закусил губу и робко уточнил:       — Как долго?       Я пожала плечом и выдала влегкую, хотя на душе висел груз:       — Неделю или больше. Я сама сообщу, когда можно.       Его лицо приобрело страдальческий вид от срока. Он сразу заложил руки за спину, будто пытался угомонить их порывы. Я умывалась теплой водой, когда услышала:       — А спать...       — Раздельно.       — А в душ?...       — Не особо-то он тебе нужен был эти две недели, все мысли занимала начальница, — ядовито откликнулась я, и он почти перебил в отчаянии, если бы не успела надавить тоном, — Никакого совместного душа, Курт. Мойся один, как и делал.       — Я оттуда уволюсь в понедельник, — выпрашивал, следуя за мной на кухню, — Обещаю.       — Еще бы ты не уволился, — фыркнула я, — Это одно из условий.       Он остановился по другую сторону стола, наблюдая за каждым моим действием: как вытаскиваю из холодильника сыр, как ищу йогурт, как щелкаю чайник.       — Одно из? А другие?       Я анализировала это на пляже и в постеле вчера. Он делился, что терпеть не может юриспруденцию. Обмолвился, что когда-нибудь откроет центр спорта, где будет тренировать подростков. Это его мечта. У меня есть на нее деньги. Пусть зарабатывает с любимого дела, а если такой гордый, то возьмет себе подработку в виде документов, как делал, чтобы заработать на помолвочное кольцо. Я не та, кто будет его ограничивать, но здесь речь не об этом: Курт сам мучается, упахиваясь в офисе, это не его путь, а свою дорогу он не выбирает из-за идиотских принципов.       — Купим тебе помещение для занятий с детьми. Разместим объявления. Занимайся тем, что сердцу нравится. Совесть жрет — бери подработку. А вот этой херней, где ты себя изводишь, завязывай заниматься. Мы семья. Нет «моего» бюджета. Деньги наши. Ты в нас вкладываешься, и я тоже в нас.       Он потупился в пол и замолчал на минуту, прежде чем шатко выдать:       — Почему ты такая?       Я нахмурилась, оторвавшись от чая.       — Какая?       — Я тебя до слез довел, а ты мне бизнес хочешь купить через несколько часов.       Мое горло свело. Единственный ответ, простой, верный и тихий:       — Потому что люблю тебя сильно, Уилсон, — он пробежался по мне переполненными глазами, и я встряхнула себя мысленно, отрезав, — Иди подальше, все, настроение портишь.       Мы не поехали за мебелью, к слову. Глупо выбирать ее, когда между вами конфликт: вы ни к чему не придете. Курт на что угодно согласится, а это и его дом тоже, я не хочу, чтобы он жил среди вещей, которые ему не нравятся. Я пошла на пляж готовиться к экзаменам: слушала аудио-книги и грелась под бережным солнцем. Курт приготовил обед: накрыл целый стол. Написал СМС:       «Тут твой любимый дамский салат и паста карбонара. Приходи, пожалуйста. Я уйду, если тебе неприятно со мной».       Мы обедали в тишине — в таком же безмолвии провели и воскресенье. В понедельник я сказала хоть что-то:       — С тобой поеду. Мне плевать, как это выглядит, а если тебе стыдно...       — Мне не стыдно, — молниеносно заявил, — Если тебе это важно — хорошо, я понимаю. На твоем месте я бы поступил так же.       Выкуси, Марджера.Увидишь, кого он хочет: молодую, красивую девушку, а не тебя, отчаявшуюся.       На днях мы как раз забрали коробки с вещами, приехавшие из Бриджа. Я вытащила черное облегающее платье на бретельках и заперлась в ванной с косметичкой. Красные губы мне не нужны, поэтому нанесла розовый блеск, нежные тени и накрасила ресницы, добавив стрелки. Когда вышла, кадык Курта тяжело перекатился под кожей. Парень раздел меня голодным взглядом, застыл. Я натянула вансы и вскинула брови:       — Проблемы?       Курт часто заморгал и отвернулся, играясь с железным колечком от ключей Доджа — он тоже наконец-то у нас, а арендованная машина отправилась к черту на куличики.       — Нет... никаких.       Напоминаю: наказание продвигается. Я доведу его до края возбуждения рано или поздно, а потом свершу свою главную заготовку, на которую набираюсь сил. Курт не был со мной уже восемь дней, а впереди еще шесть — для такого, как он, натуральная пытка. Желаю ему удачи, ведь она понадобится.       Мы сели в авто, и он, как самый настоящий засранец, бесстыдно пялился на мои открытые ноги в тончайших бежевых колготках. Я поругала:       — За дорогой следи.       Он закусил губу так, что она побелела, и пробормотал в надежде, что я сломаюсь:       — Просто хочу перетащить тебя назад, услышать треск этой ненужной вещи и вылюбить несколько раз, прося прощения. Я бы мог съехать в лес, опуститься к твоим ногам и ласкать тебя: ртом и руками, после чего перейти к большему. Положить тебя на капот и входить так глубоко, как возможно, задерживаясь внутри каждый раз на пару секунд, именно там, где тебе нравится.       Мое белье стало мокрым от хрипотцы и грязных слов, произнесенных с осторожностью, будто мы о ранимых полевых цветах болтаем. Было смело с его стороны, определенно. Поверил в себя?       Потерпи, настанет минута, где ты растеряешь всю свою пылкость.       — А я бы могла встать перед тобой на колени, — его озарил шок, я собирала себя по кускам, выводя указательным пальцем узоры на колене, принуждая себя быть кошкой, а не котенком, в сотый раз, — Это то, что я хотела сделать, Курт, до того, как узнала про твою интрижку, — он пытался возразить, что связи не было, но я невинно продолжила, — Прочитала статьи в Гугле по техникам, которые бы свели тебя с ума, — это чистая правда, я листала с алыми щеками, чудо, что способна говорить, пряча стеснение, — Знаешь... сначала играешься языком с головкой и мягко водишь рукой по длине, разогреваешь желание, а потом берешь глубже, постепенно, совершая легкие обороты ртом, до того, как аккуратно упрешься в заднюю стенку горла. И в конце, Курт... хм, предложишь, что нужно провернуть в конце, мой мальчик?       Его брюки были натянуты, отчего с горем пополам скрыла ухмылку. Он неровно выдохнул, сжал руль и отрывисто прохрипел:       — Расскажи мне, Беатрис.       Я намерено чуть задрала низ платья, проведя облегающую ткань выше: мы бы вот-вот попали в аварию, не возьми он себя в руки и не упрись в лобовое стекло.       — В конце, когда наступит твоя разрядка, нужно на секунду сдержать ее языком: прижать его к месту, откуда она выходит. Тогда твоя долгожданная жидкость резко возвращается назад, и ты как бы... испытываешь... по ощущениям это будет, как двойной оргазм, когда я отпущу язык и приму каждую каплю, не отрывая рта. Не пророню ничего, все проглочу, нежно всасывая и вытягивая,— он затормозил у офиса и повернулся ко мне, с трудом соображая, — Это то, чего я очень хотела. Но ты все разрушил, поэтому я отказываюсь от своей идеи. Уж прости, не моя вина.       — Пожалуйста, — неожиданно взмолился, звуча разбито, — Хоть что. Что угодно. Хотя бы поцелуй. Я скучаю. Мы спим по раздельности. Даже обнять запретила. Ты мне нужна. Прошу, Бо, я тебя прошу.       Мало. Ты можешь лучше.       Я проигнорировала и вышла из Доджа, поправляя свою одежду и не шумно кидая, ведь парень вылез на улицу тоже.       — Нет. И не смей рисковать — не получишь совместного сна еще год.       Открытые плечи теплились под лучами. Я поправила каре и обернулась, поторапливая:       — Как так? Опаздываешь, уже пятнадцать минут десятого. Марджера расстроится, не застав любимого сотрудника.       Он поджал губы и... помоги мне бог. Поправил свой каменный низ рукой, хотя бы немного скрывая возбуждение. К счастью, перед высоким деловым комплексом из двух высоток никого не было: люди уже внутри, приступили к делам.       Курт прочистил горло и сделал глубокий выдох, зашагав вровень со мной. Мы зашли в современное здание, которое, с виду, целиком состояло из стеклянных панелей. Он приложил пропуск, а я расписалась у охранника, которому парень предварительно показал документы. Четыре зеркальных лифта: один из них унес нас на сорок первый этаж. В ушах образовалось давление от высоты.       Меня сразу встретил огромный холл. У мраморной стены сидела секретарша Мари — так на бейджике написано. Она улыбнулась Курту, и это тоже взбесило. Господи, я знаю, что он невиданный красавчик, каких поискать надо, но он мой жених, и этим все сказано.       Не припомню дня, когда бы переносила столько ревности. Парню, к тому же, помахала другая, совсем юная, особа, и он ей кивнул. Вежливым стал. Ага. Молодец.       Я была готова рвать и метать.       — Вивиен у себя? — Курт обратился к секретарши.       — Да, — стеснительно кивнула она, — Про Вас спрашивала. Я хотела звонить. Лучше к ней зайти.       Ей кранты.       Меня передернуло. Курт нервно закусил губу, словно поникший изменщик-муж, и я бросила на него самый говорящий взгляд: «Год ты с ней хотел бок о бок существовать, да?».       — Стойте, а Вы...       — Я Беатрис Уилсон, — отозвалась в ответ на суетливый голос Мари, которая встала в переполохе, не понимая, почему я тоже иду к Марджере, — Не переживайте, Вивиен меня тоже ждёт.       Не лгу: у Курта бы снова встал член от услышанного, не будь мы в этом месте. Он вкатил губы, чтобы не улыбнуться. Самодовольный дебил.       Сука сощурилась от представшей картины. Отложила бумаги и приспустила очки, вещая:       — Мистер Уилсон, рада Вас видеть. Привели мне новую сотрудницу?       — Привел тебе свою без пяти минут жену, — отчеканила я, бросая Курта позади и перемещаясь твердыми шагами к ее столу, отчего она расширила глаза и сразу вытаращилась на парня, нуждаясь в защите.       Я выдернула листок из аккуратной кипы бумаг и выхватила ручку из подстаканника, припечатывая все к поверхности и озираясь на провинившегося.       — Пиши.       Он послушно пересек комнату и сглотнул, садясь на стул. Длинные пальцы мигом принялись составлять заявление на увольнение по собственному желанию. Вивиен была в ступоре: приоткрыла рот, и я воспользовалась моментом.       — Так члена в пасти не хватает? Всегда наготове губы держишь?       Женщина пришла в возмущение. Подорвалась с кресла и уперлась ладонями в стол, пока Курт, похоже, молился всем божествам, чтобы не произошло драки.       — Ты что себе позволяешь, малолетка?! Ко мне ворвалась внаглую и права качаешь?! Вон пошла!       — Ой, дак ты все же ухватила сегодня парочку? Говоришь, а воняет немытыми ху...       — Курт, уведи ее отсюда! — брызнула слюной, перебив, что, между прочим, не очень-то красиво.       Парень, кажется, боялся попасть под раздачу: молча оторвался от листка, показав, что закончил. Я взяла заявление и сунула ей в морду, спокойно командуя:       — Подписывай.       Марджера скрестила руки на груди четвертого размера и плюхнулась в кресло, надменно выдавливая:       — Не подпишу.       Ожидаемо. Ничего, подготовилась, себе переслала порно-ролики. Вздохнула и нерасторопно достала из сумочки телефон, затевая:       — Как думаешь, Вивиан... вот это видео, — я развернула экран к ней, где проигрывались ее ласки, — Понравится твоему сынуле? Он у тебя в друзьях есть, в каждой соц.сети. У него как раз пубертат, а тут мамочка на камеру дрочит.       Она побелела и отчаянно задышала. Курт посмотрел на меня в восхищении и неверии. Я кое-как не огрызнулась: «Тебе тоже весело будет».       Меня порядком утомила комедия, а Марджера потеряла дар речи. Поэтому я артистично цокнула:       — Не торопишься? Зря. Ты пока начинай шестеренками крутить, а я Мари видео покажу, окей? Мари! Эй, Мари, зайди к нам!...       — Все, сучка, закройся! — зашипела женщина, наскоро ставя свою подпись и доставая из шкафов трудовую книжку Курта, черкая, ставя печати и выкидывая все перед ним в истерике, — Покинули здание, оба!       Курт глянул на меня в мольбе: «Можно встать? Ты закончила?». Я раздраженно кивнула, на что он тут же поднялся и обнял меня за талию, до смерти стыдливый и влюбленный.       — Не смей, твою мать, трогать занятых мужчин, — подчеркнула напоследок, — Иначе придет такая, как я, и нахрен тебя уничтожит, тварь.       Перепуганная Мари тупилась в компьютер, не желая становиться еще одним моим завтраком. В лифте я выдохнула, прикрыв глаза, а парень прошептал:       — Ты трахаешь мое сердце.       — Я только начала, дождись своей очереди, тебе похлеще достанется, — он расширил глаза в малом страхе.       — А?       — Ты слышал.       Еще шесть дней: столько мы не контактировали друг с другом. Скучала ли я? Безумно. Спать без него — одинокое и отвратительное занятие. Но, опять же: заслужил.       Я купила красивое белье, когда мы ездили в торговый центр на неделе, в большой продуктовый магазин. Все, что у меня было, себя изжило. Выбрала базовые цвета, но посадка идеальная: подчеркивает что нужно. Курт извелся. Выжидал разрешения, будучи несчастным и подавленным, ведь я и сама его не касалась даже на секунду: ни к щеке, ни к груди, ни к руке.       Наконец, этот день настал.       Сейчас вечер. Я закрылась в ванной, намывшись самыми «вкусными» гелями и набрызгавшись вишневыми духами. Переодеваюсь в черный комплект: он с узорами, но, вот незадача, сетчатый. Так, что все просвечивает. Я имею в виду: абсолютно все, не считая подкладки на нижней части. Подхожу к зеркалу и поправляю гладкие лямки на сто раз: да уж, не так себя ведут непоколебимые женщины. Откуда в них столько уверенности? Я выгляжу... хорошо, более чем хорошо, горячо. Но внутри все сходит с ума от паники. Подчинить Курта Уилсона... не много ли я о себе возомнила? Он поддастся? Зажмет меня у стены и вытрахает до потери сознания. Я играюсь с огнем, дразню дракона: он никому не позволял то, что я собираюсь предпринять. Однако в этом и суть: поставить себя так, что он и не посмеет ослушаться.       Ты сильная, ты сильная, ты справишься, ты сильная.       Помню, как вела себя с парнем в Дервинге. Просила его не снимать платье поначалу, была блеющей овечкой, заикалась и терялась. Та Бо смотрит на эту Беатрис и кашляет от смущения. Я буквально слышу ее голос:       — Ты... ты чего удумала?... Бо, постой... я не понимаю...       Она и знать не знала о таких вещах. Ну... а нынешняя я знает. Раньше мне думалось, что жить на берегу моря — за гранью возможного. Теперь в моей спальне есть окно в пол, где воду освещает луна, прокладывая белую дорожку. Все меняется. Я другая. И мне нравится то, какой я стала. Не забитый подросток, который спрашивает о том, можно ли дышать. Взрослая девушка, имеющая стержень.       Пора этот стержень показать.       Я отхожу от зеркала и дотрагиваюсь ручки двери, веля себе не робеть. Курт вылезает из телефона, как только слышит мои шаги, и его челюсть отвисает: он блуждает по мне оторопевшим взглядом. Не понимает на чем сконцентрироваться: на лице, где есть чуток макияжа, груди или ниже.       Я не такой умелый пользователь Гугла, как человек передо мной. Однако вычитала пару рекомендаций: нужно контролировать свой голос и язык тела. Именно этим я и занимаюсь, подходя к нему без видимого стресса и размеренно проговаривая, стоя между ног:       — Это то, что ты хочешь?       Хорошо, что Стич спит на заднем дворе. Иначе это было бы забавной картиной: два щенка, у одного из которых вот-вот побежит слюна. Курт часто моргает, смотря на меня из под ресниц, и зрачки, которые резко расширились, придав глазам тьму, фактически возвращают меня в перманентное состояние застенчивости.Боже правый, Беатрис, держи себя, ты даже не приступила к началу.       — Ты знаешь, что да, любовь моя, — тяжело хрипит, изучая мои чертовы соски, которые трутся об ситец, — И ты, как вижу, тоже соскучилась.       Он решил ломать меня рабочими методами, будто смотрит внутрь, туда, где я похожа на трусливую зайчонку. Но это не то, что сегодня случится. Курт ошибается.       Я щелкаю языком, как обычно делает он, и кладу руку на его щеку, ласково поглаживая: только от этого он выпускает дрожащий выдох, ведь был лишен подобного неделю. Его не хватает, что-то переключается, и он резко дергается вверх, чтобы встать и утянуть меня в страстный поцелуй по своим правилам, но я с силой толкаю его в грудь. Курт падает, ударяясь о спинку дивана и вскидывая брови. Его тон приобретает более низкие ноты, а мышцы под черной футболкой напрягаются.       — Это было грубо, милая девочка, — сглатывает, прикусив губу от того, как не терпится, — Что ты задумала?       Те яростные эмоции, которые я испытала неделю назад, не иссякли. Они кипят в крови, я слишком разочарована его проступком, и именно это помогает мне не изменить курс.       — Ты забыл о том, как виноват? — наклоняю голову вбок, не разрывая зрительный контакт.       Отлично: он опоминается. Мое появление в белье затуманило его реальность. Курт вбирает кислород и молчит несколько секунд, обмозговывая ситуацию, не отрываясь теперь уже от моих трусиков, которые, господи, я должна подчеркнуть вновь, просвечивают, что очень стыдно. Нет, я рада, что ему нравится, но я до сих пор плоха конкретно в этой части: отпустить комплексы полностью. Я считаю себя красивой в кой-то веке, на это повлияла наша близость, где парень обожает меня от и до. И все же: я не знаю, почему данный накаченный, невероятно красивый и мужественный экземпляр выбрал именно меня, ведь ему больше подойдет какая-нибудь модель с обложки глянца, они бы были гармоничной парой.       — Как мне искупить вину? — произносит, поднимая глаза к моим, более чутко, хоть и не менее пьяно, — Я хочу показать тебе, как мне жаль. Что мне нужно сделать, девочка?       Спасибо, Курт Уилсон, что участвуешь в моем плане и улавливаешь настрой, но скажи, пожалуйста, почему ты так хорош в этом?       Изучая его искренний взгляд, я сама хочу опуститься на колени и сделать для его удовольствия все возможное и невозможное.Не в эту минуту, Беатрис. Позже.       — Тебе нужно слушать то, что тебе говорят — это первое, — четко обозначаю.       Я не упускаю тот факт, как в нем плещется желание оборвать происходящее, положить меня под себя и вылюбить с рвением. Он озадачен тем, что получает, и уточняет, облизав нижнюю губу, игриво:       — Что, если я не буду?       Это вызов. Для него мои действия смешны? Что ж, интересно посмотреть, в каком состоянии он окажется совсем скоро.       Я заготавливала эти слова, репетировала их и волновалась. Быть кошкой. Смена котят наступит завтра. Я наклоняюсь к нему, опираясь ладонями о твердую грудь, и шепчу на ухо, обжигая его дыханием:       — Если ты не справишься, Курт, я доведу себя до оргазма сама, пальцами, а ты будешь молча смотреть за этим.       Та-дам. Кошка собой довольна. Я бы взвизгнула от гордости и запрыгала по дому в другом положении дел. Но пока мне нужно продолжать быть стойкой. И я не упомянула: это обманка. Ведь я сделаю все, чтобы продемонстрировать ему, как ужасно он выполнил свою работу, и ему действительно придется наблюдать и страдать. Я не удовлетворяла себя самостоятельно ни разу в жизни, а начинать этот опыт с того, что за мной будут наблюдать — Эверест. Придется проложить себе путь к вершине, я переборю любые преграды ради того, чтобы этот мудак, которого я люблю до одури, получил по заслугам и точно усвоил урок.       Я пропущу тот нюанс, что от сказанного хочу лезть на потолок из-за смущения. Дав себе две секунды на адаптацию, я отстраняюсь с непоколебимым лицом, отталкиваясь от его застывшего бездыханного торса. Взгляд Курта заполонил неподдельный шок, какого он еще не проживал. Он напрочь сбит с толку, старается анализировать отключившейся головой, вероятно, представляя, как будет ужасно не иметь возможности довести меня до конца собственноручно. Еще одна часть наказания: Курт уповает тем, что он — причина моего удовольствия. Ему без разницы, кончит ли он, ему важно, чтобы кончила я, и обязательно по его вине.       Раньше я мямлила. Сейчас я прихожу и требую к себе уважения. Он поступил пренебрежительно с моими чувствами, а это не то, что мне подходит.       Курт пропихивает ком в горле и потеряно кивает:       — Хорошо... я понял, я буду слушать все, что мне говорят, — но затем он мотает головой и тараторит, — Ты ведь это несерьезно, да?       Упс, а мы уже не такие храбрые? Что случилось?       — Я серьезно, — размеренно подтверждаю, — И ты не узнал второй пункт.       Он упрямо сжимает зубы: говорю же, ни с кем такого не имел. На его переносицы образовывается сердитая складка — одновременно с этим парень прикасается двумя пальцами к своей нижней губе, гоняясь за хаотичными мыслями. Побороть свою властную натуру — то еще испытание. Сложнее, чем мне перебороть свою робкую.       — И в чем заключается второй? — сдается, ведь мое практически обнаженное тело оказывает на него определенное влияние.       Я улыбаюсь и отвечаю совершенно просто:       — На колени, Курт Уилсон. Сейчас. Это твой второй пункт, который тесно связан с первым.       Беатрис-доминатор — вот мое новое имя.       Я ошиблась, когда сказала, что он в шоке. После этих слов он по-настоящему потрясен, так как они показывают, что я ни капли не устраиваю стендап. И чего я не ожидаю, так это того, что Курт зажмурится, пребывая в отчаянном замешательстве, прежде чем оттолкнуться от дивана злостным жестом и, помоги мне всевышний, опуститься на колени, повесив голову к моим ногам.       Я умру.       Это тот парень, который выигрывал всех на боях без правил. Это тот парень, который убивал. Это тот парень, которого все боятся. Это тот парень, который с легкостью прострелит вам череп, если вы ему неугодны — и он полностью мне подчинился.       — Ну же, Беатрис, чего растерялась? — недовольно бормочет, подавляя свой нрав, заставляя себя быть покорным, ломая принципы, — Или это весь твой план?       Я, черт, не отдаю отчет тому, что творится, подожди, пожалуйста!       Мои органы скрючиваются и орут в горн, веля убежать и спрятаться или извиниться — я не знаю! Передо мной груда железных мышц, взрослый мужчина, покоренный и преданный. Я в курсе, что Курт стоял на коленях прежде, ничего не выветрилось из памяти, но сейчас все отличается, ведь никогда еще я не приказывала ему опуститься к полу, он поступал по собственной инициативе.       — Сиди... так, — ошарашено проговариваю и отступаю от него, следуя в спальню на ватных ногах.       Я не оборачиваюсь: мне достаточно того, что я заметила, как он сжал свои кулаки, до сих пор сражаясь за то, чтобы не прижать меня к паркету и жестоко научить манерам.       Захожу в комнату и выдыхаю, переваливая тело вперед, как если бы меня ударили со спины. Определенно: я за свои маневры поплачусь позже. Он весь гнев на мне выразит доходчивыми толчками. В его голове наверняка уже создается уйма вариаций, и это случится в ближайшие двадцать четыре часа, так что мне лучше помянуть свой низ, потому что скоро я не смогу пользоваться своими конечностями.       Достаю из шкафа искомую графитовую вещь и собираюсь, возвращаясь к нему. Он недвижим: Курт знает толк в подчинении в аспекте того, чего сам ждёт, выражая власть. Мне нужно запоминать, да? Ведь этого парень вскоре потребует.       — Свяжешь мне руки? — ухмыляется, — Галстуком? Как пошло.       Да пошел-ка ты.Поиздевайся через десять минут — не так уверенно звучать будешь. Моя злость пребывает на станцию, как и было положено, поэтому я даже благодарна, что он возродил это чувство.       Я обхожу его, вставая со спины и наклоняюсь к мочке уха, заявляя:       — Не угадал. Я завяжу тебе глаза.       Очередная приписка: ему важно смотреть, чтобы наслаждаться тем, в каком экстазе я нахожусь. Не увидит. И это необходимо, дабы все получилось, если он сможет наблюдать, то все пойдет наперекосяк.       Курт озирается, хмуря брови, и противится:       — Я хочу тебя видеть, Беатрис, так не работает, нет.       — Пункт первый, — стою на своем, как могу, — Или ты правда предпочтешь смотреть, как я кончаю на свои пальцы?       У него скрипят зубы: я серьезно слышу. Он дергает подбородком и рычит:       — Ладно, твою мать, завязывай.       Я опускаю губы, приземляя поцелуй в макушку, отчего его плечи приподнимаются: слишком интимный контакт. Я делаю это редко: разве что утешая его в те немногие моменты, когда он прижимает щеку к моей груди, лежа на кровати, в поту, от дурного сна.       — Хороший мальчик.       Я зачесываю его волосы, которые выбились из прически: локоны свисают на лицо. Нервничаю, но все же выставляю руки с тканью перед его глазами, и он неожиданно нежно зацелует мое запястье, непросто шепча, повернувшись ко мне на миг:       — Я тебя люблю, ты же знаешь? — мое сердце отстукивает от груди из-за искреннего взгляда и таких же слов, — Не сомневайся в том, что делаешь, я не против, хоть и... конкретно так в гневе.       Я не смею проигнорировать: трепетно целую в щеку, притеревшись лицом к лицу. Мне нравится это: мы друг о друге заботимся во что бы то ни стало. Наша нормальность, где на передний план встает не похоть, а любовь, всегда и безоговорочно.       — Я люблю тебя, — он сглатывает от признания, которого не было шесть дней, — Но я тоже в гневе, и ты свое получишь.       — В очередной раз понимаю, как сильно хочу на тебе жениться, — слабо улыбается, говоря на выдохе, — Просто... одна ты: и это не изменится.       Все, пора прекращать трахать друг другу сердца нежностями, иначе я не выдержу и займусь с ним самым аккуратным сексом, ласково целуя и отдаваясь.       — Ну, об тебя терлась чужая женщина, — прикладываю галстук к глазам, плотно утягивая ткань назад, — И ты вынудил меня захотеть снять кольцо. А это больно, — завязываю узел, пока Курт приспосабливается к темноте, — Справедливо ли я поступаю сейчас в ответ, а?       — Справедливо, любимая, — обреченно соглашается, — Более чем.       Я завершаю действия и становлюсь спереди. Курт чуть раздвигает колени, прислушиваясь, подзывая меня оказаться впритык к его лицу, прекрасно понимая, что произойдет дальше: смачивает свои пухлые губы.Черт возьми.       — Не очень то приятно, когда ты не видишь, что происходит вокруг, да? Это то, что чувствовала я, — обида до сих пор сквозит, — Ты поставил меня в неведение, участвовал за моей спиной в тех вещах, а я ничего не знала.       Интересное замечание: если бы ему завязал глаза кто-либо другой, то он бы взялся за глок.Да, я тешусь своей особенностью, ну а как себя сдержать?       Он молчит некоторое время, следом хрипло подгоняя:       — Что ты хочешь? Дай мне довести тебя до оргазма ртом, это ведь то, к чему все вело.       — Почти, — отстраненно поясняю, — Но ты можешь снять мое белье. Правда, без рук. Ими ты не пользуешься. Единственное предупреждение.       Он не задает вопросов: подает голову и тыкается в мое бедро, находит зубами ткань и тянет ее по ногам, заранее измучено выговаривая:       — Гребаное дерьмо.       Пару минут, любимый, и ты поймешь что к чему.       — Надеюсь, твой язык будет более обходителен со мной, чем твои ругательства? — это прямое приглашение.       Он не медлит: тянется вперед, заложив напряженные руки за спину, скрепив их в замок. Курт почти коснулся моего центра, но я успела дернуть его за волосы назад, что сорвало с него глубокий стон. Боль — то, что он любит. Она оказывается на него невероятный эффект. Парень без ума от того, как я царапаю его кожу, а от этого грубого жеста его губы приоткрылись в блаженстве.       — Что...       — Я не получила ответ, — сурово давлю, — Ты будешь старателен со мной, м?       Да... я сама с себя в тройном шоке.       — Я буду, — молниеносно отзывается, хоть и сбивчиво, — Обещаю.       Я отпускаю его волосы, и он приступает к желанному: пихает внутреннюю сторону моего бедра щекой, предоставляя себе больше пространства, и погружает язык к нервам, поступательно, умело работая им против меня. Что в ответ?       Тишина.       Я кладу ладонь на свой рот и морщусь, заталкивая стоны, не разрешая себе издавать звуков. Вот, для чего нужна повязка: чтобы он не увидел, что мне на самом деле прекрасно, и я вкладываю всю себя на то, чтобы заткнуться. Курт кружит там настойчивыми касаниями и отдаляется из-за нулевой реакции. Я захныкала бы с первой секунды, при чем без вранья, а прошло секунд десять и до него не донеслось ровным счет ничего.       — Бо, что... что ты... что-то не так? — тревожно отстукивает.       Я выпускаю кислород по чуть-чуть, страдая, но откликаюсь твердо:       — Почему? Продолжай.       Он быстро принимается за былое, но напористее, посасывая мою до жути чувствительную кожу, и я закатываю глаза, плотнее зажимая рот, при этом командуя себе не дрожать по возможности. Получается. С один условием: я себя так горько не ощущала в этом плане с ним ни разу, я горю и сгораю. Курт хнычет, что пускает меня по спирали, в животе переплетаются десятки узлов, а он усиливает ласки, проводя языком вверх и вниз, удерживая его на верной точке, стонет и рассыпается, не добившись результата. Я тяну его голову вновь, пока не сломалась, и кривлюсь, выдвигая новое четкое:       — Какой позор. А ты ведь обещал быть старательным.       Режим «кошка» выключен. Режим «безжалостная пума» включен.       — Я... я не понимаю, — разбито выпаливает, ерзая на полу, — Тебе неприятно? Почему... почему ты... Бо, что ты делаешь? Прекрати, умоляю...       Ой, как же так, тебе невесело? Ты был таким дерзким, что произошло?       — Ты помнишь, как трахал меня языком? — мои колени бы подкосились, если бы я безмолвно не кричала им угомониться.       — Я помню, конечно, да, — чуть-ли не срывается в скулеж.       — Хорошо. Сделай это снова. Может, что-нибудь выйдет, посмотрим.       Он отчаянно выдыхает и кивает, зарывая рот снова. Я подаюсь ему навстречу, кусаю свой палец до отметин, а парень ведет язык глубже, обводя вход и проталкиваясь внутрь, устойчиво двигая им, проминая стенки так, как может, но я непреклонна, хотя разрываюсь. Курт не успокаивается: пробует и пробует, возвращает язык к верху, где отправляет меня в аут. Я на грани, кончу через секунду, так как это невыносимо, поэтому отхожу на шаг, переступая белье, разрешая ногам и телу колотиться. От перенапряжения стремятся выйти слезы, и я обнимаю себя руками, дабы утешиться.       — Бо, нет, постой, — он сам готов плакать, и я не шучу, — Какого хрена? Тебе плохо со мной? Что я делаю не так?       — Не знаю, — строю усталый тон, — Но я ничего не чувствую. Грустно. Что ж... кончить я хочу все же хочу, но ты не можешь дать мне этого...       — Могу, — судорожно перебивает, неосознанно, — Я могу, правда, честно, ты закончишь со мной, как обычно, ты закончишь, обязательно, только перестань, хватит, пожалуйста, это пытка...       Он весь на взводе, таким еще не был: я себя ненавижу и хвалю одновременно. Его губы дергаются, искривляются, а мышцы перекатываются со скоростью света. Потрясающая работа. Осталось чуть-чуть. Он запомнит это надолго.       — О чем идет речь? — вздыхаю, — Что мне нужно «перестать»? Мне никак от твоих усердий, ни единого притока удовольствия.       — Это ложь, — просит признать, утопает в своей безнадежности, — Нет, ты врешь. Тебе хорошо. Ты вся мокрая, насквозь, с тебя течет, Бо.       Черт. Этого я не предусмотрела. Выкручиваюсь наспех.       — Естественно. Жить без близости неделю — меня возбудит что угодно. Но с тобой это теперь ощущается иначе, прости, — я двигаюсь в сторону дивана, обходя парня и садясь на обивку, глядя на его напряженную спину, — Как я и говорила... если ты не справишься, мне придется кончить самостоятельно, — он завоет, так видится, — Ты можешь снять галстук и повернуться.       — Со мной, — молит, попутно срывая ткань, с трудом привыкая к свету, — Кончи со мной, прошу, Бо, прошу.       Он поворачивается, используя трясущиеся руки, и немеет. Я переборола себя и развела ноги, пытаясь сделать это красиво, при этом поглаживая себя рядом с нуждающимся теплом. Его глаза налиты болью и огнем: совместно.       — Сиди и смотри. Не смей отвести взгляд. Тебе ясно? — приподнимаю бровь.       — Бо...       — Последний раз: тебе ясно? — жестоко настаиваю и ставлю одну ступлю на его плечо, отчего он хнычет, — Либо так, либо я буду еще более разочарованной.       Курт мечется между моим разгоревшимся лицом и таким же низом, мотая головой, дрожа, давая себе короткую паузу, после чего покорно выдавливает:       — Мне ясно.       Я прикасаюсь к себе: разбираюсь находу, ведь все впервые. С уст срывается долгожданный стон, и Курт раскрывает рот, мучаясь от того, что я наслаждаюсь своими прикосновениями, а от его даже не затряслась. Да-да. Наказание продолжается. Не слишком ли я бессердечна?...       — Беатрис, — убито произносит.       — Замолчи, — задушено отзываюсь, звучно всхлипывая, кажется, улавливая суть, стараясь повторить то, как делал он, — Просто... черт... наблюдай.       Я наматываю плавные круги и изгибаюсь в спине, прежде чем вернуть ее на спинку дивана. Мои стоны расстилаются по гостиной, когда беру более скоординированный темп. С парнем намного лучше. То, как трогаю я, не сравнимо с тем, как трогает он. Ничтожно мало. Однако не брошу все на финале, до которого считанные секунды. Я не была такой раскованной, мое перманентное состояние год назад — скромный комок, не способный вякнуть и квакнуть. Являться той, кем я являюсь теперь — прекрасно. И я знаю, что на это повлиял Курт, он тот, кто раскрепостил меня, и я безмерно благодарна, а он...       Я открываю глаза, предварительно изогнувшись дугой вновь, так как пробралась ко входу двумя пальцами, подразнивая себя, и застываю. Его глаза... они темнее некуда, от того плаксивого парня и следа не осталось.       Миллисекунда.       — К черту, ты, твою мать, переборщила, — низко выпаливает и резко встает, хватая меня за талию и срывая с дивана, таща куда-то, вколачивая в твердую поверхность, держа навесу.       Я вылупляюсь и ахаю, соображая, что он прижал меня к двери спальни. Пальцы одной руки впиваются в талию, он создает упор: так, чтобы я замерла в нужном ему положении, и спешно спускает с себя домашние штаны с боксерами, тут же, без всякого предупреждения, заполняя меня, толкаясь глубоко и решительно, кладя руку на мою шею и принимая чрезмерно быстрый ритм, выбивая из меня шумные стоны и хныканье, потерянные лепетания.       — Ку..Курт...Курт!       Он впивается в мои губы страстным поцелуем: беспорядочно кусает, ласкает их языком, продолжая вбиваться в меня с легкостью, так как я фактически обливаю его влагой. Я распадаюсь в криках, а затем раздается треск: он тянет лифчик, застежки лопаются, и большая ладонь смещается с горла к груди, жадно сжимая.       Моя спина не стукается об дверь, ведь плечи вдавлены в нее вплотную, а его бедра, как и свободная рука, удерживают низ, фиксируя. Тупые ногти впиваются в зад, а член молотит, как кулаки грушу в спортивном зале. Дом, будто вращается, зрение затуманивается, конечности безрассудны.       Курт был груб со мной пару-тройку раз суммарно, но тот опыт не сравнится с этим, потому что сейчас он совершенно разъяренный, в нем нет и унции здравого. Я не ощущаю страх, он бы отлетел в противоположный конец гостиной, упрись я в его грудь. Что бы он не делал — мое тотальное доверие не иссекает, и именно поэтому он свершает свое правосудие.       Я не могу успеть за его небрежным поцелуем, я лишь хнычу в его рот и нахожусь в беспорядке, будто приняла какой-то наркотик, от которого искривилось пространство.       Все разочарование выписывается на мне: он закладывает в каждый толчок те пережитые мучения, лихорадочно хрипя:       — Где сейчас этот хитрый мозг, Беатрис? Нихрена не соображаешь, да? Отвечай мне.       Я не могу вести беседы, мое тело в припадке, мой разум испарился, потому что я была дурой, решившись играть с ним. Более целесообразно было бы выйти на ринг с одним из бойцов, ведь там шансов одержать победу больше, чем здесь.       Он предупредительно шлепает меня по заду с размаху, что приводит в чувства и заставляет произносить хоть что-нибудь, заикаясь в конвульсиях:       — Ты... ты даже не попросил... прощения.       — Прости, меня, блять, — рявкает, трахая еще сильнее, — Виноватый мудак, да, но люблю тебя, сука, безмерно, как непонятно?       Это самое необычное извинение и признание в любви за всю мою жизнь.       Моя кожа зудит: от удара и нарастающего напряжения в животе, грозящего разорваться в любой момент. Я умоляю его неизвестно о чем, мои звуки не разобрать ни в одной лаборатории, я царапаю его, практически раздирая плечи, пока он пыхтит и стонет, перескакивая к шее, где оставляет отметину за отметиной, не проявляя и капли милосердия.       Его тело отчитывает меня, отвечает тем, что выкидывала я. Слезы застилают пеленой, но не катятся. Мне не больно, мне ахренительно, но все чересчур интенсивно, и это натяжение разрастается до глобальных масштабов, так как он не успокаивается, ни на миг не сбавляет скорость.       Безумные ворчания обволакивают мои ключицы, когда он прикусывает кожу и морщится в не меньшем переизбытке. Пальцы оттягивают сосок, перед тем как проскребать путь по животу, к моим нервам, вырисовывая на них круги, отчего мой рот роняет пущие стоны, предвещая о моментальной разрядке. Однако Курт убирает руку, которая пробыла там ровно пять секунд, и заявляет, испепеляя разгневанными глазами:       — Тебе разрешали кончать? Ты сделаешь это только вместе со мной, поняла?       Где там моя самодостаточность? Где мои женские права? По неведомой причине, какого-то черта, я скулю беспомощное:       — Поняла.       Внезапно он ставит меня на отнимающиеся ноги, поддерживает за талию, обвивая ее предплечьем, давит на позвоночник, командуя прогнуться и опереться ладонями на дверь, и, получив исполнения требований, опять входит с горловым стоном. Я звучу жалко, принимая в себя удар за ударом, длина проникает еще легче, что неадекватно, я испачкала его член естественной смазкой так, как если бы на него выдавили бутыль масла.       В комнате раздаются хлопки бедер об бедра, в ушах звенит от частоты контакта. Я не в ресурсе на что-либо, кроме как поддаваться его порывам, сжимаясь вокруг члена и плача что-то абсолютно страдальческое. По завершению данного процесса мне понадобится двое суток сна и врач, который осмотрит внутренности на предмет их жизнеспособности.       Он доводит и себя и меня до той точки, где ты отделяешься от мира, погружаясь в чистилище, но выбираться оттуда нет желания, как бы не было странно. Курт тянет меня за локти, к своей горячей груди, и смещается вперед, чтобы я прижилась к двери телом, примыкает ртом к мочке уха и шипит:       — Теперь ты знаешь, как я на самом деле был ласков к тебе, Беатрис. Не смей вести себя так снова, потому что ты получишь гребаные последствия, к которым не готова, хоть и течешь с них, как хорошая девочка, обожающая грубый член.       Он предостерегает, а я точно определяюсь, что повторю эксперимент через месяц-другой, когда восстановлюсь, так как это невыносимо для регулярного опыта. Спасибо ежедневному плаванию, зарядке и правильному питанию: они вылечили мое сердце отличным образом. Курт умолял меня выпить таблетку неделю назад, но она не совсем требовалась, я лишь не стала спорить.       Его темп превращается в рваный, он начинает гравийно выговаривать мое имя и кладет руку между моих ног, способствуя оргазму, давно просящему выйти на волю. Мне невозможно закончить без пальцев: Курт колотит меня вразнобой, с таким ритмом нереально попадать в одну конкретную точку, что крайне разбивает. Он держал меня на волоске от оргазма, но не позволял его получить — меня размазывает по разогревшемуся дереву в отчаянии.       — Сейчас можно. Давай, Беатрис, сейчас, — подстегивает, шевеля подушечкой среднего пальца быстрее.       Я ничего не слышу и перестаю видеть. Взрыв дикой мощности сражает наповал так, что Курту приходится обнять меня крепче, предотвращая падение. Я выкрикиваю его имя заплетающимся языком и бьюсь в судорогах, втягивая его в себя, сокращаясь вокруг него, выпрашивая закончить тоже. Он щелкает бедрами, догоняя свою разрядку: его лоб рушится к моим лопаткам, из недр горла выплескиваются сбивчивые религиозные ругательства. Жидкость врывается в меня в ненормальном объеме, длина пульсирует и сотрясается, поражая нас обоих. Курт скулит и рычит, наши мышцы заполняют спазмы, а лица покрываются новым слоем пота.       Парень не может отдышаться, а я не могу угомонить жалкие всхлипы. Как только он выходит из меня, сразу поднимает неровными руками, поворачивая к себе лицом и неожиданно нежно прижимая губы к уголкам моих губ, с раскаянием и блаженством, шепча с придыханием, беспредельно чувственным голосом:       — Я люблю тебя, я очень тебя люблю. Ты в порядке? Тебе нравилось, ты не была против, я следил каждую секунду.       — Я в порядке, — киваю, прося заботы с хныканьем, которую он тут же выдает, целуя в лоб, поглаживая по голове, — Я люблю тебя.       Мое расплывчатое зрение улавливает движение за спиной Курта, и он вяло прослеживает мой взгляд. Отрезвляется мигом. Стич хлопает ресницами, не отрывая от нас взор.       — Черт, он был тут все время?! — взволновано выпаливает парень, — Бо, он все видел, ему нужен собачий психолог, боже...