Колючая первая любовь

У Джисона нет проблем с самооценкой, у него есть проблемы с алкоголем в крови. Вернее с его отсутствием. И это самый большой кризис за пятничный вечер, допустимость которого запретна метафизическим уровнем и воспитанием. Он приехал в загородный домик Нейтона, чтобы хорошо завершить учебную неделю, собрать десятки лобызающих взглядов на своей заднице и подцепить какого-нибудь красавчика на ночь, но пролетает почти по всем пунктам, раздражённо проходя между столпившимися кучками людей, обсуждающими предстоящие экзамены, седеющие головы преподавателей и успокоительные, попавшие в топ в этом триместре. Бесит. Бесит, что это все надо слушать и периодически мило улыбаться. Хотя с зубами Хана, скорее скалиться. Джисону все это ровно. Он не понимает, как такой цветущий возраст можно пропустить зарывшись мордой в бетонно-серый учебник и полупрозрачные очки на плюс полтора. Хан бы их головы этими учебниками и прихлопнул, а осколками очков в глаза пулял, чтобы очнулись и оглянулись, на что нужно спускать жизнь, пока зубы не перебили гранитом этой сраной науки. Так раздражает это напускное желание получить образование, что он сам готов им челюсть выбить и в пыль раскрошить, развеяв над океаном. Молодость описывает восход. Восход солнца, восход человечества, восход мирского над миротворным. Нужно отжимать из неё все соки, а не настаивать. Хан Джисон — студент экономического в государственном национальном, учится на третьем курсе и радуется, что родители оплачивают учёбу и его многочисленные пропуски. Жизнь не печатается на конвейере и выдаётся в единственном экземпляре, поэтому запереть её в учебники по высшей экономике просто глупость. Но Джисон одногруппникам прощает глупости, пока они не трогают его, не пытаются дружить и заставить сдавать экзамены на льстивое отлично, в то время как в отличное от экзаменов время желание познавать экономику стремится к нулю. Хан не скрывает, что любит свою молодость, мягкую, нежную, целующую его в макушку своими возможностями. Он не соглашается на меньшее, не растрачивает себя. — А вот и наша соска пришла, — Хенджин — одногруппник Джисона, поднимает стаканчик слабоалкогольного пунша, натянуто улыбается и тоже бесит. Своим взглядом, брезгующим всем миром, и отточеными движениями, пренебрегающими воздухом смертных. Хенджин выглядит как роскошь. И пахнет также. На нем джинса Versace с россыпью заклепок и фурнитуры, не скрывающая его рельефные руки, застегнута на две пуговицы, на джинсах массивный ремень с пряжкой, пальцы усеяны кольцами. И волнистый маллет, развивающийся на ветру, хотя сквозняка в доме нет. Из него бьёт харизма, а о его взгляд режутся все окружающие, но не перестают мечтательно вздыхать в его сторону. Они с Ханом сблизились случайно, совсем не намерено. Хван также, как и Джисон, не постоянный посетитель занятий по рыночным отношениям, вместе они сбегают выпить кофе в соседнее кафе и осуждают все живое. Хенджин — наследник сети цветочных магазинов, утыканных по улицам, как грибные полянки, его будущее предрешенно, а пребывание в стенах университета — не больше, чем формальность. Такие формальности обычно раздражают абитуриентов в первых десяти строчках. Впервые парни познакомились на дне открытых дверей, когда ещё учились в школе: Хенджин флиртовал с молодыми студентками, а Джисон листал ленту в инстаграме и периодически возвращал свой взгляд в мир с присыпаным недовольством. Они с Хенджином тогда чуть не подрались, Хван угрожал судом, а Джисон ногтями. Конфликт возник из-за ориентации Хана, которую он никогда не скрывал и уже привык давать отпор на высмеивающие комментарии еще со времен школы. Он начал осознавать тягу к своему полу в подростковом возрасте, что сильно ударило по эмоциональной безопасности мальчика. Джисон всегда был утонченный, неуловимо элегантный, любил ухаживать за собой и одеваться более откровенно, чем предписано мужчинам, из-за этого выслушал немало нелестных отзывов в свой адрес, после чего испугался признать, что обидчики были правы. Это уже потом он понял, что с ним все нормально, и проблемы на самом деле у тех, кто его не принимает, потому что это не он сталкивается со злостью и ненавистью просто посмотрев на человека. Друзей до этого у Хана не было, доверять людям было тяжело, поэтому он особо ни с кем не сближался, но, когда принял свою ориентацию, познакомился с Феликсом — своим лучшим другом, который придал ему уверенность и поддержал, когда Джисон решил признаться родителям. — Если я познакомлю тебя с Феликсом, ты упадёшь на колени. Но Феликсу придётся сильно меня выбесить для этого, я эту малышку пиздец люблю. Грудь Джисона облепляет свитер Diesel с вырезом под ключицами, который он обрезал до пупка, на ногах широкие джинсы, усыпанные бусинами, колючий ремень и несколько толстых цепей в ряд. У него слишком аккуратная талия, чтобы прятать её под мешковатой одеждой, чем он бесстыдно пользуется, виляет бёдрами и открывает как можно больше кожи на теле. Она у него светлая, сияет изнутри, подчеркивает тёмные вьющиеся волосы, будто в нее весь вечер втирали жемчужную пыль. Его красота немного детская, наивная, совсем кукольная. — Ладно, забей, — Джисон откидыват чёлку назад, выхватывает слабоалкогольный пунш, — что это? Фу, пахнет отстойно. У Хана нет парня, но есть конкретный краш на нападающего футбольной команды их университета, который громко с чего-то смеётся возле бассейна и пьёт пунш с отстойным запахом. Ладно, может и не таким отстойным, может, пахнет обычной малиной, и плевать, что от одного запаха тошнит. По выражению лица Минхо видно, что напиток держит планку достойно. И зубы совсем не красит, хотя у него такая улыбка, что зависимость от сигарет в несколько лет не испортит. Обидно. Джисону после двухста миллилитров рафа с ванилью надо бежать в туалет зубы чистить, чтобы налётом не отдавало. Во второй руке этого краша талия его девушки, тоньше чем у самого Джисона и, черт возьми, женственнее. Джисон ей завидует, хочет быть этой долбаной талией, точнее всем тем, что вокруг нее, хочет ощущать эту широкую ладонь на своём животе, бёдрах, между ног. Неважно. Он уверен, хватка у Минхо крепкая, надёжная. От одной мысли об этих уверенных руках на своём теле у Джисона учащается дыхание и пульсирует в паху. Руки у Минхо кинкоподобные, накаченные, жилистые, с переплетенными венами, загорелые. Парень смаргивает наваждение и отворачивается. …отворачивается и видит ухмыляющегося Хвана. — Заткнись, нахуй. — Я ни слова не сказал, — Хенджин поднимает руки и ведёт бровью. И ведь продолжает давить из себя эти улыбочки и ухмылочки, так продолжает, что Джисону приходится постараться, чтобы не заехать по чужому лицу, но он все равно представляет, как плескает этот малиновый пунш прямо в лицо друга. — Но не значит, что не скажу. — Бесишь. — Подошёл и уверенно сказал: «Ли Минхо, если хочешь лучший секс в своей жизни, придётся меня сначала растянуть». Джисон все-таки плескает в Хвана напиток, но тот уворачивается и остаётся полностью сухим. Действительно, бесит. Джисон уходит в домик, пока Хенджин материт его на весь дворик, и не замечает, как Минхо кидает в их сторону заинтересованный взгляд, закусывая нижнюю губу и сжимая талию своей девушки чуть сильней. Минхо считает, что молодость на вкус, как адреналин (не важно: гормон или энергетик) и спирт, иногда она горчит, иногда заставляет скривиться от приторности. А ещё она выдаётся граммами и на всю жизнь: её можно просыпать в туалете, можно так скорпеть, что каждая крупинка исчезнет, а можно вдыхать адреналин и спирт так, будто молодость действительно одна и на всю чертову жизнь. Поэтому он лучший нападающий футбольной команды в городе, живёт и учится на спортивную стипендию, раз в месяц звонит матери и трахает самую сексуальную студентку самого крутого университета страны. И на вкус его жизнь как адреналин и спирт. Хан сидит у барной стойки, хрустит арахисом в кляре, болтая ногами на высоком стуле, и жалуется Феликсу в чате на тухлую вечеринку. Экран заляпан жирными крошками, а Феликс не отвечает. Джисон откладывает телефон и наконец оглядывается. Из колонок бежит какой-то реп, оглушающий перепонки, под потолком светодиодная лента сияет фиолетовым, в главном зале танцует уже пьяная молодёжь, из которой Джисон все-таки цепляет один взгляд на себе. Он встаёт и уверенной походкой приближается к парню, забирает из его рук пластиковый стаканчик, секундно скорбит об экологии, одним глотком допивает остатки и, сморщенный от обжигающего вкуса, притягивает парня для поцелуя. Это студент, на курс ниже самого Джисона с экономической безопасности, пьющий крепкий алкоголь и регулярно посещающий различные олимпиады и конкурсы, выигрывает гранты, а сейчас вылизывающий рот Джисона, которому этот язык во рту жизненно необходим. Как индикатор человечества вокруг орбиты Джисона, напоминающий, что он в этой молодости не в одного. Так и тянется вечер — Джисон напивается, много танцует и трется задницей о ширинку своего младшего. Все, лишь бы не заметить, как по наклонной пошёл вечер, в котором его любовный интерес отлично проводит вечер со своей девушкой. Горечь от этой сцены до сих пор чувствуется в горле, поэтому Джисон уже планирует потянуть мальчишку наверх, раз эту дурь из его головы не выводит алкоголь, пусть хоть этот парень её выебет. Это так странно, совершенно незнакомый Хану нападающий футбольной команды, который абсолютно в его вкусе, смешно шутит и определённо имеет манеры, засел в его ребрах, царапет кости, напоминает, что девушка есть. И ничего с этим не сделаешь. А так хочется познакомиться и в лужу не сесть. Столкнуться, как в его голове, мило улыбнуться и непринуждённо начать разговор, собирая выпавшие из рук листы бумаги, как будто Джисон делает домашку или печатает эссе. Прямо как пишут в дурацких книжках, где Джисон не гламурная соска, а та самая, неприлично красивая, неприлично умная и только его. Чтобы бабочки в животе не при взглядах пересеченных мельком в коридорах, а при пальцах переплетенных. Чтобы бегать к нему в общежитие и ютиться на двоих на односпалке, прижимаясь к его горячей груди, а то, что она горячая, у Хана не вызывает сомнений. Чтобы он оголял торс на тренировках, а Джисон орал, что это вспотевшее тело не представление для полунивера. Но пока только сам отворачивается, когда девушка Минхо кидает в него полотенце и заставляет его смеющегося одеться обратно. У Хана между зубов то-ли сигарета, то-ли чей-то стик для айкоса, он уже ни вкуса, ни запаха не чувствует. Даже непрерывно мигающая подсветка на этаже в глаз не бьёт. Есть только руки на талии, которые сжимают и притягивают к себе, и есть в этой хватке что-то собственическое, что-то животное, что разливается внутри вен лавой, ведь Джисон не просто самая красивая блядь на этой вечеринке, а будто и нужен кому-то. Внутренний Хани такой же ранимый, как и раньше, жаждущий человеческого тепла и нечеловеческой любви, изнывающий от одиночества. У него из близких только Феликс, который чаще водится со своими одногруппниками, чем с битыми друзьями. А с Хваном дружба получилась случайная, и не дружба это совсем, подъебы одни и скрытая неприязнь. Под алкоголем от этого разрастается ещё большая пустота внутри, и ощущается как самое настоящее одиночество. Джисон привык держать лицо, носит эту маску не снимая с школьных лет, но больше всего на свете хочет разломать её, разбить лицо и не выходить из одеяла, остаться в себе навсегда — одиноким, но настоящим. А руки, пробирающиеся под футболку и сжимающие ребра, напоминают о реальности, в которой Джисон за полтора часа до вечеринки растягивал себя в душе для вот этого вот, который сзади членом трется, и тянет наверх, в гостевые комнаты. — Выплюнь эту гадость изо рта, терпеть не могу, когда пепельницей воняет, — и голос этот такой мягкий, и мурлычет он в слуховой канал прямо в мозг. — Если хочешь её оттуда достать, всунь что-нибудь поувесистей, оральная фиксация, так работает, — говорит Джисон, сжимая чужую ширинку, пока кончики его ушей краснеют вишневым стыдом не то от пошлости, которую он только что сказал, не то от мерзости самой фразы. Но парень сзади улыбается, выкидывает то-ли сигарету, то-ли стик, и целует. На секунду Джисону видется Минхо, сжимающий его ребра под укороченным топом, но чужой язык не даёт развидеть эту галлюцинацию в своей голове. Так крышесносно Джисона никто не целовал, и алкоголь в этом роли не играет. Все нутро тянется к этим губам, которые заставляют шею ломать в попытке продлить поцелуй, ведь парень все ещё стоит сзади, ни на миг руки не разжимает, тянет к лестнице, хороший вечер своими губами обещает. И Хан понимает, что нужно смотреть под ноги, чтобы позвоночник не повредить, но не получается. В том числе и из-за доверия. Джисон доверяет себя парню сзади, заставляющему его чувствовать что-то новое в своей жизни, в своих легких из-за гребанного поцелуя, абсурд. Он сам умеет себя любить, ценить, но чужие чувства на себя никогда не примерял. Поэтому он представляет, будто с парнем сзади у него любовь. На долго и счастливо. — Аккуратнее перебирай ногами. На секунду отрывается любовник, но Джисону снова слышится кошачий голос, видется тёмная макушка нападающего футбольной команды их университета, у которого глубокие и чистые отношения с другой. Сейчас под градусом от этого воротит и выворачивает. Ломает чувствительную сторону Джисона, ту, которую никто, кроме собственного сердца, не видел. У Джисона нет проблем с самооценкой, у него есть проблемы с первой любовью, настоящей и злящей, которую он другими в своей постели затирает до дыр в душе. Так затирает, что парень сзади цепляет пальцами эти дыры, но не больно делает, а сладко. Джисон уже лежит животом на подушке, чувствует язык на шее и плавится от горячего дыхания. Лёгкие сковало возбуждением — не вдохнуть, ребра царапают чужие ногти, а в задницу притирается чужая ширинка. — У меня это первый раз с парнем, — кусает мочку парень, задирая топ. — Я уже растянут, просто трахни меня. И не бойся моего члена, он очень тебя хочет. — Правда? Парень ухмыляется и целует мягко выпирающие плечи, держит в своих руках талию, приподнимает бедра Джисона. Когда Хан чувствует чужие руки в своих джинсах, сминающие задницу и поглаживающие член, не сдерживается и начинает громко скулить. Внутри все органы стянуло узлами, лишиться которых сейчас кажется преступлением, иначе он распадется на атомы. Он выставляет задницу ещё сильнее, прогибается до хруста и потирается головой о подушку чтобы хоть как-то облегчить самую пьянящую пытку. — Черт, ты такой горячий, что я с ума схожу. Будто на обложку плейбоя спустить пытаюсь в 14. Джисон захлебывается своими вдохами и чувствует, как его начинает распирать сзади. Пунш и сигареты сделали его слишком чувствительным и поддатливым, как пластелин, так гнется, будто все кости переломал. Он каждой клеточкой чувствует руки на себе, член внутри и вес чужого тела. В комнате стоит терпкий запах пота, занавески подрагивают, а на коже отсвечивает красная подсветка. Джисон никак не может перестать поскуливать в руку от того, как сладко его дерут. А представляя, что это Минхо, ощущения, будто он самый счастливый во вселенной. Даже если не любит, а просто трахает. — Давай позу поменяем. В этой у меня ноги зетекли. — Ты издеваешься? — Нет. Ноги, говорю, затекли. И, если мы не сменим позу, тебе придётся дрочить в ладошку на прыгающего с ноги на ногу меня и, возможно, блюющего, потому что пунш уже вот-вот. — Ты невозможный, ты знаешь? — смеётся парень, на мгновение утыкаясь в изгиб шеи, переводит дыхание и, оставив там поцелуй, переворачивает. На Джисона смотрят кошачьи глаза. Кошачьи глаза его воображения, и так приятно растягивают его сзади. С лица Минхо капает пот, он тяжело дышит и не может остановить свой взгляд на чем-то одном. Не может остановиться ни на глазах, ни на губах, ни на обвивших его торс ногах. Оставляет на теле Джисона свои следы, потому что все чувства внутри уместить не может, это по бешенным кошачьим глазам видно. Вцепился в бока и травит кровь своим бешенством, Джисон чувствует яд в крови, понять не может, точно ли партнёру он принадлежит, а не его кричащей в стенку любви, ломающей волосы и ногти. Яд лёгкие обвивает, задыхаться заставляет, из-за этого Джисон стонать громче начинает, чтобы облегчить чувства внутри. Кончает Джисон, как в романах, со звёздочками перед глазами и в чужую ладонь, наполненный сзади и опустошенный внутри. — Гондон то впадлу было натянуть? — Джисон говорит сбивчиво, все ещё пытаясь привести дыхание в норму. — Прости, не подумал, обычно я успеваю вытащить, но, блять, ты… Ты голову мне вскружил, в курсе? — Да при чем здесь успел бы вытащить или нет? Поздравляю, завтра пойдём хламидий тебе лечить, — отшучивается Джисон и очень быстро засыпает. Вертолёты его больше не мучают, а сперма не тянет яйца вниз. Он совсем по детски тычется носом в шею любовника, сопит что-то, чувствует легкость и чужие руки на плече. На придуманном Минхо спится невероятно. На вкус, как свое место, тёплое и домашнее. Джисон даже ни разу не поменял позу во сне, пока на первом этаже музыкальной аппаратурой избивали стены. Наверное, Хан впервые за несколько лет мог бы выспаться, если бы не… — Гребаная патакуха! Джисона за волосы стащила с кровати девушка Минхо — Кэрол. К утру её причёска совсем не испортилась, локоны все так же ниспадают на лопатки, а лёгкая небрежность только подчеркивает её красоту. Макияж не смазался, даже чёртова помада по краям не поплыла. И эта невероятная талия не размылась от алкоголя. Парню даже стыдно представлять, как он выглядит на ее фоне валяющимся на полу с голой задницей, с засохшей чужой спермой, несмытым на ночь макияжем, похмельем, оттраханный лучшим нападающим этого города среди университетов. — Ты, блядь такая, меня слышишь?! Кэрол начинает вырывать его волосы и давать пощечины, на её крики сбегаются несколько человек, кто так и не ложился спать, а Джисон с ссаднящей щекой и больной головой осоловело смотрит, как голый Минхо оттаскивает девушку от него. Реальный мать его Минхо. Лучший игрок футбольной команды. Человек, руки которого заставят вкрашиться любого. — Какого хуя ты лезешь к моему парню, сучонок?! — все пытается дотянуться до его волос девушка. — Кэрол, успокойся. — Успокойся?! Хо-я, какого черта?! Я, как дура, тебя ищу по всему участку, а ты тут трахаешься с какой-то блядью! Джисон так и продолжил не моргая следить за Минхо, который не стыдясь своей ноготы продолжил защищать парня. Точнее сдерживать свою девушку от непреднамеренного и 10 лет по решению суда. Он действительно переспал с нападающим их футбольной команды…