Зимний замок

Холодное зимнее утро в отдаленном замке в Румынии оставило свой след. Как минимум, некоторые стены в холодных коридорах покрылись лёгким инеем. По огромным покоям витал легкий холодок, лишь в одной спальне оставалось ещё какое-то тепло. Там мирно спали как владелец этой роскоши, так и его возлюбленный. Стокер уже постепенно просыпался первым (что довольно странно), прижимая своё сокровище поближе к себе. Он был невероятно счастлив лицезреть это мягкое умиротворение в строгих чертах лица. Брэм был чересчур рад тому, что однажды совершил налёт на ту неприметную деревеньку и украл такого священника. Да, Фёдор спросонья брыкался много, но затем, заслышав, что ему предоставят библиотеку и неограниченное количество чая, как-то сам собой замолк. И согласился побыть источником крови, хоть и понимал, что когда-нибудь умрет от этого. Но пока они добирались до замка, какая-то искра проскочила между ними и… И вот они уже вместе, в одной кровати, Достоевский совсем капельку (несколько десятков капелек) покусан, а его кровь, м… Прямо-таки найчистейший вкус осел на языке. Легкая горечь и безразмерная невинная сладость. То, что так давно искал Брэм, сейчас у него в руках. Можно было припасть и испить всю кровь без остатка, но блондин привык растягивать это жгучее удовольствие. А брюнет был слишком распален после испитого вина (отсюда и горечь), почему и льнул всё ближе к вампиру, желая получить недостающую ласку. И настолько он был прекрасен и безгрешен, даже лезя почти в брюки Брэма, что Стокер еле-еле смог отказаться от искушения и уложить Достоевского спать. И потом почти всю ночь мучился с желанием испить ещё этой чудесной крови, от чего в тот день не выспался. Ну вот что за дьяволёнок во плоти ему попался? Но уже на утро, как оказалось, Достоевский помнил абсолютно всё. Не было пьяного смятения, он, лишь немного смутившись, сказал, что пускай Брэм в следующий раз прямо заявит о своем желании. И с того момента у них началось что-то вроде доверия. И честно, сам факт, что они теперь одна пара, был лишь вскользь упомянут где-то, скрывшими за метафорами, но последствия от него видны. А сейчас его маленький вкусненький Феденька (Брэм чуть не сломал себе язык, пытаясь идеально выговорить такую ласковую форму имени) дремлет на груди вампира, зарывшись рукой в белые, как снег на улице, волосы. И вообще, Фёдор сейчас особенно мил. Стокер не может удержаться и, осторожно заправив челку за ушко, нежно целует возлюбленного в лоб. И конечно же он знает, что его Спящая красавица уже проснулась от поцелуя и скоро будет ворчать. И так, в принципе, и произошло. Брюнет лениво прижался поближе, обхватывая холодное тело вампира всеми конечностями и утыкаясь носом в изгиб шеи, пытаясь согреться. Стокер усмехается и подтягивает тяжелое, но ещё тёплое одеяло, получше укрывая своего возлюбленного. А тот ещё немного повертелся, да и, в итоге, разлёгся на вампире. — Вот теперь утро доброе. — Как спалось, Спящая красавица? Не замёрз сегодня? — Ты за ночь согрелся. Вот и потом можно было от тебя тепло получать. Обними меня, я замёрз страшно. Брэм усмехнулся, видя этого сонного котёночка, и прижал поближе к себе, обхватывая это худое тельце и укрывая его получше. А Достоевский сначала хитро улыбнулся, а затем осторожно поцеловал вампира в одну щеку, потом во вторую, а потом осторожно коснулся губами кончика носа. Сразу видно, Федя счастливый и выспавшийся. — Знаешь, mon trésor, мне сегодня приснилось, как нас изобразили на том громадном холсте, который ты всё время грозишься выкинуть, — Брэм ненавязчиво пытается склонить Достоевского к идее, которой загорелся совсем недавно. — Если ты мне после этого будешь успокаивать нервы своей игрой на фортепиано, я буду только за, — потянувшись, пробормотал Фёдор, после чего потянулся к Брэму за ласковым поцелуем. А получил не один, а целую россыпь на лице, шее и плечах. Все родинки были осторожно расцелованы, пока Фёдор жмурил глаза от приятных ощущений. Какой же всё-таки Брэм нежный по утрам… Утренние процедуры никто не отменял. Поэтому они вскоре встают, и Достоевский идёт в импровизированную ванную, чтобы вылить на себя ведро ледяной воды, дабы немного взбодриться и отрезвить разум. Затем утренний чай и молитва, смысла которой вампир немножко не понимал, ибо учить этот ломаный русский было чуть выше его терпения. Но он всё равно всякий раз стоял в дверном проёме, наблюдая за таким открытым и покорным Достоевским, который стоял на коленях. Прелесть. Но вот, придворный художник, теряя по пути коробочки с краской и вечно извиняясь, влетает в покои с мольбертом, где двое влюблённых решали, какую же картину оставить. И, обнажив верх и притянувшись друг к другу, Брэм приказал: — Приступайте. А затем с невероятной нежностью и любовью перевел взгляд на Фёдора, заставляя его сглотнуть от такой нежности. Брюнет с лёгким трепетом в глазах посмотрел в ответ, накрывая вечно холодную руку возлюбленного своей, чуточку ближе пододвигаясь и борясь с неведомым искушением коснуться бледных губ напротив. Казалось, что этот мальчишка-художник специально медлит, набрасывая мазки краски на холст. Никогда ещё Федя не видел Брэма настолько прекрасным. Никогда они ещё не сидели полуобнаженные перед кем-то и не могли поцеловаться. Ах, эта бледная кожа вампира так и манила оставить несколько поцелуев. Хотелось зарыться руками в белых волосах и притягивать возлюбленного к себе, шутливо не давая поцеловать себя, а затем целовать с такими страстью и любовью, что кто хочет позавидует. И только через часа полтора, а то и два, картина была готова. Брэм осторожно помогал возлюбленному с рубашкой, оставляя потом легкий поцелуй на загривке, на что их юный художник заалел и отвернулся. А Достоевский наконец-то целует возлюбленного в губы, наощупь застегивая элегантную рубашку с жабо. Но их прерывают робким: — К-картина высохнет где-то через полчаса…. Я могу идти? — Да, — позволяет Брэм и отходит посмотреть на холст, пока довольный художничек убегает, позабыв краски-кисти. — Ну и как тебе картина? — спрашивает Достоевский, подходя сзади к вампиру, — мне вот очень нравится. Давай лучше оставим ее в спальне. — Как скажешь, mon amour, — шепчет на ушко Стокер, приобняв своего любимого, — я считаю, что нам не хватает чего-то. — Чего же, cher critique? — Достоевский отвечает полноценными объятиями и поцелуем в щеку. — Обручальных колец. Они так и просятся сюда. — Наших кистей не видно. — Тогда сюда. Брэм берет худую руку Фёдора и нежно целует тыльную часть, а затем безымянный палец правой руки, намекая на закрепление их союза перед Господом. А брюнет мягко улыбается и выражает согласие лишь лёгким кивком головы. — Знаешь, к твоим глазам хорошо бы пошёл танзанит. Идеальное сходство было бы. — А к твоим — пироп. Идеальный оттенок и твоих глаз, и крови, которую ты так любишь. Брэм усмехнулся, оставляя смазанный поцелуй на костяшке, а затем сказал: — Ну, коль уж ты согласился обручиться со мной, то знай, что больше не выпущу тебя. — Будто бы я куда-то хочу убежать, — Достоевский прильнул к возлюбленному, получая нежный поцелуй в макушку, и улыбнулся. Никуда он не денется и деваться не хочет. За такой легкой нежностью и тихими поцелуями на удивление быстро пролетел день. А вечером Брэм на руках заносит возлюбленного в «музыкальную» комнату (или, проще говоря, в покои с фортепиано), чтобы исполнить своё обещание. А Достоевский уже в ожидании оперся на крышку, протягивая нотные листы. Но затем вампир мягко улыбнулся, перехватывая ноты и притягивая Федю к себе: — Не хочешь ли ты мне подыграть, моя любовь? — Ты же вроде отдал мою скрипку на растерзание. — Я отдал ее мастеру, ибо гриф мог переломиться. И она уже тут. Фёдор поспешил к чёрному чехлу и вынул оттуда инструмент, с трепетом прижимая его к груди, пока Брэм сел на кушеточку, поднимая крышку и показывая всем черно-белые клавиши. — Жестокий ты. Разлучил меня с моей прелестью. — Но сейчас-то она опять с тобой. И да, в смычке конский волос сменили. Достоевский благодарно склонил голову, после достал смычок, а затем подошёл к возлюбленному и поцеловал в макушку. — Спасибо. Сыграй мне ля, дай хоть настрою. Вампир покорно подчиняется, помогая возлюбленному с настройкой инструмента, затем натер ему смычок канифолью получше, пока Достоевский осторожно заплетал белые волосы в косу, чтобы не мешали. Любовь-любовь! Но насладиться музыкой тоже хотелось. От чего оба берутся за инструменты, и Стокер начинает. Он играет плавно и не спеша, а Фёдор, через пару тактов, подхватывает эту осторожную плавность. Руки у обоих расслаблены для лучшего звучания, а Фёдор всячески заглядывается на Брэма, почти на автомате протягивая ля бемоль. Невероятно ровное и красивое звучание. Пальцы вампира осторожно парят над клавишами, извлекая из них самые чистые и красивые звуки. У них симфония любви, где слились два влюблённых сердца и поют друг другу о своей любви. И это не выглядит странно, нет. Это самое нежное, что только может быть. Негромкое и плавное звучание клавиш и резкие штрихи скрипки вместе дают общую картинку. А за окном завывала вьюга, позволяя влюблённым раствориться друг в друге и в их общей музыке…