Связанные

"Жизнь — самое редкое, что есть на свете. Большинству людей знакомо только существование" ©Оскар Уайльд. Жить — ещё до утреннего пробуждения, до того момента, когда тяжёлые веки подскочат и обнажат два ярчайших сапфира глаз; ещё до того, как осенний ледяной мистраль разгонит угольные тучи, расчищая дорогу огненному солнцу, — осознавать, что делаешь это не зря. Осознавать, что за каждым утренним пробуждением последует нечто великое и ни с чем не сравнимое. Ощущать эту божественно-чистую нужность кому-то, осмысливая, как же бедна будет их жизнь при твоём отсутствии в ней. Давать себе отчёт, что без твоих лёгких касаний и отрывистых слов их безмятежная жизнь обернется лишь размеренным существованием. — Знаешь, Луз, — у нее вновь отросли короткие каштановые пряди в области висков и затылка, из-за чего полюбившийся тугой высокий хвост уже смотрелся небрежно. Девушка тянется рукой к резинке, намертво стягивающей густые волосы в три оборота, а после тянет вниз, медленно распуская отросшие до лопаток бледно-лиловые пряди, — теперь то я осознала, зачем ты так упорно и упрямо уговаривала меня на эту поездку. Опустив веки, Эмити вдохнула аромат свежего хрустально-чистого осеннего вечера, наполняя легкие обжигающе-ледяным морозным воздухом. Ровно неделю назад, вернувшись с работы, Луз устало упала в их общую постель и, зарывшись головой в огромное количество мягких подушек и плюшевых игрушек, подаренных ее возлюбленной на всевозможные "числовые" праздники: сто дней совместной жизни, тысяча дней отношений, двадцатилетие, первый рабочий день, последний день лета — иногда доминиканке казалось, что ее возлюбленная упорно хватается за любой повод, чтобы притащить в их обитель очередного фетрового питомца, набитого мягким пухом, поролоном, перьями и прочей пушистой дребеденью, вызывающей приступы чихания, когда та магическим образом выберется из-под ткани. И, быть может, если бы ни очередное пёрышко, упавшее на шею Луз и заставившее ее безудержно чихать и раздражённо расчёсывать всю заднюю часть головы, идея с поездкой за город вовсе и не пришла бы к ней в тот момент. Раздражённая работой, уставшая от утренних и вечерних пробок, в которых она проводила, как минимум, по часу в день, утомлённая людской глупостью и бесчеловечностью, Носеда взяла двухнедельный отпуск за свой счёт и, ставя возлюбленную перед фактом, оповестила об их совместном путешествии на окраину испанского городка, где доминиканка имела крохотный дом, ранее принадлежавший кому-то из родственников отца. В детстве малышка Луз проводила там каждое лето в перерывах между лагерями и секциями, куда та упорно рвалась при любой возможности, ссылаясь на тоску в никому не известной деревне. Сейчас ей двадцать два года и только теперь она осознала всю прелесть и ценность этого глухого Богом забытого места. Блайт уже давно открыла в себе тягу к музыке. "Музыка, — как говорил Бетховен, — это посредница между жизнью ума и жизнью чувств". Она завораживала ее и трогала, притягивала и не отпускала, заключала в своих живых объятиях, с каждым днём усиливая цепкую хватку. Проводя медиатором по струнам гитары, Эмити параллельно играла и на струнах души ее слушателей, вырывала из глубин сердца те чувства и воспоминания, которые, казалось, намертво приклеились к его стенкам. В двадцать один год, на последнем курсе обучения, она взяла академический отпуск, а после и вовсе отчислилась за месяц до получения диплома, однако точную причину не знал никто, кроме ее самой. Остальные могли лишь перебирать варианты, топить себя в океане сомнений и кусать губы от боли, которую принес всему коллективу уход юного дарования. Но Блайт не повелась на заманчивые приторно-сладкие уловки филармонии соседнего города, не бросила музыку, отдав предпочтение другой науке, и — не дай Господь — не залетела. Она лишь осознала, что полученное образование навсегда загонит ее в ледяную металлическую клетку, которая не позволит ей передвигаться своими ногами, перекроет любые пути туда, чем та действительно горела, свяжет глаза самой темной тканью, и так, концерт за концертом, она погрязнет в пучине академического безумия, которое ждало каждого, кто окончит это высшее учебное заведение. "Вас ждёт светлое сценическое будущее" — именно так гласил каждый рекламный постер академии, однако с каждым годом абитуриентов и желающих связать свою жизнь с музыкой, опираясь на учебу здесь, становилось все меньше. Наружу из-под недр земли выходила вся правда о набравшей в короткие сроки невиданную славу "школе юных артистов". Заключая с ними контракт, молодым голосам действительно гарантировалось отменное образование и открытые двери в достаточно светлое, по их мнению, будущее, однако умалчивалась одна важная деталь: с тех пор, как выпускник ставит свою изящную роспись на контрактном документе с академией, они становятся марионетками в ее руках, а если кто-то и пытался отстраниться от бывшего коллектива, отдавая предпочтение саморазвитию и самостоятельному поиску своего пути, пользуясь их аккуратным автографом, верхушка заведения перекрывала им доступ к кислороду. Они подписались не на светлое и насыщенное будущее, а на практически бесплатное волонтерство. Так, выпускники обязывались в течение пяти ближайших лет участвовать только в мероприятиях, организованных и спонсированных академией, а если находились люди, пытающиеся отбиться от выстроенного за них самих пути, в одно из прекрасных утр они находили в своем почтовом ящике письмо о нарушении контракта и огромном штрафе. Срок в пять лет не казался приговором для выпускников, однако многим не хватало той доли терпения, в которой они так нуждались на финишной прямой. В заголовках горячих газетных и новостных статей все чаще появлялись строки "Талантливая выпускница музыкальной академии *** покончила с собой этим утром"; "Тело ***, выпускника *** академии, было найдено в его ванной комнате" и огромное количество прочих ужасающих строк. Неужели поголовно каждый не выдерживал таких нагрузок сценического графика? Далеко нет. Однако после пятилетнего непрерывного гастролирования по всей Испании очень многие окончательно растрачивали всякую любовь и влечение к былой любви, к этому сладостно-горькому, как оказалось, увлечению — музыке. Эмити Блайт не хотела существовать, она хотела жить. Она не получила заветный диплом, к которому стремилась пять несчастных лет с их бессонными ночами, нервными срывами и многочисленными походами к психологам. Не получила, но сохранила и уберегла то, что двигало ей, что придавало ту самую жизненную силу и энергию — любовь к музыке, любовь к искусству. Эми, как ту называла ее возлюбленная ещё с самых первых дней отношений, решила начать с малого и для начала опубликовать ранее заготовленный песенный альбом с символичным названием "Through hardship to the stars". Альбом, состоящий всего из шести песен, нашел свой отклик в сердцах узкого круга людей, и уже спустя год Блайт одарила своих слушателей ещё одним альбомом под названием "Live, not exist", что стало ее жизненным кредо. И каждый раз, когда у нее опускались руки, она поднимала глаза на обложку альбома с побуждающей цитатой по центру и ощущала долгожданный прилив энергии вместе с осознанием, зачем и для чего она живёт. Подойдя к Эмити со спины, Носеда накрыла ее плечи тяжёлым одеялом и, усевшись рядом на сырую землю, подняла глаза на огненный шар заката. Ее сильная рука инстинктивно накрыла обнаженную талию возлюбленной и, а после крепко сжала, впиваясь полумесяцами ногтей в бледную тонкую кожу с ярко выступающими сквозь нее венами. — Тебе слишком жарко? — наклонившись к уху Блайт, прошептала Луз, забираясь ладонью под тонкую ткань коричневого топа, который еле-еле прикрывал грудь шатенки. Морозный ветер заставлял тело покрыться ледяными мурашками, а после — еле-еле вздрогнуть. — Я оставила тебе свою рубашку в прихожей. Ты говорила, она понравилась тебе, так что я подумала, что у тебя должно хватить ума надеть ее в такую погоду. Порой их язвительно-нервные диалоги могли показаться окружающим ярким свидетельством нездоровых отношений с тотальным контролем и желанием с головой подчинить себе партнёра, однако минута отчитывающего тона всегда слишком быстро сменялась приливом тепла и нежности, нередко с сопутствующим "Плохая Луз, отругала свою девочку, наговорила ерунды, да?" И Блайт легко могла бы сказать, что ей неприятна язвительность, резкость прямолинейность Носеды, если бы она не была так сильно приятна, не трогала до самых костей, не связывала морские узлы где-то в самом низу живота, не заставляла голос дрожать и не пронзала тонизирующим током все ее нежное хрупкое тельце. — Простите, моя милая, — Эмити, как и всегда, крайне быстро включилась в игру и театрально отвечала своей пассии, прижавшись холодным плечом к обжигающему чужому, — я учту ваши нотации и в следующий раз буду более предусмотрительна по отношению к своему состоянию и здоровью. Однако вам, родная, тоже следует быть внимательнее и не отпускать меня одну на улицу, заранее не проконтролировав мой внешний вид и не удостоверившись, что я не ушла обнаженная в дремучий лес, позволяя каждой твари глазеть на мое дрожащее от холода тело. Кончики пальцев Луз вихрем побежали наверх по талии партнёрши, дразня её сладкой щекоткой, а после вновь опустились на уровень таза, нащупывая выпирающие косточки сквозь одежду. Обеих до безумия раззадоривали их словесные игры, которые, продолжаясь изо дня в день, перерастали в стиль общения, в ежедневные попытки любовно переязвить и перестыдить друг друга. А ещё они до чёртиков обожали игру "Кто первый покраснел, тот проиграл". Одними лишь фразами они были способны довести друг друга до румянцев на щеках, до дрожи в теле, до сжимающихся конечностей, до сбитого неровного дыхания и даже до... — Луз, — Эми кладет голову ей на плечо, прикрывает глаза и сладко зевает, вытягивая ноги вперёд, — пошли в дом, милая. Она не смеет перечить своей даме — целует в лоб, крайний раз прижимает ее к себе ледяной рукой за все ещё обнаженную талию, а после поднимается и подаёт руку своей девочке; помогает встать, отряхивает от травинок и песчинок, окидывает заботливым влюбленным взглядом, поднимает одеяло и направляется в дом вместе со своей принцессой. Внутри их уже давно поджидал их верный друг — пёс Робби, названный в честь их общего горячо любимого героя романа Ремарка. Именно в этом месте они три года назад во время прогулки подобрали его ещё брошенным у леса щенком. Ныне же подросший и окрепший цвергшнауцер являлся полноценным членом их маленькой семьи и обязательным компаньоном во время любого путешествия. — Здравствуй, малыш, — Эмити встала на колени и развела руки в стороны, открывая для пса свое широкое объятие. Взгляд мельком упал в сторону никем не тронутой собачьей миски, а затем, уже слегка хмурый, поднялся на другую хозяйку. — Мама Луз тебя тут совсем не кормит, дружок? В ответ вторая лишь молча подняла посуду, а затем, закатив глаза и скрестив руки за спиной, удалилась в другую комнату, чтобы наполнить миску различной полезной для собак едой. Зацикленность и даже помешанность партнёрши на витаминах, здоровом питании, сне и в целом — образе жизни — всё это повергало Луз в шок и когда-то, несколько лет назад, даже вынудило ее саму пересмотреть свое отношение к собственному здоровью, рациону, сну и прочим привычкам, которые, по словам Эмити, должны обязательно присутствовать в жизни каждого уважающего себя человека. И если поначалу Носеда выполняла все поручения своей пассии спустя рукава, то через какое-то время, ощутив на себе всю практическую пользу, которую они в итоге приносили, она сама стала с удовольствием ложиться спать не позже двенадцати, пить больше воды, проветривать их общую спальню вечером и продолжала по сей день постепенно вводить в свою жизнь ещё некоторые привычки, следуя примеру правильной и с детства дисциплинированной Блайт. Однако, даже несмотря на все старания и внешнее доминирование Луз, Эмити все равно оставалась той, кто следит за порядком в их доме, пытаясь постоянно контролировать все и всех. — Если он не поест один вечер, это вовсе не значит, что утром мы обнаружим его мертвым в собственной лежанке, милая, — Луз быстро вернулась из другого помещения с миской, наполненной разнообразной едой: крольчатиной, сердцами, перепелиным яйцом и свежим болгарским перцем. — Учитывая, сколько раз он оставался дома вечерами только с тобой, я могу представить, как увеличивается риск того, что ты сейчас озвучила, — не в силах долго сердиться на любимую, Эмити нежно посмотрела на нее, давая тем самым понять, что все ее реплики — не более, чем временные душные нравоучения, никак не влияющие на ее отношение к Луз. И пусть даже так, вторая все равно старалась внимательно прислушиваться к каждому из них. Учуяв долгожданную еду, пёс вырвался из крепких объятий хозяйки и метнулся жадно поглощать все то, чем Луз посчитала нужным — после многочисленных лекций от "собачьего нутрициолога" в лице ее собственной девушки — его накормить. Увидев, что собака наконец-то занялась делом, Носеда подкралась к Эмити, на плечах которой все ещё лежал колючий плед, и вновь помогла той подняться с пола. Глаза доминиканки совершенно случайно скользнули в угол, где стояло старенькое фортепиано, что породило внутри давно волнующий ее вопрос: — Чем ты планируешь заниматься дальше? — Луз осторожно стянула с ещё прохладного тела плед и свернула его в руках как попало, после уронив на стоящий напротив камина диван. — Для начала, приму душ. — Эмити прекрасно осознавала, что ее любимая интересовалась далеко не планами на вечер, однако каждый раз Блайт старалась избегать разговоров на эту тему, ведь сама никогда не была уверена полностью в своих планах, если те зарождались в ее голове. — Ты же знаешь, что я поддержу тебя во всем? — на плечи Эми легко упали горячие ладони Луз. Они начали нежно и осторожно их поглаживать и растирать в попытках согреть. Постепенно руки соскальзывали ниже, спускаясь на предплечья и локти. Через мгновенье правая ладонь уже накрывала левый бок и пыталась резким рывком развернуть тело Блайт в свою сторону. — Мне в душ пора, — Эми запускает руку в волосы партнёрши, оттягивает их и недолго играет с кудрями. За ее маленькой игрой следует быстрый поцелуй сначала в кончик носа, а затем — в верхнюю губу. — Постарайся не заснуть, пока меня не будет. Полураздетая фигура исчезает за винтовой лестницей, ведущей на второй этаж, где и располагалась небольшая ванная комната; а Луз тем временем снова удаляется на кухню и принимается в тысячный раз мыть руки после того, как наложила поесть собаке. Вернувшись в гостиную, она подходит к музыкальному инструменту и проводит пальцем по пыльной крышке, закрывающей клавиши. Как бы ее любимая не старалась делать вид, что все в порядке, только Луз могла позволить себе одновременно являться непосредственным участником ее музыкальной и личной жизней. И только она одна по-настоящему понимала и видела, как тяжело в последнее время ей даётся написание новых песен и как старательно Эмили пытается найти себе очередное оправдание, позволившее бы ей ещё хотя бы на пару дней отсрочить запись нового сингла. Носеда всегда старалась широко и, насколько это получалось, искренне улыбаться, глядя в глаза своей принцессы каждый раз, когда та занималась ранее любимым делом, которое когда-то зажигало ее глаза, а сейчас лишь заставляло их постепенно меркнуть. — О чем задумалась? — на предплечья Луз упали мокрые и горячие руки. Они начали бегать то вверх, то вниз, повторяя движения ее же ладоней некоторым временем ранее. Это вызывало дрожь по телу. И желание пить. — О том, что успела соскучиться. Носеда все ещё не позволяет себе повернуться. Ее пальцы, вместо того, чтобы наконец накрыть обнаженное и согревшееся тело любимой, продолжают фантомно играть на музыкальном инструменте через крышку. Чужие руки становятся игривее и снова поднимаются к затылку и непослушным волосам, как вдруг их перебивает резкая и неожиданная просьба: — Сыграешь мне что-нибудь? Мокрые руки замирают, а их хозяйка наклоняется ближе к шее партнёрши, немо переспрашивая. Та лишь продолжает бегать пальцами по крышке, постепенно напрягая все тело и жалея о своем вопросе. Но через время у ее уха проносится сметающее все страхи "Принеси мне полотенце". Луз быстро, даже не глядя на любимую, направляется в сторону той же лестницы, по которой ранее поднималась Эмити. А вот у нее в это время начинается настоящая паника. Блайт пытается привести мысли в порядок, поднимает крышку инструмента и проводит ещё влажным пальцем по клавишам. Носеда быстро возвращается и протягивает обнаженной девушке большое махровое полотенце. Блайт не спешит вытирать им свое тело — лишь накрывает мягкую обивку стула, чтобы та не испортилась от влаги. Эмити долго сидит над инструментом с поднятыми над клавишами руками, но не осмеливается начать играть. Даже стоя позади, Луз ощущает, как быстро начинает биться сердце ее любимой. Она делает шаг вперёд и наклоняется так, чтобы ее подбородкок упал на влажное плечо Блайт. Ощущая одновременно чужое и родное присутствие, ей становится тепло. Наконец ее пальцы накрывают нужные клавиши, и после тяжёлого вздоха гостиную заполняет медленная минорная мелодия. Она играет долго, не сбиваясь, лишь иногда переходя на какой-то слегка иной мотив. За это время тело успевает целиком высохнуть, и лишь влажные волосы и капающая с их концов вода напоминает о том, что девушка ранее была в душе. Завершая игру, Блайт шепчет нежное "спасибо" и заливается слезами. Стоя позади, Луз не видит этого, не чувствует, как дрожит ее тело. Она обвивает его своими руками и крепко прижимает к себе, давая тем самым понять своей девочке, что та в безопасности, в полном понимании, в самой искренней поддержке и в самой глубокой любви. Ощутив весь этот калейдоскоп из чувств, Эмити заливается ещё более сильным плачем: она прерывисто дышит, всхлипывает, сжимает зубы, напрягает все свое тело, шмыгает носом и изредка стонет. Все это время Луз стоит сзади и не ослабляет свою хватку ни на секунду. И спустя несколько минут это даёт свои плоды: девушка успокаивается, ее дыхание постепенно приходит в норму, а тело снова расслабляется. — Не извиняйся, — Эмити заранее предугадывает слова, которые, вероятнее всего, скоро вырвутся из груди Носеды. Вторая только расслабляет свои руки и даёт девушке сделать первый глубокий вдох. — И спасибо. Блайт с трудом разворачивается и тянется руками к лицу Луз. Она притягивает его к себе, накрывает своими губами чужие и снова начинает плакать, слившись в долгом поцелуе со своей пассией. Через минуту непрерывного контакта эта самая пассия, не отрываясь от губ, осторожно наклоняется и подхватывает остывшее тело на руки. Эмити обвивает шею Носеды своими руками и прижимается к груди любимой, наконец разорвав поцелуй. — Куда тебя нести? — Блайт начинает смеяться сквозь слезы и легко хлопает ладонью по чужому плечу, за то, что та "испортила" такой момент. — Ну урони где-нибудь... — за такой неоднозначной просьбой следует соответствующее поведение: Луз делает шаг в сторону дивана и довольно грубо бросает на него девушку. Обнаженное тело падает на тот самый колючий плед, что вынуждает ее сдавленно зашипеть, словно кошку, лапу которой точно что придавили дверью. Недовольная своим приземлением, Эмити поднимается на локтях, чтобы посмотреть в бесстыжие глаза Луз, однако ее партнёрша за эти недолгие секунды уже успела куда-то исчезнуть. — Лежи-не-двигайся-я-сейчас, — Блайт не может понять, из какой комнаты доносятся эти крики, но то, что они где-то выше, это точно. Через минуту Луз спускается, крепко держа что-то за спиной. Ещё стоя на лестнице и словив на себе взгляд Эмити, та вытянула одну руку вперед и помахала пальцами, указывая тем самым на "неправильное" положение девушки. Носеда продолжает спускаться только тогда, когда убеждается в том, что ее девочка перевернулась на живот. После этого шаги сзади становятся все громче и, соответственно, ближе. — Угадаешь, что тут у меня? Блайт теряется в догадках и не осмеливается произнести ни слова. В ее голове всплывают абсолютно разные варианты, начиная от элементов одежды, а заканчивая... — Это то, о чем я думаю? Луз легко смеётся и садится на край дивана. Ее рука падает на спину возблюбленной и начинает медленно гладить ее, параллельно с этим освобождая ее от влажных волос. — Откуда мне знать, о чем ты думаешь? К тому времени голос Луз стал ниже и, почему-то, грубее. Это заставило Эмити сглотнуть и напрячься. В ответ на реакцию ее тела последовали очередные расслабляющие поглаживания. — Ну? не ответишь? Она укрывает ладонью чужой затылок, не позволяя своей принцессе двигать головой. Блайт прекрасно понимает, для чего был произведен этот жест, что заставляет по-доброму сердиться и сжать руками колючий плед. — Не могу я такое...вслух. А Луз это известно уже лет семь или восемь. Именно поэтому она прожолжает настраивать на своем. — Просто не хочешь. И то верно. Эмити больше нечем задеть партнершу, но и признать ее превосходство, отдавая все почести победителя другой, она не может. Она немного поднимает голову и вертит ей в недовольстве, сигнализируя о том, что такое положение не позволяет ей даже спокойно вдохнуть. Луз следует давно изученному языку тела, ослабляет хватку, позволяет любимой несколько раз вдохнуть, после чего вновь прижимает ее голову к дивану. — Ну пожалуйста. Она больше не может. И совсем не важно, оправдает ли загадочный предмет ее ожидания. Ей просто нужно поскорее получить ответ и столкнуться с последствиями — что угодно, лишь бы не ждать так долго. Носеда умеет тянуть время и делает это без особого труда. А Блайт ждать не привыкла. Она приучилась получать все и сразу, причем без лишних усилий. Все усилия, которые она могла куда-то направить, уже ушли в ее профессию. На все остальное это не распространялось. — Ну пожалуйста? Луз передразнивает свою партнершу, за что получает неумелый удар согнутой в колене ногой в области предплечья. Эмити зарывается носом в плед — и уже все равно, что он колется. Она пищит и вертит головой не в силах терпеть такую игру. — Там то, что мы купили с тобой месяц назад? Доминиканка улыбается краем губ и вытягивает загадочную вещь перед собой, начиная вертеть ту и осматривать со всех сторон. При этом вторая рука все так же с силой прижимала чужую голову к дивану, отвернув ее в противоположную сторону. — Ты про то платье, которое я подарила тебе? Эмити прекрасно понимает, что ее пассия продолжает издеваться над ней, но не может вымолвить ни слова больше после такой очевидной словесной баталии, в которую она ввязалась, даже не подозревая того. — Ты знаешь, что нет. Она знает, что нет. А потому снова заливается смехом и откладывает вещь к себе за спину. Что-то еле-еле касается ноги Блайт, отчего та начинает дёргаться в надежде ощупать предмет получше. Но чужая рука преуспела и тут, вовсе отложив "кое-что" на пол, за чем следует очередное недовольное шипение. — Мы, вроде, живём с собакой. Откуда ты набралась стольких кошачьих... — Там веревки? Эмити быстро прерывает реплику партнёрши, что вызывает на лицах обеих еле заметные улыбки. Одна понимает, что попала точно в цель. А вторая понимает, что первая понимает. — Не знаю. Но Блайт уже уверена в том, что права. — И что мне с тобой сделать? Как это "что"? Связывать. Но Эмити молчит. Рука исчезает с затылка, что даёт ей автоматическое разрешение повернуться. — Детка, ну? И так каждый раз: Луз до последнего играет словами с партнёршей, чтобы та продолжала говорить с ней и словами выражала все свои желания и возражения. Но Блайт упирается до последнего. Она ведёт свою игру. Ей нравится следить за тем, как медленно закипает ее пассия. Они обе понимают, что никакого закипания в прямом смысле этого слова не происходит, однако с каждой новой минутой тишины кровь внутри тела Носеды подогревается, и вторая, почти всегда холодная и мёрзлая, ощущает это за несколько метров. Но даже этой игре суждено рано или поздно закончиться. — Свяжи мне руки. Эми поворачивает голову уже в сторону партнёрши и ласково смотрит на ее лицо. Вторая тянется к ее лицу, убирает с него ещё не высохшие волосы и нежно гладит пальцами покрасневшие щеки. Блайт переворачивается, приподнимается, опираясь на локти, прогибается в спине и кусает нижнюю губу, игриво глядя в глаза Луз. Теперь молчит уже она. Комната заполняется лишь треском огня в камине и сопением спящей в углу собаки. Поднимая свое тело ещё выше, Эмити оказывается у лица Носеды. Некоторое время она горячо дышит в ее ухо, вызывая ответное тяжёлое дыхание со стороны партнёрши, а потом, вдоволь наигравшись с ее терпением, добавляет шепотом: — За спиной. Тогда ее любимая поднимает что-то с пола. И это действительно оказываются бордовые джутовые веревки, которые они заказали в интернете ещё очень давно, но которые дошли до их города лишь месяц назад. Тогда Эмити была занята рабочими разъездами, связанными с выпуском ее второго альбома, так что у пары не оставалось свободного времени, чтобы провести лёгкий тест-драйв новой покупки. Луз начинает неторопливо разматывать длинный моток из двух веревок и, сразу отложив вторую в сторону, она начала командовать. — Мне нужно, чтобы ты повернулась ко мне спиной. Сегодня Блайт больше не собирается перечить своей даме, а потому послушно разворачивается и сразу же вытягивает обе руки за спиной. — Если что, я не совсем помню, как это делается. Эмити не может сдержать в себе колкий ответ: — Не помнишь? А у тебя уже был опыт связывания кого-то? Вторая понимает, что та штуит, а потому бросает быстрое шутливое "Ага" и пытается вспомнить видео-туториал, который та смотрела всего раз в жизни. — Не молчи, если будет больно. Луз начинает обвязывать обе руки веревкой, постепенно затягивая ее сильнее. В один момент со стороны доносится очередное привычное шипение, от которого уже наполовину связанные руки сжимаются. — Я подумаю. Она понимает, что последний узел оказался слишком сильным. Наклоняется, несколько раз целует ещё не тронутые веревкой места и с меньшим старанием продолжает свою работу. — Тебе нравится? — Спрашивает Эмити, когда Луз заканчивает с делом и отходит в сторону, чтобы полюбоваться телом девушки целиком. В ответ на вопрос другая лишь молчит и продолжает осматривать каждый миллиметр родного тела. Снова подкравшись к дивану, Носеда кладет руку поверх веревок и легко толкает их вперёд, тем самым снова укладывая девушку на живот. Она наклоняется к ее волосам, вдыхает аромат мятного шампуня и, раздвигая их по обе стороны, обнажает заднюю часть шеи. Луз покрывает ее быстрыми и сухими поцелуями, а, переходя на спину, начинает жадно ее кусать, оставляя следы от зубов на ещё не загоревшей коже. Руки ложатся по обе стороны талии Эмити и начинают сжимать ее и щекотать кончиками пальцев. В ответ на это девушка начинает дёргаться и пищать, но Луз даже не думает останавливаться. Постепенно ее поцелуи и укусы становятся все настойчивее, а пальцы начинают бегать уже по всему телу. Они забегают на ягодицы и легко бьют по ним несколько раз, отчего треск огня смешивается с болезненными хлопками. Затем рука вновь возвращается к туловищу и, воспользовавшись тем, что Блайт слегка подогнула ноги в коленях и приподнялась, ложится поверх груди и начинает сжимать ее. Не забыв истинную суть своей игры, через некоторое время кончики пальцев вновь переходят на лёгкую щекотку. Иногда задевая ногтем сосок, Луз вынуждает девушку болезненно провизжать. Связанные сзади руки не позволяют выразить даже самый малейший протест, отчего изо рта вырываются все более громкие крики. — Блять. Все, хватит, прекрати. Я больше не могу. Но с каждым новым словом пальцы двигаются все быстрее и настойчивее, заставляя Эмити даже со связанными руками выгибаться и становиться в такие позы, в которых в обычной ситуации она бы ни за что не оказалась. — Пожалуйста, милая. Из глаз бедняжки уже начинают течь мелкие слезинки — то ли от смеха, то ли ещё от чего. Однако даже они не способны заставить Луз остановиться. В их паре лишь одно слово способно на такое. Но Эмити пока что не произнесла его. Одна рука Носеды, продолжая щекотать девушку, постепенно замедляется, пока вторая прокладывает путь к ее лицу. Оказавшись у самых губ любимой, пальцы начинают медленно водить по ним. И тогда Луз вновь начинает с особым умением и скоростью бегать кончиками пальцев по всему телу, что вынуждает Эми открыть рот в новом крике. Именно в этот момент внутрь него ловко погружаются два пальца и начинают играть с языком девушки, сжимая его и высовывая наружу. А Блайт послушно принимает чужие пальцы в свой рот и начинает старательно вылизывать их ровно до тех пор, пока и он не становится обездвиженым. Спустя ещё несколько минут такой игры Луз постепенно замедляется, а ещё через некоторое время и вовсе останавливается. Все дрожащее тело ее любимой успело несколько раз вспотеть и покрыться ледяными мурашками за это время. Поднявшись с дивана, Носеда не медля развязала руки Эмити и начала ласково гладить их и помогать сгибать в локте, чтобы кровь быстрее растеклась по всей конечности. Все ещё находясь где-то в другом измерении, Блайт замыленными глазами наблюдала за тем, как ее партнёрша ухаживает за ней после получаса слёзных пыток. Через минуту уже вновь сидящая рядом Луз уже усаживала Эмити на диван и заставляла сделать несколько глотков прохладной воды. Придя в себя, она действительно с огромным удовольствием за один раз влила в себя целый стакан и снова бессильно упала на диван. Рука Носеды ласково гладила ее по спине, а треск огня приятно убаюкивал. — Теперь мне снова нужно идти в душ. Луз улыбнулась и слегка прищурив глаза посмотрела на засыпающую под ненавистным колючим пледом Блайт. — Сходишь утром. Хоть за это время Эмити и успела изрядно вспотеть, ее волосы целиком высохли. — Я знаю, как назову свой следующий альбом. Носеда молчала. Только ласково смотрела на уставшую девушку и продолжала убирать волосы с ее лица. Она поняла, что ее девочка уже почти заснула, когда у нее в один момент разомкнулись губы — Эмити всегда спала с открытым ртом. Луз наклонилась, чтобы поцеловать ее на ночь, как вдруг ощутила щекотку от шёпота на своей шее: — "Tied".