Жестокие игры

      Это был полный провал. Они знали это оба, сидя в пропахшей сыростью и затхлостью, с примесью плесени, квартирке на окраине забытого Богом городка в двадцати километрах от Аль-Мазры. Глории навязали это задание. Она до жути не хотела отправляться в логово гребанных террористов с двухметровой машиной для убийств, которая ее терпеть не может. Ненавидит просто за должность снайпера и за то, что ее постоянно выделяло руководство. Риджбэк язвительно кривился и фыркал, на все ее доводы отвечая односложными "Это приказ, Робертс". Ну да, конечно. Кениг же совершенно безобиден. Он тихий, замкнутый и не доставляет проблем. Да нихуя подобного!       Все время нахождения на базе КорТака она ловила на себе этот его взгляд. Жесткий. Холодный. Изучающий. Взгляд хищника, следящего за жертвой. И девушку чертовски бесило, что сослуживцы и командование не видят этой его черты. Да, он не особо общался с остальными. Было в нем это неприятие негативной оценки со стороны посторонних, как и отторжение и отвращение по отношению к ситуациям, в которых необходимо сделать что-то под наблюдением других людей. Поэтому предпочитал ограничивать контакты и взаимодействия с окружающими. Но она решительно не понимала, какого хуя все вокруг воспринимали его социофобию, как ебанную застенчивость и стеснительность, и делали из него милого щеночка. Он абсолютно совершенно таковым не был.       Глория видела это так четко, как и трещины на асфальте ясным летним днем. Чувствовала эту волну удушающе сильной энергетики, которая разрушала все ее внутренние барьеры. Боялась ли она его? Определенно. Показывала страх? Точно нет. Не в ее характере. С детства выросшая в приюте, где приходилось бороться за каждый спокойный вдох и выгрызать зубами место под солнцем, она научилась чертовски хорошо контролировать свои эмоции. Если что и мог вызвать страх в ее голове, так это желание укусить в ответ. Вцепиться зубами и рвать, пока не останется, чего бояться. Но почему-то с этим австрийским громилой все работало по другому.       Ей хотелось влезть ему под кожу и заставить себя уважать. Хотелось, чтобы перестал воспринимать ее как слабую жертву и прекратил наконец изводить унижениями на грани с запугиванием. Но рациональная сторона мозга понимала все же, что для собственной безопасности лучше держаться подальше. Целее будешь, ведь сломает пополам и не поморщится. Но как это сделать, если словно неопытные салаги провалили миссию и еле добрались до оперативной квартиры ждать эвакуации? Как это сделать, если сидит сейчас в углу на старом расшатанном кресле, как ебанный монстр, наблюдая из тени колючим взглядом ярко-голубых глаз за каждым движением и явно обвиняя в неудаче именно ее? Хоть ответственность целиком и полностью должна лечь на него, как на командира операции и старшего по званию.       Как только зашли в это дрянное убежище, Глория сразу же устроилась на потертом кожаном диване, изначальный цвет которого распознать наверное не удалось бы и под микроскопом. И продолжала сидеть сейчас на нем, стараясь не смотреть на своего личного истязателя, под взглядом которого все внутри переворачивается.       — Erbärmliches Schauspiel (Жалкое зрелище). — Кениг неожиданно цедит сквозь зубы, прерывая тяжелое молчание, и разваливается в кресле, широко расставив ноги и умостив локти на истрепанные подлокотники, позволяя ладоням свободно свисать с них.       И девушка дергается, вырываясь из собственных мыслей. Поднимает глаза на его мощную фигуру в униформе цвета хаки. Лицо скрывает неизменная черная тряпка с ярко-оранжевыми разводами под небесными глазами. Словно потоки слез, посещает неожиданная мысль, и она фыркает, изгибая губы в улыбке. Плачущий убийца, какая ирония.       — Что смешного, kleiner müll (мелкая дрянь)? — его тон, обманчиво спокойный, вонзается в ее позвоночник, словно острые кристаллы льда, и она втягивает в себя воздух сквозь зубы.       Кениг тут же подается вперед. Животное, почувствовавшее проблески страха под внешней невозмутимостью жертвы. Упирается локтями в колени, наклоняя голову набок.       — Я задал вопрос, — странно все таки слышать этот его голос.       Звенящий и мелодичный, хотя ему, при его то фигуре, больше пошел бы грубый хриплый бас.       — Ничего смешного. — Глория отводит взгляд, возвращаясь к проверке креплений на бронежилете, чем и занималась последние пару часов.       Сидела на диване, скрестив под собой ноги по-турецки, чистила оружие и перебирала снаряжение, лишь бы не приходилось общаться с ним.       — Gut (Хорошо). — она почти может услышать это презрительное превосходство в его голосе, когда мужчина снова расслабленно откидывается на спинку кресла. — Даже такая dumme fotze, как ты, понимает, когда лучше не спорить.       — Как ты меня назвал? — она вскидывается мгновенно, раздражение накапливается внутри, угрожая вылиться во что-то безумное.       — Тупая пизда. — Кениг поясняет снисходительно, и короткий смешок из-под маски заставляет ее потерять мозги окончательно.       И видеть, как мгновенно темнеют его глаза, наливаясь холодной злостью, когда она поднимает обе руки и показывает ему средние пальцы на них, одновременно с этим выплевывая язвительное:       — Долбоеб тупоголовый. — это того стоит.       — Такой вспыльчивый характер у такой маленькой слабачки.       Глория сразу видит это мимолетное изменение. То, как напрягаются мышцы на широких плечах. Как выдыхает шумно, и все его тело подбирается, словно перед прыжком. Но язык бежит впереди мозга, произнося прежде, чем она успевает подумать:       — Нахуй иди.       Ее сдергивает с дивана в мгновение ока. Вдавливает в стену, и его тело нависает над ней, заставляя отчаянно дернуться в попытке вырваться из крепкой хватки. Не получается. Слишком силен. Пальцы Кенига сжимаются на шее. Не так, чтобы придушить, всего лишь на грани с болью, чтобы показать свое превосходство. И ей приходится стоять на цыпочках и отчаянно цепляться за удерживающее запястье, дабы не повиснуть на его руке беспомощным грузом.       — Ты как разговариваешь с полковником? — он спрашивает, прищуриваясь, будто хочет рассмотреть получше диковинную зверушку. — Думаешь, можешь делать что-то подобное, и тебе это сойдет с рук?       — О званиях вспомнил, мудак с погонами? — Глория смотрит на него своими карими глазами сквозь облако растрепавшихся темных волос, и Кениг хмыкает.       — Верно, вспомнил, — протягивает другую руку, убирая от ее лица длинные пряди почти нежным касанием. — Думаешь, что можешь относиться ко мне так же, как к своим женоподобным хлюпикам, которые отлизывают тебе по вечерам?       Ладонь сжимается на ее шее, перекрывая доступ к кислороду. Знак не идти дальше и не совать руку в пасть льву, который ее тут же откусит. Мозги наконец включаются. Это и так уже слишком далеко зашло. И она мотает головой из стороны в сторону, насколько ей это позволяет держащая за горло рука.       — Нет, сэр. — девушка старается говорить спокойно, но в глубине ее ореховых радужек явно можно рассмотреть тлеющую злость.       — Gut (Хорошо). — мужской голос сочится усмешкой. — Знаешь, на мгновение у меня возникло ощущение, что назначить тебя на эту миссию было ошибкой. Но ты, оказывается, можешь быть послушной девочкой.       Его взгляд на секунду скользит по девичьим губам, и она снова дергается. Унижение. Обращается к ней, как к какой-то шлюхе. Не хочется отвечать ему, не хочется, но все равно произносит, думая, что сейчас он взбесится окончательно и придушит таки ее:       — На мгновение у меня возникло ощущение, что ты вообще ошибка природы.       Но Кениг неожиданно фыркает. Еще ни одна женщина не сопротивлялась ему так отчаянно, вызывая внутри жгучее желание ее сломить и поставить на колени.       — Я мог бы сказать то же самое о тебе, — он наклоняется ниже, почти касаясь краем маски ее шелковистых волос и вдыхая запах ее тела, смешанного с цветочными духами. Роза и жасмин. Ей подходит. Колючая и сладкая, оставляющая обжигающее послевкусие в груди. — Ты невероятно пахнешь, schlampe.       — Ты меня шлюхой назвал, мудак тупой? — Глория шипит, словно разъяренная кошка.       Уж это слово она знает. И Кениг тихо посмеивается, прижимаясь к ней бедрами. Колено его устраивается у нее между ног, пальцы на шее оглаживают кожу. Внутри него расползается удовлетворение, когда видит, как девушка резко втягивает воздух сквозь зубы, чувствуя давление на промежность. В карих глазах стынет удивление. Потому что не должна была она в подобной ситуации ощущать острого, словно вспышка, возбуждения, за мгновение скручивающего низ живота спазмами. Но она его ощущает, и от этого кровь ударяет в голову. Злость на себя и на эту гору с замашками доминанта, которая будит в ее теле те эмоции, которых давно ни к кому не испытывала.       — Да я назвал тебя так, — ухмыляется под своей маской, понимает она по довольному голосу. Впитывает ее возбуждение, как самый изысканный плод. — И что ты собираешься с этим делать, kleine?       — Ничего!       Смеется в ответ, склоняет голову набок, выводя ее из равновесия взглядом льдистых глаз. Заставляя желать большего. Больше прикосновений. Больше касаний. Его тела на себе. Но не с этим же самодовольным ублюдком?! Девушка тяжело дышит, уже не зная, на кого сейчас злится больше, на себя или на него. И хочет ли злиться вообще.       — Хорошая девочка. — еще одно легкое трение пальцев о кожу на ее шее.       Снова нюхает ее волосы, обхватывая ладонью ее бедро и отводя его в сторону, чтобы вжаться в ее пульсирующую промежность уже твердой эрекцией. И Глории приходится кусать губы, чтобы сдержать стон возбуждения.       — Что ты делаешь? — она выдавливает пересохшим горлом, сжимая пальцы на жесткой ткани его униформы на груди.       — Ничего, — он мурлычет в ответ, вжимая лицо в изгиб ее шеи. Поднимает маску с губ, чтобы тут же прижаться ими к быстро пульсирующей вене. Провести языком по синеватой линии и следом сразу же оттянуть кожу зубами. — Просто становлюсь ближе к симпатичной девушке, которую нужно поставить на место.       Кениг говорит и понимает, что именно этого сейчас и хочет. Злость ушла, как и раздражение. Осталась только взрывающая мозг потребность утвердить власть над непокорной дерзкой язвой. И посмотреть, сломается ли, становясь жалкой, или окажется той, кто способна принять его со всем его мраком внутри и стать равной.       — Я не девушка, а твой подчиненный, перестань, блять! — Глория дергается, неосознанно пихая его локтем в ребра, ощутимо, но вызывает этим у него только короткий смешок.       Бесит ее своей самоуверенностью. Бесит и в то же время возбуждает до дрожи. Она упирает руки в мощные плечи, но легче было бы остановить поезд на полном ходу, чем сдвинуть эту громадину с места.       — Или что, kleine? — Кениг ухмыляется, прижимая зубами кожу над ее ключицей. Пальцы расстегивают несколько пуговиц на ее униформе и проходятся по краю груди, обтянутой спортивным топом. Он почти рычит от ее шелковистости и упругости. Хочется сорвать ненужные тряпки и прижаться к округлости губами. Член мучительно приятно пульсирует, натягивая штаны от одного только ее невинного запаха. — Ты собираешься кричать? Плакать? Ударить меня? Мне бы хотелось увидеть, как ты попробуешь.       — Ты знаешь, что я ничего подобного делать не буду! Ты больше меня в два раза!       Дыхание сбивается от неприятия ситуации. Вопреки разумным словам, она хочет сопротивляться, потому что сдаться сейчас — значит опуститься на дно и потерять достоинство. И стать в его глазах именно той, кем он ее называет.       — Конечно, не сделаешь, — он бормочет, отпуская ее шею и сжимая обе ладони на девичьих ягодицах. — Ты же хорошая девочка, именно такая, как мне нравится, да? Легко управляемая и покорная.       — Ты сумасшедший? — Глория вздыхает от того, как подтягивает ее вверх, упирая спиной в стену.       Вжимается всем телом, заставляя невольно обхватить его плечи руками.       — Да, я определенно не в своем уме. Но я знаю, чего я хочу и чего заслуживаю. И я хочу тебя.       Его глаза обжигают похотью. Дыхание горячее напротив ее губ, что ощущается даже сквозь тряпку, закрывающую его лицо. И он двигается вперед, вжимаясь в ее губы своими через ткань. Сминает, придавливая грубо. Девушка дергает головой, избегая прикосновения.       — Да отстань ты, озабоченный придурок! — голос возмущенно звенит еще и от того, что, даже несмотря на сводящую ее с ума от ярости властность, продолжает хотеть его.       — Ты настоящий бунтарь, kleine. — шипит он, тиская ее бедра. Грубо, до боли. И до пробирающих дрожью мурашек. — Тебе очень нравится давать мне отпор, да? Мило. Но не думаю, что я хочу останавливаться. Я хочу сделать тебя своей.       Слова, выбивающие воздух из ее груди. Это странно приятно слышать, даже если и не верит ему до конца. Как он может говорить это, если постоянно только и делал, что изводил ее оскорблениями? Глория вглядывается в лазурное сияние его глаз, пытаясь понять что делать с этим откровением.       — Что? — Кениг склоняется ниже, оглаживая ладонью ее ребра и останавливаясь под грудью. Проходится большим пальцем по округлости, даже сквозь ткань ощущая жар ее кожи. — Ты будешь просто смотреть на меня своими красивыми глазами? Такая невинная, такая уязвимая. Ты выглядишь такой прекрасной сейчас, и мне это нравится.       — Ты придурок, ты знаешь? — она выгибает спину, поддаваясь под его ласкающим прикосновением, и Кениг сдвигает руку выше, вырывая тихий вздох из ее губ.       — Возможно, kleine. — говорит, продолжая мягкое сжатие девичьей груди, отдающееся приятным тянущим ощущением у нее между ног. — Но, думаю, я просто ничего не могу с этим поделать. Я был одержим тобой с того момента, как ты пришла в подразделение. Меня так привлекает твое красивое личико и эти сексуальные изгибы.       — Ты сейчас серьезно? — она цепляется пальцами за сильные плечи мужчины, кусая губы, и он следит за каждым крошечным движением ее зубов, сминающих мягкую плоть, продолжая перекатывать между пальцами твердую вершину соска и подталкивая ее все дальше через грань.       — Сто процентов серьезно. — его рот под маской кривится в хищной жестокой усмешке. — Мне кажется, я даже был влюблен в тебя в какой-то момент, но сейчас я думаю, что ты не заслуживаешь любви. Ты просто напросто создана для того, чтобы быть моей игрушкой, моей собственностью, моим владением. Ты ведь такая, да?       — Нет, не такая. — Глория распахивает глаза, ставшие почти прозрачно-медовыми от возбуждения, встречаясь взглядом с его насыщенно-голубыми.       И понимает наконец, чего она сейчас хочет. Отпустить себя и сделать его своим. Уступить возбуждению и сдаться ему. Но на своих условиях. Чтобы понял, что она ему не покорный домашний зверек.       — Но ты именно такая. — Кениг тем временем шепчет, скользя ладонями по изгибам тонкой талии. — Моя послушная игрушка. И я думаю, наконец-то пришло время показать тебе, кто здесь главный. Ты узнаешь, где твое место. И оно подо мной.       Девушка удерживается от того, чтобы фыркнуть в ответ на это заявление. Выгибается, прижимаясь грудью к твердому торсу, словно ластящаяся кошка. Ладони проворно забираются под ткань, скрывающую его лицо, и оглаживают крепкую шею. И Кениг одобрительно хмыкает, придерживая ее за поясницу.       — Хорошая девочка. Знаешь, даже если потребовалось несколько лет, чтобы наконец затащить тебя в мою постель, ожидание того стоило.       Пальцы вычерчивают круги на гладкой коже ее спины, забираясь под ее униформу, и девушка ерзает, почти всхлипывая от того, как мучительно приятно это отдается внизу ее живота.       — А если я скажу, что тоже хочу тебя в своей постели? — она шепчет ему на ухо, притягивая его голову за затылок ближе к себе.       — Ты хочешь меня? — слышит, как учащается его дыхание, а глаза обжигают голодом, выискивая в глубине ее радужек подтверждение ее капитуляции.       — Хочу. Ты же хочешь, да? — голос девушки соблазнительно тихий заставляет его резко вдохнуть, и застонать протяжно, когда она опускает руку между их телами, касаясь вставшего члена сквозь ткань штанов. — Чтобы я подчинялась? Хочешь?       — Хочу. — Кениг шипит, натягивая ее волосы и побуждая смотреть в глаза, пока она поглаживает ладонью его эрекцию. — Мне нравится, как легко тебя было сломать.       — Позволь показать, как сильно я тебя хочу.       Глория продолжает очерчивать пальцами напряженные мышцы его тела, легко подталкивая мужчину к дивану. Довольно улыбается, когда он позволяет ей это, отступая назад. Всего-то и нужно было, чтобы получить власть над этим хищником, просто сдаться ему? Она почти смеется от того, как он вздрагивает под ее прикосновениями, опускаясь спиной на просевшие пружины, обтянутые потертой обивкой. Как разрешает ей оседлать его, опустившись промежностью на его пах, и опереться ладонями на грудь, тяжело вздымающуюся от частых вдохов.       — Это то, что ты хотела сделать, Глори? — ее имя, звучащее из его губ, произнесенное с этим неповторимо притягательным акцентом, кружит ей голову, и она двигает тазом и трется о его член, чувствуя, как Кениг тут же сжимает ладони на ее бедрах, направляя так, как ему нравится. — Теперь покажи мне, как сильно ты меня хочешь.       — Можно? — она тянет вверх ткань его маски и замирает, когда видит изгиб подбородка и пухлые губы, которые, как она уже знает, так приятно чувствовать на своей коже.       Кениг кивает и она продолжает, открывая взгляду прямой нос, четкий овал лица, короткий ежик светлых волос. Резкое лицо, но красивое. Мужественной суровой красотой, от которой ее мысли туманятся. Глория почти теряет концентрацию, когда наклоняется к его губам и проводит по ним языком, очерчивая изгибы. Слышит, как мужчина резко втягивает в себя воздух сквозь зубы и сильнее впивается пальцами в плавные линии ее бедер, одновременно толкаясь вверх так, что его член до боли приятно бьется о клитор. Девушка шипит и проникает языком в его рот. Исследует его внутри, трется о нёбо и его язык. Ее ноготки царапают его шею у ворота куртки, когда чувствует, как он зацепляет край ее рубашки и тянет вверх.       — Сними это. — приказывает властно, прикусывая ее губы, и она стонет, подчиняясь и поднимая руки, пока освобождает ее от ненужной ткани, отбрасывая одежду в сторону.       Она видит в глазах Кенига голод, граничащий с похотью, и прячет торжествующую ухмылку, когда тот запускает пальцы под резинку топа, намереваясь стянуть и его.       — Только если снимешь свое. — говорит Глория мягко, начиная расстегивать его униформу, и почти мурлычет, когда подчиняется ей.       Двигает поджарым тренированным телом, приподнимаясь и давая себя раздеть. И она уверена, что ее глаза сейчас горят не меньшей похотью. Потому что видеть, как перекатываются под кожей его великолепные сильные мышцы, это то еще испытание. Хочется пройтись языком по каждой из них, изучая его вкус. Хочется впиться зубами в стальные мускулы, заставляя его стонать от удовольствия. Хочется плюнуть на все и действительно поддаться ему и стать той покорной игрушкой, которую он так сильно желает. Если бы это не означало, что как только она это сделает, то тут же потеряет его навсегда. Вернее, Кениг то будет, но его уважения тогда ей уж точно не добиться.       И Глория выпрямляется над ним, медленными выверенными движениями снимая топ. Кениг тяжело дышит, не отрывая взгляда от этого зрелища. От того, как слегка подпрыгивает ее грудь, когда отшвыривает ткань в сторону. Как мгновенно еще больше напрягаются соски от соприкосновения с холодным воздухом, хотя казалось бы, куда еще то, они и так торчат от возбуждения острыми вершинами.       — Боже, ты заставишь меня потерять контроль. — он рычит, скользя руками вверх по ее ребрам и обхватывая ладонями полушария. И это просто божественно, чувствовать вот так ее грудь без этих ненужных тряпок. — Это то чего ты хочешь, sonnenschein (Лучик света)?       Она сразу же чувствует эту перемену в нем, от того, как называл ее раньше, до этого странно ласкающего и тягучего sonnenschein. И это приятно. И будит странные эмоции внутри нее. И еще больше укрепляет в мысли его подчинить. Мгновение уходит на то, чтобы склониться к нему и прижаться своей обнаженной кожей к его, ощущая, как еще больше мокреет между ног от того, что соски трутся о жесткие волоски на его груди. Мгновение, чтобы запечатать его губы поцелуем, жадным и страстным, отвлекая внимание, достать из потайного чехла на ноге чуть выше щиколотки нож и прижать к его шее, чуть надавливая и царапая лезвием кожу. Это то, чему ее научила борьба за выживание в приюте, а потом и в армейской учебке. Всегда прятать запасное оружие. И не боятся его применять.       — А так тебе нравится, Кениг?       Глория всматривается в его глаза, все еще затуманенные похотью. Видит, как губы австрийца изгибаются в усмешке, но он не делает попыток пошевелиться. Как и не выказывает страха. Только, похоже, расслабляется еще больше.       — И что ты делаешь? — улыбка его перерастает в довольную ухмылку, когда она снова плавно двигает бедрами, потираясь о его член, который, кажется, стал только тверже.       — У тебя все еще стоит, Кениг. Возбуждает боль?       Глория выгибает бровь, продолжая скользящие движения и проходясь ногтями свободной руки по кубикам на его животе. Не сдерживаясь, грубо. Так, что на коже остаются красные следы, а у мужчины дергается кадык и закатываются глаза. И явно не от боли, а от удовольствия.       — О, Боже... — он хрипло стонет, сжимая ладони на ее ягодицах, и чувствуя, как член приятно подрагивает от каждого ее перемещения на нем.       — Запомни одно, — она шепчет ему на ухо, склоняясь вплотную к нему. — Я тебе не шлюха. Не игрушка. И не твой щеночек. Если хотел меня трахнуть, нужно было вести себя вежливо.       Отстраняется, вжимая лезвие в его кожу сильнее. С удовлетворением видит, как оно тут же окрашивается алым, и капли сбегают по его шее вниз, пачкая обивку дивана.       — Я запомню, sonnenschein.       Жажда в его глазах. И еще то, что она так хотела в них видеть — уважение. И безусловное восхищение. А еще частичка безумия. И Глория даже не удивляется, когда он проводит пальцами по ране, собирая кровь, а потом слизывает ее, довольно урча. Хищник. Монстр и чудовище, которое ее до жути возбуждает.       И поэтому, когда он повторяет действие, пачкает пальцы в крови и подносит их к ее губам, она не отворачивается. Размыкает их, приоткрывая рот, и позволяет ему скользнуть внутрь, размазывая вязкую жидкость по ее языку. Рваный вдох Кенига, когда она начинает сосать его пальцы, наполняет ее блаженством. Как и вкус его крови, металлический и солено-землистый. Ей хочется больше, и она наклоняется и слизывает ее уже с его шеи. Собирает теплые капли языком, и он прижимает пальцами ее затылок, притягивая ближе.       — Нравится мой вкус?       Его голос хриплый. Кениг дергает ее за волосы, заставляя поднять голову, и впивается поцелуем в губы, смакуя на них свою кровь.       — Очень нравится. — она позволяет себе насладится минуту этим пряным и острым сумасшествием, прежде чем отстраниться и посмотреть в голубые глаза. — А теперь ответишь на мой вопрос? Только честно.       — Хммм? — он усмехается, поглаживая пальцами ее щеку. — И какой же вопрос, sonnenschein?       — Если я уберу нож, ты меня прибьешь?       Он запрокидывает голову и смеется. И рука его спускается с ее щеки вниз по шее, пока не захватывает приятным сдавливанием ее грудь.       — Убери и проверь, Глори. Тебе же хватит на это смелости?       — Я не слабая. И не трусливая.       — О, я знаю, Liebe (Любовь). Ты уже доказала это.       Она отводит лезвие от его горла и тут же оказывается на спине, прижатая его мощным телом. Стонет протяжно, когда Кениг обхватывает ладонью ее шею, оглаживая нежно пальцами пульсирующую линию вен.       — А теперь... — он наклоняется плавным движением, сжимая губы на ее ключице, а затем кусает ощутимо, заставляя ее вскрикнуть. — Где мы были?       И поднимает голову, встречаясь с ней взглядом. Улыбается дьявольски, расстегивая ремень ее брюк и сдергивая их с нее вместе с трусиками.       — Да... Прямо здесь... — Глория стонет раздвигая ноги, как только он проходится ладонью по ее животу и спускается ниже, по лобку прямо к клитору.       Она уже настолько мокрая, что влага стекает по мужским пальцам, как только он начинает тереть ее чувствительную вершину круговыми движениями.       — Scheisse (ебать), — он шепчет, начиная обводить языком ее соски, и Глория чувствует, как течет еще сильнее, извиваясь и стараясь плотнее прижаться к руке, что движется между ее ног. — У меня так стоит, что мне не до длинных прелюдий. Но похоже, ты готова и так.       — Выеби уже меня, блять. — она шипит и вздрагивает, когда Кениг прикусывает ее сосок.       Впивается ногтями в его плечи и слышит его довольный смешок.       — Ich gehorche, meine Königin (Слушаюсь, моя королева).       Мозг еще пытается обработать эти непонятные слова и то, как он назвал ее, так странно созвучно со своим именем. Но он рывком переворачивает ее на живот, и все мысли тут же улетучиваются из девичьей головы, вытесненные звяканьем ремня, когда он начинает освобождаться от брюк и белья. Да приятной дрожью от ощущения его рук на талии, когда поднимает ее вверх, устанавливая на четвереньки. Глория с готовностью прогибается, как только его ладонь придавливает поясницу, и разводит бедра шире, тут же вознаграждаемая за это волной удовольствия от того, что Кениг прижимается головкой члена к ее влагалищу.       — Ну же... — она нетерпеливо вертит задом, пытаясь насадиться на него сама, потому что терпеть эту пустоту внутри кажется больше невозможно.       Ей хочется, чтобы он наполнил ее, но Кениг только крепче сжимает ее талию, удерживая на месте. Наклоняется, оставляя дорожку из поцелуев на позвоночнике. Проходится языком по задней части шеи и прикусывает плечо.       — Сейчас будет больно, Глори. — шепчет, наконец-то толкаясь вперед.       И ее глаза расширяются, а в груди заканчивается воздух от того, как сильно он растягивает ее своим членом.       — Блять... — она еле может выдохнуть это ругательство.       Он большой. Больше любого, что когда-либо был у нее. Это больно. Но вместе с тем так хорошо, что она скулит, обламывая ногти об обивку дивана, впиваясь в него пальцами так сильно, что темнеет в глазах. От острой боли, смешанной с еще более ярким удовольствием. И всхлипывает, чувствуя, как под закрытыми веками скапливаются слезы.       — Мне остановиться? — Кениг замирает, не войдя и до середины.       Дает ей выбор, и она понимает, что окончательно победила его. Подчинила себе зверя, и теперь может с ним делать все, что ее душе угодно. Улыбается сквозь слезы и подается сама назад, вбирая его в себя еще глубже. Искры из глаз. Господи, как же хорошо.       — Полагаю, это нет? — он усмехается, возобновляя движение.       Его бедра шлепают о ее ягодицы, и Кениг стонет от полного погружения в ее влажное тепло и от того, с какой готовностью она приспосабливается к его размеру. Ее стенки так плотно обхватывают его ствол. Спина ее изгибается при каждом его проникновении. Лучшее зрелище, что он видел когда-либо. Его потрясающая женщина, принимающая в себя его член. Вскрикивающая каждый раз, когда он заходит до предела. И эти ее звуки удовольствия словно лучшая музыка для его ушей.       — Убью... если... остановишься... — ее стоны между словами сносят ему крышу.       Кениг перестает сдерживаться. Трахает ее жестче, сжимая пальцами ягодицы до красных пятен. Он уверен, что ему понравится вид ее задницы завтра, с синяками и следами, что оставил на ней он. Как знак его собственности. И он наклоняется и кусает ее спину и плечи, желая отметить все ее тело, разукрасить его собой. Продолжает входить ритмично, почти извлекая из нее член, а потом снова загоняя внутрь. До конца, пока она не вскрикнет от чувства того, как толкается в матку.       — Тебе больно, schatz (сокровище), но ты наслаждаешься. Похоже, ты так же безумна, как и я.       Он проникает сильнее. В движениях не остается плавности и нежности. Только грубое обладание и неконтролируемая похоть. Глория упирается руками о подлокотник дивана, принимая его мощные толчки, и, уже не переставая, стонет, чувствуя, как сжимается спазмами низ живота от приближающегося оргазма.       — И похоже, тебе это нравится. — произносит в ответ, слыша, как он одобрительно рычит за спиной.       — Ты себе даже не представляешь насколько.       Кениг шипит, чувствуя уже знакомое покалывание в пояснице. Она такая узкая, такая мокрая для него, ее влагалище так приятно массирует его член, что хочется кончить уже прямо сейчас. Но он сдерживается, ощущая как она дрожит в его руках. Опускает ладонь под ее животом, накрывает пальцами клитор, и она тут же реагирует гортанным стоном.       — Давай, sonnenschein. Кончи для моего члена. Покажи, как сильно тебе нравится, когда он имеет тебя.       Глория тяжело дышит. Перед глазами расплываются радужные спирали. Его пальцы кружат на ее клиторе, и влагалище отзывается мерной пульсацией. Кениг уже не трахает ее размашисто. Его фрикции становятся короткими и глубокими. Он почти не выходит из нее, накачивая резкими толчками и ускоряя темп. И это доводит ее до предела. Оргазм зарождается внизу живота и поглощает все ее тело, погружая в чистую эйфорию. Глория выгибается дугой и кричит. Содрогается всем телом, чувствуя, как сокращаются напряженные мышцы от неконтролируемого потока удовольствия.       Ритмичного сжатия ее влагалища вокруг его члена Кенигу достаточно, чтобы отпустить себя. Последние движения в ее тесной глубине, и он ощущает подрагивание ствола и жжение в головке. Входит до предела и кончает в нее, сходя с ума от того, как принимает его сперму в себя всю, до последней капли. Внутри расползается удовлетворение от мысли, что она хотела этого не меньше, чем он. Еще несколько плавных скольжений в ней, чтобы продлить ощущения, и он выходит, отпуская ее и усмехаясь при виде того, как она тут же растекается лужицей на диване, будто из ее тела разом вынули все кости.       Кениг ложится рядом, притягивая ее на себя. Никогда бы не подумал, но то, как устраивается на нем, расслабленно вздыхая, ему странно нравится. Не хочется встать и уйти, как он бы сделал с другими, использовав их для собственного удовольствия. Хочется обнять и ласкать рукой ее потное разгоряченное тело, хочется слушать прерывистое тихое дыхание и зарываться пальцами в длинные волосы. Что он и делает, слыша, как она довольно вздыхает, умащивая голову у него на плече.       — Ты в порядке, sonnenschein? — Кениг спрашивает, мягко массируя ее затылок.       Она заслужила это. Его заботу, его защиту и любовь, доказав, что достаточно сильна, чтобы выдержать его и не сломаться. Доказав, что достойна быть его женщиной.       — Вполне. — Глория мурлычет, как довольная кошка, скользя тонкими пальчиками по шрамам на его груди. — Почему ты спрашиваешь?       — Я могу быть очень... неистовым. — Кениг хмыкает, смотря, как она приподнимается, опираясь на его торс локтями.       Смотрит внимательно на него, хмуря темные брови.       — Можешь быть монстром, ты хотел сказать. — говорит она и фыркает, наблюдая, как поднимается в кривой улыбке уголок его губ. — Я увидела всю тьму в тебе, Кениг. И она меня больше не пугает.       — Ну, я думаю, это самый приятный способ назвать меня монстром. — он хмыкает, скользя пальцами вверх и вниз по ее бедру. — Знаешь, большинство людей просто убегают от меня, когда видят мою истинную природу.       — Я не большинство. И я не боюсь твоей сущности. Ты сделаешь со мной только то, что я тебе разрешу. Во всех остальных случаях я найду способ тебя остановить.       — Только то, что ты мне позволишь, да? — он шепчет, издавая короткий смешок и наклоняясь к ней ближе, так, что его дыхание щекочет ей губы. — И есть ли предел тому, что ты позволяешь мне делать, sonnenschein?       — Уже мечтаешь связать меня? — Глория улыбается, глядя на его самодовольное лицо. — Отхлестать ремнем? Жестко трахнуть в горло?       — Ну... — он усмехается, поглаживая ладонью ее поясницу. — Это некоторые из вещей, о которых я думал. Я могу придумать и другие идеи.       — Я и не сомневалась в твоих фантазиях.       Кениг смеется, уже не сдерживаясь, и она обхватывает ладонями его лицо, прерывая его поцелуем. Замечает, как мгновенно темнеют его глаза, когда их языки сплетаются, и слышит приглушенное шипение, когда прикусывает его губу, чувствуя уже такой знакомый пряный вкус его крови во рту.       — Ты монстр, Кениг. Но ты мой монстр. И я думаю, у меня тоже есть пару идей того, что бы я хотела с тобой сделать.       — Тогда я к твоим услугам, mein sonnenschein. А сейчас спи. Твоему телу нужно хорошо отдохнуть для меня.       Он притягивает ее голову обратно на свое плечо, и Глория не возражает. Она и правда устала. И расслабляться вот так в его объятиях не менее приятно, чем страстно с ним трахаться. Его руки так хорошо ощущаются на теле, когда удерживают так спокойно и защищающе. И ее сознание начинает уплывать. Успевает только услышать тихое:       — Du bist mein sonnenschein. Mein sonnenschein... Ich libe dich sehr (Ты мой лучик света. Солнышко моё... Я очень тебя люблю). — между легкими поцелуями.       И прошептать в ответ с закрытыми глазами:       — Мне точно пора учить немецкий... — прежде чем погрузиться во тьму.       — Я научу, mein sonnenschein.       Кениг вздыхает, целуя еще раз ее сладкие губы, прежде чем тоже заснуть. Он научит ее всему, чему она захочет. Потому что монстр нашел свою королеву. Единственную достойную его.