Мы - семья

Недавно я понял, что Джон не лучше меня, в то время как я не лучше Джона. Оба мы те еще маргинальные личности, по великому счастью или несчастью, не привлечённые к ответственности за содеянное, но отныне связанные посмертно. Джон не очень рад тому, что я иногда ночую с ним, но это только на словах. На деле же, когда он во сне прижимается ко мне всем телом, иногда бормоча что-то на неизведанном, когда завеса ночи срывает маску безразличия и ненависти, когда он плачет, трясясь всем телом от подавляемых долгие столетия эмоций, хватает меня за руки, но всегда боится попросить, ведь прекрасно понимает, что я останусь. Что я не брошу его, а ведь он меня бросал. И ему стыдно. Но с первыми же дребезжащими на восходе лучами маска снова натягивается на лицо, очки – на глаза, привычная саркастичная улыбка – на рот. И он снова прежний, такой же безжалостный и самовлюбленный, но от этого несоизмеримо несчастный. Он никогда не возьмет меня за руку на публике, не обратится ко мне, как к равному себе, в этом весь Джон. Мы вроде семья, но только дома. Под теплыми абажурами желтых лампочек в его кабинете. Он – гениальный, но поехавший ученый. Он – мальчик чье имя отец сделал ставкой. Он – монополист чей язык насилие и унижение. Он – мальчик потерявший сестру. Он – создатель самого опасного оружия – автоматонов. Он – недолюбленный ребенок чья маска сарказм. Он – Джон Дейви Харис. Человек именем которого названы проспекты в нашем городе. Я помогаю ему, потому что не могу иначе. Как в том романе про молодого волшебника, если жив один, значит мертв второй. Но мы не в серии из семи книг, мы как материя и антиматерия друг для друга. Если смерть настигает одного, это означает кончину второго. А ещё он левша. Заметил это недавно, до этого никогда не придавал значения. Простое наблюдение со стороны иногда бывает интереснее заумного диалога, ни в одном термине которого я не разбираюсь. Когда мы бываем в Схождении, он всегда до полночи засиживался в подвале рядом с порталом. Он любил мою реальность, а я – его. Я любил его. Этого невыносимого, самодовольного ученого, я любил его тело, его ум, его голос. Насмешки днем и слезы по ночам. Его шрамы, которые он так старательно скрывал за накрахмаленными рукавами белых халатов, а я старательно делал вид, что не замечал. Его веснушки, старательно замазанные тональником, его руки с красными следами от волос, когда он засыпал прямо в лаборатории за столом, положив на них голову. Я люблю наблюдать за ним. За тем, как он отдыхает развалившись на диване, нервно покусывая карандаш, подчеркивая какие-то мысли в книге либо что-то вычеркивая. Я часто варил кофе по вечерам и наблюдал за ним. За каждой эмоцией на лице будто белые субтитры на черном фоне. То, как он вскакивал, носился по комнате, стоял на голове, читал вверх ногами и постоянно что-то бормотал или выкрикивал. Молчал он только в двух случаях. В глубоком сне или полностью увлеченный пищей. Таких случаев было мало. Я наверное смогу сосчитать их по пальцам обеих рук. За год совместной жизни я как-то привык к своему новому очень необычному сожителю. Схождение было нашим тихим уголком, но бывали мы тут редко. Сейчас Джон в очередной раз занимался своими делами, а я не вникал. Мне написал Дилан: они с Ричардом и Солусом пригласили меня поехать с ними на выходные за город. Но как же я оставлю своего беспомощного ребенка одного. Он же банально забудет поесть, если не напомнить сто раз, позвать двести и в конце концов не поставить тарелку на рабочий стол на какую-нибудь важную бумажку. Тогда рыжее радио на ножках недовольно заверещит, может даже стукнет легонько, но после этого обязательно поест под пристальным взглядом, чтобы я ему не мешал. Нет! Совесть не позволит бросить его, оставить без внимания. У нас взаимное притяжение двух разнополюсных магнитов. Мы не могли существовать друг без друга и при этом грозили друг другу взаимным уничтожением. Он захлопнул книгу громко, казалось даже демонстративно. Неужели ему не понравилось, что я переписываюсь с друзьями. Конечно он мне ничего не скажет, но будет хранить в себе семя сомнения, пока их не накопится столько, что они мощной волной выльются в ночную истерику. Но я все равно не могу не любить его. Я быстро допил свой кофе и посмотрел на него вопросительно. Он молча стоял по ту сторону стола, сложив руки на груди в знак протеста, и прожигал во мне дыру. Наедине он не надевал очки, и его глаза поблескивали то ли от гнева, то ли от слез. Оставив телефон на столе, я подошел ближе. Он видимо не ожидал этого. Сначала отскочил от меня, а поняв своим подсознанием, что я не собираюсь ему вредить, вернулся. Иногда инстинкты срабатывают быстрее мозга. Такова наша природа. Он медленно и осторожно обнял меня, а я в ответ сжал белую ткань его домашней футболки на спине. Он жался ближе и уже через считанные секунды предпринял попытку поцелуя, но я накрыл его губы ладонью. Вы бы видели эти глаза полные возмущения. Я чмокнул его в щеку рядом с ухом и прошептал так как он любит. — Смой с лица штукатурку и приходи в спальню. Я резко отстранился, он закатил глаза. Теперь я понял откуда у Дилана эта особенность. Все-таки есть в них что-то незримо схожее. Одиночество ли? Не знаю.

***

Он сидел на кровати с влажными после душа волосами. Он не подозревал, или упорно делал вид, что не подозревал, что я замышляю. Честно признаюсь, такое мы делаем впервые. Я любовался им, как ангелом, падшим, ведь он сам себе бог, создатель живого или не до конца живого. Маленькие рыжие поцелуи солнца, теперь не спрятанные от посторонних глаз, притягивали меня. Я мечтал касаться их губами. А Джон, кажется, был не против, старательно подставляя щеки, и от этого в его глазах загорались искорки мимолетного счастья. Я любовался им, как драгоценной фарфоровой статуэткой, и мне казалось, что я схожу с ума, превращая Джона во что-то неживое, принадлежащее лишь мне и никому больше. Но мои грезы рассеивались так же быстро, как и появлялись, разбиваясь в прах об очередные остроумные высказывания и колкости. Джон резко отстранился, опрокинувшись на подушку, я же, наклонившись следом, хотел было его поцеловать, но он меня остановил. — А ты знаешь, что при поцелуе партнеры обмениваются около восьмидесяти миллионами бактерий? На секунду я попытался представить это число и поперхнулся собственной слюной. — Но ты не волнуйся, мы уже столько раз целовались, что нам это совершенно не страшно. — Зачем ты мне сказал об этом сейчас? — Я сел на кровати, стараясь не пересекаться с Джоном взглядами, я был не то чтобы в ужасе, скорее в шоке от количества нулей у этого числа. — Не, ну а что бы от этого изменилось? Ты бы перестал меня целовать? — Джон скрестил руки на груди. Я все же отвлекся от созерцания тяжелых черных портьер и заглянул прямо в глаза, медленно осознавая, что Джон опять надул меня, как резиновую куклу. Нашел оригинальный способ поскандалить, но ничего. — Не неси чуши, у тебя не получится меня разозлить! — Я нахально улыбнулся. На очень близком расстоянии смог различить кое-где лопнувшие капилляры. Красные ниточки сеткой заполнившие белки. Он отвернулся не в силах выдержать долгого зрительного контакта и сам расплылся в мягкой улыбке. Наконец, он снова обратил ко мне свои глаза и, доставая из-за головы руку, он начал играть моими волосами, то накручивая, то расплетая обратно и, видимо, нечаянно натянул слишком сильно. Я зашипел от неожиданности, и он тут же убрал руку. Все это время Джон до сих пор продолжал лежать, а не убегал куда-то по очень важным делам. Это меня удивляло и радовало. Он словно стал котом, а я его игрушкой. Непосредственно находящейся сейчас лицом к лицу, но, видимо, для него на слишком большом расстоянии. И в ту же секунду мимолетным движением он закидывает свои ноги мне на талию, притягивая ближе. От неожиданности я на миг теряю равновесие. — Ставлю все свое состояние во всех мирах, ты удивлен не меньше чем я. Поражает, как биологическая слабость порой порабощает величайшие умы, делая из них марионеток, которыми так легко, но скучно управлять. Я понимаю его намек прекрасно. Нужно быть критическим болваном, чтобы такое не почувствовать. Одновременно с этим меня накрывает какая-то гордость за то, что именно я довел его до такого состояния. — Но ты ведь понимаешь что хорошее нужно заслужить. — Он хищно улыбнулся и будто бы издевательски и над моим возбуждением тоже, вжался сильнее касаясь губами подбородка. Я бы смутился таких откровенных действий со стороны Джона, но ведь и в тихом омуте черти водятся, а ведь Джон совершенно не тихий. Я бы даже стал утверждать обратное, да только занят был совершенно другим. Удивительно, как моя когда-то ненависть к этому человеку под действием наших общих усилий стала чем-то вроде общей привязанности или может чего-то большего чем привязанность. Я не хотел задумываться об этом. Не желал, потому что проблемы с ответственностью в обществе безответственного, не меньше, не пройдут никогда. Видимо, сегодня мне придется удивиться и самому удивить ещё не раз. Джон кусался больно, а я, не привыкший видеть от него такого напора, поначалу даже слегка затормозил, передавая ведущие позиции ему, но довольно быстро пришел в себя. Я знал его слабое место, то, чего он очень стеснялся, стараясь забыть, как страшный сон. О чём поведал мне в одну из наших бессонных ночей. Он презирал те отношения, что сложились у него с Молли, то какой никчемной и доверчивой она была, как была готова выполнить все его прихоти, при этом считая себя избранной. Возможно, он бы так и остался в моих глазах тем сухарем, которым был раньше, но наше тесное взаимодействие сильно влияет друг на друга, и мы меняемся. Джон чуть меньше, я чуть больше. Я жаждал экспериментов. Зайти за черту невозврата в один час перевернув все с ног на голову. И я ее пересек. Добравшись до его члена, я облизнул головку, не решаясь переходить дальше. Ведь я не мог знать точно все ли идет правильно. Ответом мне послужил сдавленный вздох и едва слышный тихий скулеж. Он подался вперед желая создать такое нужное трение, но я немного тормозил, начиная медленно двигаться вниз-вверх, то вбирая, то выпуская член из влажного теплого плена. Я взглянул вверх – Джон кусал руку, чтобы не сорваться на громкие стоны. Спустя время я понял, как нужно двигаться, чтобы при этом еще и успевать дышать, я дразнил его медленными поступательными движениями и при любой попытке Джона нарастить темп или взять контроль, чуть надавливал на орган зубами. Так я вновь вёл в своем темпе, пока наконец не привык. Я ускорился, вбирая всё глубже и срывая с тонких губ наконец неприкрытые ничем стоны удовольствия. Я был удивлен с того, насколько быстро я освоился в этом деле. Внезапно сорвавшееся с губ Джона мягкое, на выдохе «Ло…» окончательно сорвало мне крышу. Я постарался ускориться до предела своих возможностей, пока мой ангел захлебывался вздохами. Его пальцы перебирали мои волосы и иногда сжимали пряди. От неожиданности простонал уже я, вибрация прошлась по члену и Джон задохнулся в очередном стоне. Почти доведя его до пика, я остановился. Джон всхлипнул. В уголках глаз собрались слезы. — Ну ты и… Я приблизился затыкая предстоящую гневную тираду поцелуем. Теперь Джон целовался мокро и отчаянно, желая вложить в поцелуй как можно больше того, что обычно открывал мне в темноте. Светильники над кроватью придавали глазам Джона особый шарм. Они горели свободой, именно той свободой, которой у него никогда не было, свободой от всех тяжелых мыслей, способностью жить в моменте. Джон отстранился первым, стараясь восстановить дыхание. На губах вновь расцвела недобрая улыбка, как я уже знал ни к чему хорошему она не приводит. — Симпапусик, — он поглаживал мою щеку своей ладонью. — А давай ты свяжешь мне руки, чтобы у меня даже соблазна не было в какой-то момент перехватить инициативу, как тебе такая идея? Он хихикнул скользнул по моему корпусу вниз сжимая моё бедро, вытянул ремень из шлевок шорт. Я был не против, хотя мое особое согласие или несогласие тут не требовалось. После того Джон вернул мне ремень, складывая руки крестом. Я боялся что мог слишком сильно затянуть, трижды расспросив его об этом. Джон кусал губы. Если честно, я только сейчас начал представлять какой дискомфорт приносит ремень если использовать его так, а не по назначению. И… я вновь залюбовался. Джон запыхавшийся, как после долгой пробежки, румяный от перевозбуждения с привязанными руками, горящими глазами и прилипшими от жары на лоб прядью волос. Расскажи мне кто об этом ещё пару дней назад, я бы не за что не поверил. Я быстро сбегал до своей комнаты, и, порывшись в ящике со всяким хламом, нашел смазку и резинки. Отметив про себя, что надо будет потом тут разобраться, вернулся в хозяйскую спальню. Я оторвал два квадратика от темно синей ленты, на что Джон на меня недоверчиво покосился. Что то вроде «Ты переоцениваешь мои силы». — Салфеток нет. У меня они закончились, но я помню что ты ненавидишь пачкаться. — Пояснил я. Он кивнул и продолжил ждать, пока я разденусь и помогу ему надеть защиту. Я не был мастером растяжки, но старался ориентироваться на то, что слетало с губ моего ангела. Нечаянно я мог сделать больно, слишком резко входя или надавливая, но я сразу же извинялся. Джон расслабился настолько, что вновь казалось был готов начать болтать о своей любимой теории об ОМП, но я не дал ему этого шанса, вытащив пальцы. Джон недовольно выдохнул и кажется закатил глаза, этого я не видел, а только предполагал. Я наклонился ближе к Джону, чтобы установить зрительный контакт, приподнял его бедра и вошел плавно, но до конца. Он вспыхнул алым. — Теперь я знаю что тебя смущает. — Я вновь наклонился к уху, шепча. Стенки плотно сжимались вокруг, и я чувствовал невероятное удовлетворение только от той мысли, что это действительно происходит со мной. Джон то и дело забывая о ремне пытался высвободить руки из пут, мне было жаль понимать, что он так и не обнял меня ни разу за эту ночь. Начинаю двигаться аккуратно, стараясь держать в памяти тот факт, что передо мной живой человек, а не безвольная кукла, которая ничего не чувствует. Джон стонет и выгибается, когда я попадаю по простате. Стараюсь не сорваться, и Джон видит это. — Не останавливайся. — Произносит сквозь стоны, и я ускоряюсь до умеренного. Я выпадаю из этого мира. Меня будто уже нет здесь. Вокруг себя я замечаю желтые частицы, и Джон мне улыбается. — Ты только не смей телепортироваться. — А я и не собирался. Усмехаюсь. Снова целую и чуть ускоряюсь, и только через несколько секунд после оргазма понимаю что сжал кожу на боках слишком сильно, оставив глубокие ранки от ногтей и красные пятна, которые скорее всего останутся синяками Я выхожу, завязываю использованную резинку на узел и кидаю в урну под рабочим столом. Джон тяжело дышит. Я спешно развязываю его руки и замечаю на них покрасневшую стертую кожу в местах, где прилегал ремень. Я вновь извиняюсь, а он только сново жадно впивается в мои губы, после повторяя мои махинации, но уже со своим презервативом. И вот мы наконец-то можем вдоволь наобниматься. Я знаю, что это ненадолго. Но знаю, что он всегда вернется. Ведь мы –семья.