В вопросах физиологии

Призмо оказывается очень хорош в человекоподражательстве. Он пьёт кофе с утра и жалуется на пробки, он обсуждает погоду и новый фильм в кинотеатре. Он зажимает Скарабея при каждом удобном случае просто чтобы поцеловать. В лоб, щеки, шею, нос — всё, что оказывается не закрыто одеждой. В губы. Этот элемент человеческих брачных танцев со стороны выглядит мерзко — пародия на половой акт во рту. Скарабею не нравится всё, напоминающее пенетрацию, поэтому он отворачивается, когда видит это в кино, и пролистывает абзацы с описаниями секса в книгах. Но когда Призмо, прижавшись лбом ко лбу, бормочет: «чувак, а можно я—», он не находит в себе сил сопротивляться. В первое мгновение это страшно. Скарабей зажмуривается, когда его лица касается чужое дыхание, и непроизвольно сжимает губы. Его оболочка похожа на человеческую только снаружи и он не знает, что делать, когда Призмо полезет языком ему в рот. Но наступает второе мгновение, и тот мягко утыкается ему губами в губы. А потом всё заканчивается. Когда Скарабей открывает глаза, Призмо ошалело пялится на него. Он наверняка делал это тысячу и один раз, но у него хватает наглости выглядеть смущённо. Призмо краснеет и облизывает губы. Какое бесстыдство. Его хочется сожрать, хочется стереть с лица это фальшивое выражение нежности. Скарабей шипит: «Даже не думай запихивать в меня свой язык», — и прижимает его обратно к своему лицу. *** Скарабею хочется, чтобы у Призмо и между ног был такой же широкий и короткий человеческий язык. Мысль будит его душной майской ночью, с воскресенья на понедельник. Если открыть глаза, то видно потолок, по которому ползут полосы света. Если закрыть — можно провалиться обратно, туда, где Призмо прижимается ему между ног, и на вкус это как поцелуй. Скарабей медленно моргает, пока картинки не смешиваются в одну. Какая глупость. У Призмо только один язык — во рту, да и зачем, к тому же, ему пытаться целовать его между ног. Скарабей продолжает думать о бессмысленности этой ситуации, но в этот раз никакие рациональные доводы не могут избавить его от жара в паху. В комнате душно. Вместе со всем живым весной просыпается его либидо и желание размножаться. Какая же это глупость, глупость, глупость! Скарабей вертится на кровати, но облегчение не приходит. Секс — это больно. С содроганием он думает о том, что скоро его защитные механизмы отключатся от возбуждения и уже ничего не сможет уберечь его от этой боли. Это случится скоро, очень скоро. Может быть, уже сегодня утром Скарабей проснётся бездумным течным животным. Как унизительно. Мысли начинают путаться и уходить не в том направлении. Может быть, думает он против собственной воли, в этот раз всё будет не так плохо. Если Призмо будет целовать его лицо, если он скажет, что Скарабей молодец и всё сделал правильно, это будет выносимо. Призмо идиот, но он не будет мучать его дольше необходимого. Это можно вытерпеть. Это было бы хорошо. Это лучшее, что он может получить. Скарабей садится на постели. Клубок мыслей делает ещё один поворот в неизвестном направлении. Нужно обговорить всё с Призмо, пока он ещё в состоянии это сделать. Он прямо здесь, лежит рядом в трусах и маске для сна. Свет из окна скользит Скарабею по лицу, слепя правый глаз. — Призмо, — зовёт он, задирая маску ему на лоб. — Призмо! Тот мычит что-то нечленораздельное и пытается отвернуться. Скарабей встряхивает его за плечи, заставляя проснуться. — Чувак, ты чего, — спросонья голос у него глухой и скрипучий. — Нам нужно поговорить, — отвечает Скарабей торопливо, — это очень важно. От страха сводит скулы, ведь этот дурак никогда не может сделать, что сказано. Не дожидаясь ответа, Скарабей продолжает: — Если- Когда мы займёмся сексом, ты должен меня поцеловать. Хотя бы один раз. И сказать что-нибудь хорошее. Ты понял? Призмо глупо моргает, а потом его рот растягивается в улыбке: — Ты потрахаться хочешь? Скарабей чувствует, как на его талию ложится рука. Конечно же, он всё прослушал. — Призмо, — шипит он раздражённо, — хватит валять дурака, это очень важно. Тот молчит ещё пару секунд, спросонья пытаясь осознать, чего от него хотят. — Я, конечно, понимаю, что ты обо мне невысокого мнения, но чтобы забыть о том, что во время секса люди целуются- — Не во время, а после, — Скарабей мотает головой, — иначе это растянет процесс. Как же сложно с этим идиотом. — А я, может, и не против растянуть процесс, — Призмо улыбается, и Скарабей с ужасом понимает, что тот пытается выглядеть соблазнительно. Вот же гад. — Я надеялся, что ты не будешь пытаться умножить мои страдания, — отвечает он сухо. Призмо отдергивает от него руку, улыбка застывает на его лице как пластик, расплавленный наполовину: — В смысле? Может быть, он и правда девственник. Двухмерное существование не располагает к совокуплению, думает Скарабей. Возможно, он никогда и не заходил дальше держания за руки и поцелуев в щеку. Поэтому Призмо никогда не пытался ничего с ним сделать? Даже при том, что они живут вместе, спят в одной постели, и Призмо каждое утро видит его нагую человеческую оболочку. Это многое бы объясняло. — Это больно, — объясняет Скарабей терпеливо, словно ребёнку, — очень больно. Призмо продолжает таращиться на него, беззвучно открыв рот. — Чувак, ты- в смысле, это ведь необязательно- я не- мы не- мы можем этим не заниматься, если ты не хочешь, чел, — бормочет он наконец. — Даже если у меня член встаёт когда мы целуемся, ты не обязан с этим ничего делать, — его лицо меняет оттенок от смущения, — я это не специально, честное слово. Скарабей раздражен — нет, просто в ярости от того, как с этим идиотом сложно договориться. Но какая-то его часть способна думать только о том, как мило Призмо выглядит с растрёпанными волосами и раскрасневшимся лицом. Кажется, весенний воздух и впрямь так дурно на него влияет. — Не всё а этом мире крутится вокруг тебя, — говорит он наконец, — если бы я мог не заниматься сексом, я бы этого не делал. В комнату задувает порыв ветра и приносит с собой щебет птиц. Весна. Скоро начнет светать, но сейчас — самый тёмный час. Призмо тихо выдыхает в пустоту. — Как ты вообще живёшь-то, а? — глухо спрашивает он. — Нормально я живу, — отвечает Скарабей, — не всё с этом мире существует ради удовольствия, знаешь ли. У Призмо есть ужасная привычка переворачивать всё с ног на голову. Скарабей отворачивает лицо и смотрит на стену. Он не страдает. Просто ему всегда приходится идти на компромиссы: компания с высокой зарплатой, но ужасным начальством, нелюбимая работа, которая помогает оплачивать твои хобби. Ложка дёгтя в бочке мёда, но такова взрослая жизнь. Скарабей не успевает додумать эту мысль, когда Призмо поднимается и прижимает его к себе. Так вкусно пахнет. Скарабей уже не помнит, что он хотел сказать, вместо этого прижимаясь лицом к его шее и наваливаясь всем весом. — Чувак, ты тяжёлый, — сипит Призмо, — я вообще-то пытаюсь тебя поддержать. Скарабей в ответ прижимается сильнее, заставляя его упасть обратно на кровать. Призмо издаёт сдавленный звук, но не выпускает его из рук. — Не нужно меня поддерживать, — слышит он у себя над ухом, — у меня всё в порядке. Скарабей рвано выдыхает и прижимается к открытой шее ртом, вылизывая. Солëно. — Просто не засовывай в меня ничего больше необходимого, всё остальное мне нравится, — он впивается короткими ногтями в бёдра, — очень нравится. Призмо под ним ëрзает и часто дышит. — Я могу тебе отсосать, — тихо стонет он, — или отлизать или что у тебя там между ног. У Скарабея между ног мокро и липко, а внутри набух уд, готовый вылезти наружу. Кажется, идиотские идеи распространяются воздушно-капельным путём. — Это противоестественно, — отвечает он, — рот не для этого нужен. — А мы никому не расскажем что используем его не по назначению, — хихикает Призмо, и Скарабей в ярости поднимается, чтобы отчитать его, глядя в глаза. Какая разница, если никто не узнает. Если сказано «нельзя» — значит нельзя, ни под каким предлогом. Именно из-за такого халатного отношения к вещам у него вечно проблемы. Но когда Скарабей смотрит на него, все слова словно вылетают из головы. Призмо глядит на него снизу вверх широко раскрытыми глазами, взмокший от духоты и возбуждения. К его лбу прилипла прядь волос, и Скарабей бездумно тянется убрать её. Как-то незаметно лицо Призмо оказывается у него в ладонях. — Чувак, ну давай, — тянет он ласково, — я знаю, что ты этого хочешь. Скарабей сглатывает и зажмуривает глаза. — Как я пойму, когда остановиться? — спрашивает он едва слышно, — как избавиться от возбуждения если тебе не больно? Призмо смеётся, и он открывает глаза обратно: — Ну, обычно тебе просто нужно кончить, чел. — А если этого будет недостаточно? — Тогда мне придётся вылизать тебя ещё раз. — А если- — Я подарю тебе вибратор и дрочи сколько хочешь. Призмо смеётся и его лицо дрожит у Скарабея в руках. Его легкомысленная посредственность заставляет всё выглядеть таким простым. В комнате душно, и Скарабей чувствует себя таким уставшим. Он устал ждать, устал отказывать себе во всём. Разве вся эта усердная работа не даёт ему право хотя бы на что-то хорошее, без всяких «но» и текста в углу мелким шрифтом? — Призмо, — останавливает он его, — ты можешь сделать это сейчас? — Ась? — тот перестаёт смеяться, пытаясь вспомнить, на чем они остановились. Скарабей опускает голову ниже, почти касаясь носом его лица. Призмо нервно сглатывает и усердно старается не смотреть на его губы. — Вылижи меня. Прямо сейчас, — говорит Скарабей, его глаза сверкают в темноте. Прежде, чем Призмо успевает ответить, он припечатывает его к кровати собственным телом. Грубый и страстный, Скарабей теряется, когда дело доходит до поцелуев. Для тела, которое не приспособлено для любви, даже самая маленькая нежность всегда будто в первый раз. Он скулит и отворачивает лицо, но тянется вслед за Призмо, когда он пытается отстраниться. Тот снова хихикает и пытается расцеловать всё, до чего может дотянуться: ладони, шею, линию челюсти и скулы, виски, снова ладони и губы, губы, губы. Когда он наконец-то зажимает Скарабея в углу между стеной и кроватью, тот висит на нём всеми четырьмя конечностями и судорожно глотает ртом воздух. — Попался, — шепчет Призмо и целует его снова, и на этот раз Скарабей не убегает. Он останавливается только когда между их бёдрами протискивается что-то живое и склизкое. Призмо вздрагивает и приподнимается, чтобы рассмотреть получше. Между ног Скарабея, словно кровоточащая рана — его пульсирующий, мокрый уд. На этом бледном, искусственном теле он выглядит почти гротескно. Призмо разглядывает его в замешательстве и бормочет: «Классный член, чувак». Он протягивает ладонь и орган обвивается вокруг неё в поисках облегчения. Тело, настоящее тело Скарабея такое же, как и он сам — опасное на первый взгляд, оно оказывается ласковым и уязвимым при касании. Призмо трогает его с нежностью, массируя между пальцами головку, и Скарабей извивается на постели, перевозбужденный. По потолку ползут полосы света, и где-то внизу Призмо берёт в рот его член. «Как жарко» — думает Скарабей, и ему хочется, хочется чего-то, хочется, чтобы пошёл дождь, хочется, чтобы Призмо прижался лицом ему между ног, хочется, чтобы это всё кончилось и ему больше ничего не хотелось. Уд — толстый, с крючьями по бокам — льнëт своей искорëженной формой к каждому прикосновению. Его невозможно вместить в рот, и скоро Призмо бросает эту идею. Он заменяет рот рукой и двигается ниже, целует основание члена, бедра. Скарабей чувствует дыхание у себя ног и внезапно приходит в ужас. Он в опасности и он не знает, что с этой опасностью делать, потому что впервые его не рвут, не кусают и не пытаются разодрать на части. Это — его единственное уязвимое место, и Призмо это наверняка понял, он этим воспользуется. Что-то горячее скапливается у него в паху и на кончике члена, и Скарабей чувствует себя на грани. Хочется вцепиться во что-нибудь, но нельзя — потом самому же придется штукатурить стену и зашивать матрас. В отчаянии Скарабей зовет его по имени — слишком тихо, но Призмо всё равно слышит. Он приподнимается на локтях и кладёт вторую руку ему на живот, поглаживая. Прежде, чем Призмо успевает что-то спросить, Скарабей сжимает его руку в своей. — Чувак, всë хорошо, я рядом, — говорит он, улыбаясь, успокаивая. Опять всë не так понял. — Сделаешь больно — сломаю, — шипит Скарабей в ответ и стискивает руку сильнее. Хочется, чтобы Призмо опять к нему прикоснулся. — Хорошо-хорошо, я осторожно, — отвечает он и кладет руку Скарабея себе на голову, — так удобнее. Скарабей держит Призмо за волосы, и тот глядит на него из-под влажных ресниц — припухшие тёмные губы, румянец на всем лице. Он сдерживает слово и действительно делает всё осторожно. Вылизывает везде, но не там, где этого хочется больше всего. Скарабей ерзает, стонет и в конце-концов просто вжимает его между ног. На секунду мир выключается. Скарабей обнаруживает себя со стиснутыми бедрами, звоном в ушах от собственного голоса и жаром, выплеснувшимся на живот. На какое-то время он снова чувствует себя вменяемым, но Призмо продолжает прижиматься к нему открытым ртом и, кажется, стонет. Скарабей с ужасом понимает, что хочет ещё. Это не похоже на поцелуй. У него между ног — жидкий жар, рана, единственное уязвимое место, и Призмо льнет к нему чем-то таким же горячим и беззащитным. На это короткое мгновение они вдруг оказываются очень близки, и Скарабей больше не думает о том, что его тело для такого не создано или о том, что это неправильно. Призмо проникает внутрь языком, но язык этот — короткий и маленький, он только дразнит и не приносит облегчения. Скарабей пытается прижать его сильнее и думает — а может, и говорит вслух — что хочет, хочет его внутри, хочет быть оплодотворенным, хочет ещё, ну пожалуйста, Призмо, сделай хоть что-нибудь, я умоляю. Скарабей чувствует, что сейчас может сказать ему что угодно и тот не посмеет использовать это против него. Все заканчивается слишком быстро. Пока Призмо вытирает мокрое лицо уголком одеяла, он лежит на спине, пытаясь прийти в себя. Желание, притупившееся после второго оргазма, все еще здесь, но Скарабей чувствует себя слишком уставшим, чтобы продолжить. За окном шумит дождь. В комнате холодно. — Иди сюда, — Призмо стирает с его живота сперму какой-то тряпочкой, и кидает её на пол. — Все равно я их уже испачкал, — отвечает он на вопросительный взгляд. Мысли текут медленно, и Скарабей не может понять, что и чем он там испачкал. Он прижимается к Призмо и закидывает за него ногу. — Чувак, ты как? — спрашивает тот, разглядывая его лицо. Усталость накатывает на Скарабея и он понимает, как мало спал в последнее время. Он прячет лицо в изгиб шеи Призмо и говорит сорванным голосом: — Завтра с утра позвонишь моему менеджеру и скажешь, что я беру больничный на неделю. Он в телефонной книжке под буквой «М», имя и фамилия подписаны снизу. Понял? И своим тоже позвони, скажи, что раньше четверга не выйдешь. Призмо лежит тихо с минуту и его мягкое голое тело греет Скарабея. — Значит, тебе типа понравилось? — спрашивает он наконец неуверенно, так, словно у кого-то вроде Призмо могут быть сомнения на этот счет. Скарабей отвечает ему на ухо, хриплым, довольным голосом: — Да. Очень. — Круто. Классно. Зачёт. Просто отпад, — хихикает Призмо, наконец расслабляясь, а потом вдруг целует его в лоб. — Спокойной ночи, — бормочет он, но Скарабей уже не отвечает, уснувший. До утра остаётся несколько часов.