LOVEi(ea)t

Сюрп-сюрп-сюрп…

Бесит, бесит, бесит!

      Чашка с невидимым содержимым отлетает в стену от несдержанного удара и разбивается вдребезги. Маленькие осколки со звоном падают на прогнивший паркет, будто начинают отсчёт до взрыва. У полусгнившей челюсти соседа замирает его же теперь пустое копыто, как и всё остальное в помещении. Затхлая столовая была наполовину освещена редкими свечами, расположенными на погнутых подсвечниках: огонь на них колыхался от малейшего сквозняка из-за дыр в окнах, но в этот момент даже он словно застыл в ужасе. Голова Таксидерми поворачивается в мою сторону с тихими щелчками и через мгновение тёмная бездна пустых глазниц упирается в меня. Бант на шее внезапно кажется удушающей петлёй. Я бы его снял, да только моя башка-мешок тут же отвалится!       Хочется что-то сказать, но рот сам по себе зашивается под немигающим взглядом страшной оленьей морды. Её пасть медленно-медленно раскрывается, миллиметр за миллиметром, в гробовой тишине столовой прекрасно слышно, как рвутся гнилые швы и какие-то омерзительно влажные звуки. Я не хочу знать откуда они исходят. Почти съеденные личинками мозги что-то да ещё думают, вот только в совсем неподходящие моменты.       Ради Бога, я не хотел представлять!       Пожалев о своих капризах уже сотый раз, я чувствую, как бегут где-то по давно мёртвому телу мурашки, а в разваливающейся голове звенит до крови в ушах, если бы они у меня были.       Внезапно всё прекращается. Оленья голова поворачивается обратно с резким хрустом.       — Ленор, милая, налей мне ещё чаю, пожалуйста.       До ужаса нормально-человечный голос Таксидерми не выражает ничего, кроме равнодушия. Волны облегчения пронизывают всю напрягшуюся тушку и я с некоторой опаской отворачиваюсь от соседа, хватаясь пальцами за смехотворно маленькую чашечку. Жалкие попытки спрятать собственное возбуждение и тревогу были абсолютно бесполезны — я знал, ведь каждый присутствующий на этом очередном чаепитии тоже знали всё. Но отчаянное желание ощутить хоть какую-то безопасность превышало любой здравый смысл.       — Конечно, мистер Таксидерми!       Я смотрю, как тонкие хрупкие пальцы Ленор хватаются за старый чайник, кое-как покрашенный в кислотно-розовый цвет, и наклоняют его над новой чашкой. Из носика посуды ничего не льётся, но через пару секунд чайник ставят обратно, а пустую чашку протягивают в копыта. Олень в смокинге вежливо склоняет свою голову с огромными рогами и сухо благодарит. Чаепитие продолжается, как будто ничего не произошло. Растерянность.       Я обвожу взглядом слабо освещённый зал, вглядываясь в блаженные лица друзей, пока не останавливаюсь на одном ещё сохранившем человеческий вид лице.       Ленор щебечет что-то о недавних похоронах какой-то очередной старухи с Невермора, эмоционально жестикулируя. Её изящные бледные руки вздымаются вверх, из-за чего длинные рукава платья сползают к локтям и оголяют ещё больше кожи. Я невольно засматриваюсь, уже привычно ощущая трепет бабочек в животе — уж не знаю живы ли они ещё там — и странно быстро расслабляясь. Моя прекрасная Ленор улыбается, обнажая все кривые и в некоторых местах отсутствующие зубы, смеётся с какими-то придушенными хрипами и мне хорошо. Она похожа на прекрасного Ангела, решившего спуститься на грешную землю и оплакать своими кровавыми слезами, чтобы чистейшие красные капли смыли ту раковую опухоль, зовущуюся человечеством. Я, конечно, не знаток библии и всей истории создания Вселенной за неделю, но что-то да знал из историй моей уже давно почившей матери. И про грязных, мерзких мужчин я наслушался до уровня знаний Папы Римского. А кто во всём виноват, если не мужчина? Вот поэтому и люди все должны подохнуть. По крайней мере, так учила меня моя уважаемая и горячо нелюбимая мама.       В любом случае, Ленор восхитительно выглядит. Особенно в этом новом платье! Оно такое же чёрное, как прошлое и позапрошлое, да и дырки на ней не поменялись, но я-то вижу. У него торчат нитки и, у меня прихватило сердце, оно намного короче. Я теперь вижу носки её туфель! Какая вульгарность. Но это так волнующе, что я не в силах перестать наслаждаться. Может, если бы, мне только разрешили и я мог…​​       Бам!       Чашка опустилась на хлипкое дубовое покрытие с почти обиженным стуком. На мгновение я даже не заметил, что стол чаепития снова погрузился в тишину, однако красноречивые косые взгляды в мою сторону быстро спустили с небес на землю. С глухим «ой!» я подскочил на стуле. Моя любимая смотрела на с другой стороны стола и я увидел эту чашкину обиду — сведённые к переносице пшеничные брови, выпяченная нижняя губа и сморщившийся утиный носик. Грудь тут же укололо острым чувством вины и горечь осела сначала на нёбе, а после поползла по всем сосудам.       — Прости меня, моя Ленор…       Не знаю за что прошу прощения, но смотреть на такое печальное зрелище на самом любимом лице было невыносимо. Раскосые глаза Ангела опасно блестят.       — Мистер Гош, я допустила тебя к чаепитию и зачем? Чтобы ты разбивал мои чашки, не пил мой чай, да ещё и игнорировал меня?       Стыд охватывает меня всего целиком так, что опустить в вине голову оказывается недостаточным. Порываюсь вскочить, кинуться возлюбленной в ноги и молить прощения, однако мне не дают возможности даже вдохнуть в жалкой попытке оправдаться.       — Я думала, мы договорились!       Мой рот лишь бессмысленно открывается и закрывается, не издавая ни звука. Дрожащий визгливый голос Ленор рвёт моё любящее сердце на части, так, что я не сдерживаюсь и хватаюсь за нежные пальцы. Моя муза замирает на месте с невысказанным. Где-то слева от её локтя мелькает исшитая башка тряпичной куклы и слышится гадкое хихиканье, но я сосредотачиваюсь на бледном лице перед собой.       — Моя любовь! Мне очень жаль, я не хотел, поверь в искренность моих слов! Просто меня так потрясло твоё приглашение спустя столько лет отказов, что у меня помутнение началось, похоже.       «У тебя помутнение по жизни» — гнусавый голосок Рагамаффина бьёт почти как молоток по ушам, но я стоически игнорирую. Ленор подозрительно щурится.       Я с крупной дрожью тяну ладошку к своему лицу, желая оставить на острых костяшках поцелуй извинения, но рука вырывается из моей с тихим вздохом отвращения. Не страшно.       — Ты сама помнишь, нервы у меня ни к черту. Я подарю тебе новую чашечку, только не злись! И чай я весь твой выхлебну, — если бы он был только… Что-то в горле и правда пересохло. — А за невнимательность мою, прошу, прости грешного. Задумался о тебе, моей красавице, загляделся, не заметил!       Я с надеждой утыкаюсь своими пуговицами в глаза напротив. Ленор дуется, это видно, но и глаза начинают суетиться от раздумий. Она что-то мычит и медленно садится обратно на стул. Я повторяю за ней.       — Мистер Гош, я очень оскорблена. Но ты так раскаиваешься… Я приму твои извинения, если ты съешь мой десерт! Я ещё никому не давала его попробовать, ты будешь первым.       Её слова как молитва. Первым у Ленор? Первее даже её маленького уродца? Кажется, я перестал дышать. На слова не хватает воздуха и смелости, так что быстрые кивки вполне удовлетворяют как ответ. Ленор с кривой ухмылкой ныряет под стол и начинает там копошиться. Странно, но у меня засосало под ложечкой… От предвкушения, точно!       — А что за десерт, любимая? Ленор с шумом выныривает из-под стола и громко ставит в его центр ржавый поднос с такой же крышкой сверху.       — Особенный, Мистер Гош, особенный!       Её потрескавшиеся губы растягиваются в шкодливой улыбке и я таю на месте, мгновенно забывая все подозрения и странные чувства. Моя милая Ленор приготовила только для меня чудесный десерт, а я еще и смею предполагать подлости? Я восхищённо вздыхаю и хлопаю в ладоши. Ох, моя Муза, если бы ты только могла чувствовать, что чувствуя я!       Ленор так резво вскакивает, что я и понять ничего особо не успеваю, как она уже оказывается рядышком.       — Сними свой уродливый мешок, мистер Гош. А то как же ты будешь есть? — со смешком стучит мне по голове. Мне повторять дважды не надо, особенно Ленор. Поэтому пальцы в перчатках тут же устремляются к туго затянутому банту на шее и развязывают его. Честно, не люблю это делать. Слишком много мороки после, но раз уж такой случай…       Видавший виды атласный бант валится где-то под стол, а мешок на голове раскрывается и я досадно чувствую, как из него что-то потекло на костюм. Однако последовавший коллективный вздох отвращения за обеденным столом льстит. Рагамаффин с особенно громкими восклицаниями зажимает кукольный нос, а Ленор передо мной лишь любопытно моргает. Снять мешок полностью получается с трудом: кое-где грубая ткань снялась вместе со скальпом, а где-то и вовсе с мясом. В конечном итоге, затхлый мешок оказался кинут на стол, весь покрытый слоем сгнившего эпидермиса и танцующими на нём личинками. Кажется, хамоватая кукла согнулась в спазмах где-то под столом.       — Ха! Мистер Гош, а ты симпатяга!       Ленор смотрит на меня со смесью восхищения и отвращения, но ни капли лжи в её глазах. О мой Бог. Моё мёртвое сердце взрывается фейерверком чувств внутри. Любовь всей моей жизни считает меня красивым! Если бы я только знал, то давно ходил без мешка. Может, теперь она согласится на свидание со мной? Мои глаза почти осязаемо принимают форму сердец, а копчик сам трансформируется в собачий хвост, дрыгающийся в приступе эпилепсии.       — Какая мерзость, — писклявый возглас Рагамаффина хлёсткой пощечиной возвращает меня на землю и я поджимаю губы. Руки так и чешутся отправить в его сторону эти уродливые чашки, но Ленор смотрит на меня, не отрывая взгляда. Её тонкие пальцы аккуратно отстукивают какой-то ритм по алюминиевой крышке подноса, намекая.       Она пододвигает посуду почти к краю стола, продолжая неестественно улыбаться. Будь у меня еще уцелевшие губы, то я бы тоже улыбнулся, но остаётся только красоваться перед ней голой челюстью. Придерживая пальцами одной руки сам поднос, второй я с трепетом хватаюсь за ржавую ручку и тяну вверх.       Резкий смрад бьёт в нос так интенсивно, что я закашливаюсь, видя тёмные круги перед глазами. Что за чёрт? Одновременно рядом Ленор разражается громким лающим смехом одновременно с другими за столом.       — Приятного аппетита, Мистер Гош! — с криком мой Ангел выбивает из моих рук крышку, отчего та отлетает в сторону, открывая содержимое. Похоже, не просто так она с таким восторгом рассказывала про умершую старуху…       Седая и местами плешивая башка несчастной миссис Рэт чуть косит в сторону из-за неровно отрубленных шейных позвонков, но в принципе лежит сносно. Старушкины глазки были в ужасе раскрыты, хотя самих глазных яблок не было, но морщинистый рот криво зашит какой-то проволокой от уха до уха — похоже, повар пытался просунуть ей в пасть яблоко словно свинье, но дряхлая кожа разрывалась под прикосновениями сама собой. При всех недостатках блюдо выглядело, на мой скромный вкус, приемлемо. Даже украшена гарниром из кишок, наверное, грызуна, уж больно маленькие они… Вопреки моим мыслям, нарастающее жжение медленно поднимается по пищеводу, грозясь вытолкнуть наружу все мои печали и разочарования.       Я поднимаю взгляд полный щеначьей жалости в надежде вызвать её в сердце своей возлюбленной, но Ленор отвечает мне тем же: её близкое к плаксивому лицо украшает воистину злодейская ухмылка.       — Мистер Гош, ты же не разобьёшь мне сердце? Ох.       С трудом сглатываю вязкую слюну и подступившую желчь, отправляю обратно в глубины своей души сомнения и проблески аморальных мыслей (как может моя Ленор желать мне плохого?). Бездонные глаза старухи всё ещё сверлят меня, когда я поворачиваюсь обратно, но…       Блюдо на подносе — символ любви моей Ленор, её нежности и благосклонности. Моя милая девочка своими нежными руками осквернила чужую могилу, надругалась над телом умершей женщины, приготовила мне десерт от чистой души — как это восхитительно! Мои пальцы сами хватаются за любезно предложенные приборы, сами всаживают алюминиевый нож в череп бабки и раскрывают его, как подарочную коробку. Вилка с такой лёгкостью, словно в пудинг, протыкает сгнивающие мозги, что меня мутит. Смрад окутывает меня целиком, въедается под кожу и царапает горло, но нанизанное кровавое суфле источает ауру искренней любви, которую ни один Шекспир и ему подобные описать не в силах.       Челюсти смыкаются.       …И пусть восходит к Богу воскресный хор средь тишины — от мертвой прочь тревогу. Предстала милая Ленор — с Надеждой за спиной…       Я замечаю отблеск падающей звезды в разбитом фарфоре, слышу сладкий смех моей Души и ощущаю странно знакомую боль в затылке. Как вкусно.       В пустой глазнице миссис Рэт разливается знакомая мне кровавая река.