А если я с тобой

      Сбегает.       Вскочив и чуть не опрокинув стул, дергает мою руку, сбрасывая со своей шеи. Давит на меня диким взглядом темно-серых глазищ, откровенно задыхается, но ни слова, как губами ни шлепает, произнести не может. В итоге молча, встряхнув каштановой копной, проносится мимо.       Бам!       Дверь с грохотом захлопывается.       От силы удара в шкафу у Складчикова дзынькают банки с прополисом.       Песня кончается, и круговая стрелка на экране предлагает проиграть запись заново, но я блокирую телефон.       А Пряника задело.       Где-то в гнилой душонке осталось живое место, способное на психоз.       Давно я не думал об этом.       Потому что самому вспоминать и копаться тошно. Но то, что тошно и Прянику, перекрывает все за и против и наконец во мне откликается чем-то настоящим, краше даже утреннего секса. Злорадство такое сладкое на вкус, что усмешка с губ не сползает.       Так вот что он чувствовал? Вот в чем кайф находил?       Вот она, оказывается, золотая жила.       Не трогайте Пряню, Пряню душит собственный провал.       Почти ведь получилось, почти схватил меня и сказал «мое», только вот я раньше узнал, что сволочь гадил мне на каждом шагу, мешая нормально, блядь, выучиться, мешая добиться чего-то, тень бросить на великолепного Леонарда Кнутова с его безукоризненным образом пробивного отличника и серебряной ложечкой в жопе.       Я узнал и сожрал его вишенку на торте. Не получилось в комплект к достижению отбросить меня назад в гонке за бюджет еще и этим похвастать. Не вышло сказать «мое».       Собираюсь ли я и дальше его мордой тыкать в то, что не срослось?       Да, собираюсь.       Реакция бесценна.       Как завелся-то, услышав старую запись.       Стыдно ему вряд ли стало, но мерзко уж точно.       Вот это амбиции были у человека. Заигрался настолько, что, наверное, пошел бы до самого конца, лишь бы заполучить трофей на полочку. Может, он бы мне даже дал. Привел бы в свою очаровательную двушку, когда предки ливнут с хаты. Показал бы свою комнату и, скромно покраснев и глазищи потупив в пол, пригласил бы в койку. И это не было бы для него зашкваром — один раз не, как говорится.       Потому что на его условиях. Потому что прогнул бы и сломал.       Доказал бы, что он исключение из любого правила.       Что я не такой, но с ним бы — стал.       Но вот незадача.       Нихуя у тебя не вышло, Пряник.       И тебя это так остро, по живому задевает, что мне… уже не никак.       Ха.       Реально думал отмазаться от всего, что раздолбал в моей жизни, простыми «подай, принеси, сделай домашку»?       Нет, Пряник, я не такой объебыш, повернутый на мудачестве, как ты, но и не настолько тупой, чтобы не заметить, как ты готов за милую душу выполнять все мои поручения. Думал, что так просто буря тебя пронесет?       Сосни хуйца.       Знаю теперь, какую мозоль ковырять.       Что тебя взбесит так, что, может, это вернет мне хоть каких-то эмоций.       Смотрю на телефон, который сжимаю в руке.       На новогоднем концерте Пряника что-то другое поставили петь между стишками второклашек и речью директора. Затертую до дыр классику про «кабы не было зимы», наверное. На школьных мероприятиях из года в год откатывали одни и те же сценарии. Если хотелось разнообразия, сдували пыль с распечаток пятилетней давности, типа все уже забыли, можно представить как новое.       Все ровненько, по линеечке, ни шагу влево, ни шагу вправо.       Че там еще могло быть?       Уж точно не Where is my mind?       Не помню, почему оказался за кулисами актового зала.       То ли провод просили притащить для елки, под установку которой оба одиннадцатых класса сняли с предпоследнего урока, то ли пакеты с мишурой.       И я остался там, за кулисами.       Камеру навел из тени на Пряника, сидевшего на краю сцены, тихо занимавшегося настройкой гитары.       Наше общение тогда строилось по принципу «Не поднасрал ему — день прожит зря». Я-то думал, ща будет что-то угарное. Сниму и буду Пряника до последнего звонка подъебывать и нервы ему шатать.       Снял. От начала и до конца.       Но никому не показывал после.       Ни ему, ни школьным корешам, ни Баранникову, лучшему другу с детсадовского горшка, которому мог все показать, даже вросший волос в паху, который на панике в девятом классе принял за опухоль. («У моего дяди после такого, — со скорбным лицом изрек Баранников, — на пятый день хуй отвалился». Ебать, я его чуть не убил. Когда он спустя десять минут моего прощания с членом заржал как скотина).       Не показал.       Себе оставил.       В исполнении ничего угарного не было.       Наоборот. Меня цапануло с проигрыша и продержало до последнего аккорда с тупо и молча вытянутым в руке телефоном, запись в котором я не смог, не осилил поставить на паузу.       Мне кажется, не будь этой песни, не будь его голоса, мощным, чистым звуком разнесшегося на весь актовый зал и куда-то глубже, чем обычно пробиралась музыка, прокравшегося внутрь меня, не случилось бы всего остального.       Я думал про его Where is my mind? днями напролет.       Мне тупо не верилось, что такой голос достался какому-то, блядь, Прянику.       И может, я все же чувствовал себя немного исключительным. Его единственным слушателем в пустом актовом зале.       Но конечно, никакой случайности в этом не было.       Это тоже входило в его план.       Не успеваю вернуться к английскому, который хорошо бы все-таки подтянуть, а то у меня на Складчиковых харчах скоро полный донт андерстенд по части грамматики и лексики случится, как ко мне прибегает озабоченная Катька.       К несчастью, озабоченная не в моем любимом смысле.       Выясняется, кто-то из особо одаренных телок с менеджмента вчера ночью в пьяном угаре на вписоне разбил в одном из толчков на третьем этаже зеркало и раковину.       — Башкой надо думать было, — говорю Кате презрительно, подбирая учебник с кровати.       Пиздец.       Ну ясен красен, у коменданта жопу порвало. Казенное имущество, пока он синячил, в его смену расхреначили. Теперь либо конский штраф, на который пьяной дуре никто не скинется, либо ехать закупать туалетное добро по себестоимости где подешевле и устанавливать самим.       — Вань, она моя подруга, — жалуется Катя, сводя брови домиком.       — Соболезную, — фыркаю, устроившись на кровати с учебником. Раз секса сегодня не завезли, самое время заняться еблей с неправильными глаголами.       — Вань… — канючит Катя, встав напротив.       — Че?       Я поднимаю на нее глаза поверх открытого учебника, встречаюсь с умоляющим взглядом, и до меня начинает медленно доходить.       Нет, подписываясь на отношения, пусть и свободные, я понимал, конечно, что мне придется делать что-то не только членом. Но, сука, делать что-то еще и для Катиных тупых подруг?       Зачем?       Зафига помогать тем, кто нажирается и творит в этом состоянии дичь? Зачем вообще им показывать, что подобное может обходиться малыми потерями?       Ведь найдется какой-нибудь Ванечка, который вернет все как было.       Самое бесполезное и неблагодарное дело на свете — вытаскивать алкоголичек из их дерьма.       Я уточняю раздраженно:       — Мне откуда-то пятнадцать кусков на штраф выжать?       Да я месяц на эту сумму живу.       Странно вообще, откуда такие ценники взялись в голове коменданта.       Будто не общага, а отель в центре нерезиновой.       — Нет. — Катя бурно и отрицательно мотает головой, и из-под черных густых показываются изумрудные прядки.       — Сама заплатишь?       — Ну… — Катя с сомнением пялится на мыски дизайнерских кроссовок. Не, нифига. Она в прошлом месяце поистрепалась, купила какую-то сумку на все папочкины отчисления, на ноябрь у нее средства натянуты, как гондон на бейсбольную биту. — Ну я… мы с девочками скинемся понемногу, можем новую раковину купить, зеркало, сколько они стоить могут…       — А мне че сделать? — Да понятно че.       — Ты сможешь, если деньги соберем, их купить и поставить?       Зашибись.       Чем дальше, тем больше у меня сомнений.       В том, что Катя из крайности Борисова не перевалится слишком резко, увязнув по уши, в мою — где мне проще что-то сделать, чтобы мне не сделали мозг.       — Вань, — Катя забирается мне на колени и выдергивает учебник из рук. Тянется ближе, но, опытом наученная, не целует. Наклоняется к уху и нежно, тихо-тихо проговаривает: — Пожалуйста… А я тебе…       Поворачиваю голову и затыкаю ее поцелуем.       Меня передергивает, но Катя, походу, принимает это за позитивный отклик, потому что обнимает за шею и улыбается в губы.       В висках дубасит.       Хочется не слишком ласково ее отшвырнуть и попросить на выход из комнаты.       Знаю, что она там предложить собиралась.       В задницу дать.       Катя почему-то свято уверена, что анал — это какое-то несусветное счастье для избранных. Что я за него и за пьяную в дупель Светку впишусь, и за сатану. В четверг попыталась, одеяло на нас накинув, мой член туда пристроить.       Попыталась и, улыбнувшись, тут же вывернулась, типа, не заслужил пока, но думай о том, что однажды получишь.       И все еще чем дальше, тем больше у меня сомнений.       Что тактика совать член в девушку, которую толком не знаешь, не чревата тем, что она окажется с неприятным сюрпризом.       Вроде ебанутейших идей добиваться нужного ей через секс.       — Без этого, — говорю прохладно, отстранив Катю и пересадив со своих коленей на кровать, — куплю и поставлю. Один раз. — Я добавляю предельно серьезным тоном, не выдержав ее обрадованной ответной улыбки: — Херней этой больше не занимайся. Нам и без нее норм как-то.       — Какой? — спрашивает Катя тихо, но по лицу, с которого улыбка медленно сползает, ясно, что все она поняла.       И не обиделась.       Испугалась.       Что рискует нам что-то испортить.       — Не люблю, — предупреждаю, в последний момент отговаривая себя от более резких выражений. Про то, что проплаченный доступ к телу я бы искал в другом месте. Вместе с нужными справками. Потому что глаза у Кати уже почти на мокром месте, а она все-таки девочка, — когда мной манипулируют.       Катя кивает и, бормоча что-то про деньги, по-быстрому находит способ избавиться от неловкости через дверь моей комнаты.       К обеду ассоциация женской солидарности с менеджмента собирает Свете несколько кусков, и Катя снова появляется у меня на пороге под робкий стук в дверь.       Мы недавний разговор не вспоминаем, но я прямо чувствую, как Катя старается.       Заговорить меня какой-то посторонней хуйней, пожаловаться на тонну домашки, предложить с десяток вариантов ближайших хозмагазинов и построить для меня маршруты в приложении карт на моем телефоне.       Что угодно, лишь бы я забыл — и она забыла вместе со мной — про повисшую в воздухе неловкость.       — Я попрошу Мишу и Колю, чтобы они с тобой съездили, — воодушевленно тараторит Катя.       — Не надо. Есть кое-кто на подхвате, — говорю так отчасти потому, что не горю желанием тереться еще и в выхи с орками с машстроя, и отчасти потому, что реально кое-кто есть. И этому кое-кому сейчас лучше мне не отказывать. Вот кто точно не заслужил. Ни анала, ни карнавала. — Давай деньги, я погнал.       Катя идет к себе или вселенской страдалице Свете, а я накидываю куртку и направляюсь в дальний конец коридора.       Как много внимания одному ему.       Тогда, под Новый год и после, рад бы был до усрачки.       Что ищу его сам.       Ноги просто к нему несут.       Сейчас у меня есть все шансы стать его персональным кошмаром.       — Это опять, — говорит его сосед с русой бородкой, открывая дверь, — к тебе. — Он разворачивается и плетется к кровати, бросая Прянику в темный затылок: — Давай сам дворецким работай, заебал.       Пряник поворачивается на меня от письменного стола, за которым делает домашку.       Уже не такой помятый и почти не опухший с похмелья.       Ощущение, что он как вернулся к себе, так и просидел за столом в одной позе и в трансе над раскрытым учебником, пока я не приперся снова.       Только пустой пластиковый контейнер с вилкой на краю стола подсказывает, что чем-то еще занимался. Не совсем его по головушке ебнуло.       Хотя тут как посмотреть.       У этого гения какие-то неполадки с поджелудочной еще с десятого класса — яда, с зубов накапавшего, наверное, наглотался. А он, посмотрите, острый дошик влупил с утреца. Небось еще и закурил сверху. И может, не один раз, судя по тому, как воняет его висящая на крючке у двери куртка.       Прям умираю, хочу посмотреть, как эта креветка будет тащить раковину из хозмагазина.       Пряник смотрит на меня в упор.       Не то лицо при соседе держит, не то собрался, сжал булки и все делает, чтобы повторно личико не треснуло прорвавшимся прямо при мне наружу психозом. Но выглядит на редкость спокойным, только слегонца раздраженным, будто его оторвали от важных научных изысканий.       Привыкай.       Привыкай, Прянь.       На секунду-другую я даже забываю, улыбаясь ему краем губ и привалившись плечом к дверному косяку, что мне надо куда-то. Катька просила, Светка рыдает, комендант лютует и ждет, когда ему продемонстрируют свежий ремонт или выкатят пятнадцать кусков.       Просто забываю.       У меня новое развлечение.       Потому что моя улыбка на Пряника действует как укол отравленного дротика.       Что-то такое все-таки пробегает по лицу, как судорога. Вроде настороженности.       — Дело есть, — говорю и маню его пальцем. — Одевайся. Поедем с тобой гулять, Лео.       — Как-как?! — встревает его сосед, аж подскакивая на кровати за шкафом. — Тебя зовут?