Вишенка

Ssshhhiiittt! - Вишенка

Я всё на той же лавке

У старого дома

Где мы играли в прятки

И были собой

Я всё на той же лавке

Тону в тишине

И меня встречает вечер

Он был бесконечен

Весна продолжала быть холодной. Она была такой здесь всегда, сколько парень себя помнил. Словно повторяя за осенью, заставляла кутаться в теплые кофты с длинным рукавом, которых с каждой весной в собственном гардеробе становилось все меньше, перекочевывали в другой, соседний. Куроо не то, чтобы был против. В основном сам же с тяжелым вздохом закутывал в свои толстовки друга, вечно мерзнущего долгими вечерами. И пусть тогда холодно становилось самому, он был готов на такую жертву. Все, лишь бы вечер не кончался, длился так долго, насколько можно растянуть. Чтобы сидеть вот так на той же лавке, пока родители не загонят в дом с недовольным ворчанием. А потом еще бабушка подхватит, стукнув по плечу полотенцем, сетуя, что завтра парню точно суждено слечь с ангиной, а этой святой женщине справляться с последствиями “этих ваших понтов”.   — Вот перед кем ты раздеваешься-то? Придумали, тоже мне, моду без кофты ходить! А мне лечить потом! — в воспоминаниях звучит недовольный, но полный заботы, высокий голос бабули. И нельзя сдержать улыбку.    — Смешно тебе? Я вот посмеюсь завтра, когда ты с температурой сляжешь! Ох, как смеяться буду! Выдумал вырядиться... — пробурчал Тецуро себе под нос, вспоминая всегда одинаковую и отложившуюся где-то на подкорке бабушкину ругань.   Сколько же воспоминаний здесь... Целое море. Необъятное и бесконечное, сливающееся с горизонтом. Два дня он уже здесь, дома.   Дома... Такое странное ощущение от этого слова, когда уже живешь чуть больше года совершенно в другом месте, называя так маленькую однушку на окраине большого города, свои окна с сиреневыми шторы на фасаде которого среди тысячи чужих найти не представляется возможным.  Дом... Большое окно на втором этаже с такими же сиреневыми шторами по-прежнему открыто так, что их выдувает из комнаты, заставляя реять на ветру. Деревянная рама, белая краска местами потрескалась и отколупалась, теперь ее не красят каждую весну. Широкий подоконник, где было встречено миллион и один рассвет. Сегодня, наверное, миллион первый, хотя не то, что бы парень считал... Солнце неторопливо ползет вверх, поднимаясь над домами и деревьями, в золото крася все вокруг. Четыре утра значит. Давно ли он вот так же в это время стоял и смотрел как рассветает? Кажется, где-то семьсот двадцать рассветов назад, когда нужно было не опоздать на раннюю электричку до Токио. Он все еще помнит свою широкую улыбку, устремленную к солнцу и новым открывающимся горизонтам. Сколько энтузиазма и амбиций в нем было, как многое хотелось изучать... Конечно же, прочитать весь учебный материал, и сверх меры тоже. Записаться в студенческий актив и волейбольный клуб, выезжать гулять по центру каждые выходные. Столько грез в голове жило, что за розовыми очками не успел заметить, как оказался спустя две недели в состоянии полного опустошения, удушенный одиночеством в своей пустой квартире с кучей все еще неразобранных коробок после переезда.   Все яркие ожидания разбились о равнодушие столицы, о безразличные лица людей, проходящих мимо. Ощущение одиночества стало ходить по пятам. Когда ты переезжаешь из глубинки, где все люди в округе тебе знакомы, по соседству живут друзья и родственники, с которыми увидеться и поговорить можно в любую секунду, легко почувствовать себя никому ненужным в городе с многомиллионным населением. И Куроо никогда не думал, что будет когда-то испытывать подобное. Это было не то, что непривычно, он вовсе не знал такого, будучи капитаном волейбольной команды и просто популярным парнем в школе, получая каждый день внимания столько, что даже чересчур. Теперь на контрасте новое положение его убивало. Даже дело не в том, что парень был избалован. Просто любому бы было как минимум непривычно оказаться вдруг словно в вакууме. Да уж, непривычно... Какое непривычно, это ощущается такой пустотой внутри, что хочется выть. И не думать постоянно, что ты один, что никому не нужен, ну просто не получается. Вот вроде бы современные технологии, все дела, в любой момент можно написать друзьям. Но когда ты отправляешь сообщение парню в 8 утра, который только ложится спать в пять, и он не отвечает уже два часа, невольно начинаешь себя накручивать. Потом, конечно, поймешь, что это от скуки и отсутствия дел, а не потом что? Преследующее одиночество хватает сзади за горло и не дает больше вдохнуть до тех пор, пока не получиться отвлечься. Но даже если получится, оно не уйдет. А будет находиться рядом, чтобы в подходящий момент вновь до выступающих слез задушить. И настолько это все нагнетает, что в моменте кажется, будто уже сходишь с ума, но ничего с собой поделать не можешь... А дальше, как всегда, бывает хуже. Еще через пару часов у старых друзей появляются истории в инстаграме с утренних тренировок. Кенма еле как присылает пару сообщений в ответ на десять, обещая поговорить нормально, как освободится. Но Куроо знает, насколько загружен он сейчас, поэтому не дает себе писать позже. Не может позволить отнимать такое нужное сейчас на тренировки, учебу и подготовку к поступлению время. Просто подождать. Просто пережить самому. В конце концов, он сильный, должен справиться. Но в моменте это все еще пустые слова, себя оказалось убедить сложнее всего. Себе же по обыкновению не поверил. В итоге, спустя месяц страданий и попыток признает поражение, покупает билеты на выходные домой и едет к Кенме, планируя просто запереться с ним в комнате и играть в приставку двое суток. 

Я все на той же лавке...

Кажется, Куроо никогда так быстро не бегал, как сейчас. Кажется, уже два месяца в нем не было столько жизни, как сейчас.  Пространство и время перестают ощущаться, чувствовать может только свое сбившиеся дыхание от того, как сильно торопился. Потому что дурацкая электричка, которая всегда прибывает минута в минуту, неожиданно задерживается на час. И телефон оказывается предателем в сговоре с блядским поездом. Гребаная точность условилась с такой же “удачей”. Выбрали ровно то время, когда он бы уже был у дома и связь с миром больше бы не требовалась. Потому что мир был бы вновь сосредоточен на одном человеке. Черт возьми, хоть бы он не глупил, плюнул на все и ушел домой. Но не уйдет же. В таких случаях всегда бывает упрямее Тецуро, хотя это в принципе кажется нереальным.   И вот воздух из легких моментально выбивается весь, когда Куроо останавливается, увидев заснувшего на лавке парня. Как обычно в одной футболке, как обычно весь покрылся мурашками. Куроо вообще-то не может видеть с такого расстояния, но и не надо. Он знает. Поэтому спешит в два размашистых шага преодолеть расстояние, наконец тихо вдыхая в его шею.

Я всё на той же лавке

Тону в тишине

И меня встречает вечер

Он был бесконечен

Насколько яркими были эти два дня, настолько же бесцветными стали все последующие. Куроо казалось, что он исцелился от этого одиночества за два дня, но контраст стал только заметнее на фоне огромного количества теплых эмоций. Когда он вернулся обратно в свою съемную квартиру в воскресенье, не ожидал, как сильно его захлестнет. Лютая потребность в контакте, хотя бы в переброске парой слов в моменте, стала ощущаться каждую секунду. Пугало в этот раз даже сильнее. Потому что знаешь уже, как это, страх теперь не пустой. И сколько не пытался его не подпускать к себе, в конце концов он заявится без стука. Если говорить о попытках, пробовал ли Куроо спаси себя от одиночества? Да, но все они оказались какими-то хуевыми. Наверное, никто бы никогда не поверил, что бывший капитан команды страдает от такого. Да он сам бы не поверил, если бы ему сказали. Но реальность оказалась такова - диагноз “блядское одиночество” поставлен самому себе уже как месяц. И самолечение не дает результатов. А бабушка говорила, что сам себя лучше вылечишь, чем врачи. Кругом обман. Хотя и сейчас бы никто не поверил, потому что внешне парень выглядел абсолютно нормально. Все также сидел в столовой с широкой улыбкой, обсуждая с одногруппниками очередные слухи про преподавателей или предстоящие мероприятия. Но все это было не то, пустоту оно никак не могло заполнить. И он понимал, что надо бы что-то с этим сделать. Только как, если любые попытки сблизиться с кем-то, чтобы уже найти якорь, успехом не увенчивались. Половина ссылалась на дополнительные занятия, другая же на усталость и лень. Так что оставалось единственное решение - смириться и погрузиться в режим ожидания зимних каникул. Только менее невыносимо не становилось.   Благо, жизнь щедра на неожиданные сюрпризы, и через некоторое время на пороге Тецуро оказался одногруппник с просьбой пожить пару недель. У него в квартире была то ли дезинфекция, то ли сестра родила, а может все вместе, Куроо так до конца и не понял. По большему счету, ему было все равно. Почти все внимание было также на неутешительных мыслях о том, что пора бы бросить эту затею с университетом и вернуться уже домой. С чего он вообще решил, что справится?

Снег всё таял, я всё рос

Куст всё выше, меньше грёз

Почему он вообще вспомнил сейчас об этом? За два года учебы так и не понял, что делает на химическом факультете. Когда его одногруппники ездят на всевозможные семинары и уже будто готовы запатентовать способ получения золота из воздуха, он все также проводит свободное время за новостями спорта или на волейбольной площадке. Если есть с кем поиграть, конечно, один в зале находиться не может. Да и вообще, как будто давно перестало быть комфортно одному.

Где мы играли в прятки

И были собой

Солнце поднялось выше, уже пять утра. Взгляд янтарных глаз привычно поднимается к окну дома напротив, но свет в нем не горит. Непривычно, но логично, этот дом больше не тот, каким был раньше. Выставили на продажу еще год назад. А покупатели сразу нашлись и решили сдавать в аренду, так что теперь соседский такой родной дом большую часть времени пустует. Погрустневший взгляд опустился вниз на лавочку у дома. Старая, обшарпанная, она шаталась еще три года назад, когда Тецуро вскочил на нее, едва не сломав. Сколько она хранит воспоминаний? Как много раз они сидели здесь вместе, проводя самые теплые вечера? Каждый раз тянули до последнего, только бы не расставаться и не расходиться по домам. Он помнит, как могли сидеть часами, вымотанные долгой тренировкой, не говоря ни слова. Плечом к плечу, рука в руке, сил хватало только на молчать. Едва там и не засыпали. Правда после того, как Куроо заболел из-за вот таких вот вечеров, больше им не позволяли. Приходилось слушать ворчание бабули, о том, что она непременно заставит отца убрать эту старую лавку. И терпеть все эти адские процедуры, которые, на самом деле, были больше похожи на способные убить. Серьезно, почему эту народную медицину еще не запретили? Неплохо бы законом.

Я всё на той же лавке

Тону в тишине

И меня встречает вечер

Он был бесконечен

Зациклившееся на старой лавке сознание подкидывало все больше воспоминаний.   Им по восемь. Куроо упал с велосипеда, они сидели на скамейке, а Козуме-сан заботливо обрабатывала рану на коленке. Кенма крепко держал друга за руку, чтобы было не так больно. Им по десять. Они помогают папе садить вишню под окнами. Все перепачкались в земле и едва не сломали дерево. Тогда их впервые наказали, не пустив гулять после обеда. Так и был придуман тот самый язык лампочек, которым потом часто общались, включая и выключая свет в комнатах.   Им по четырнадцать. Бабушка послала собирать вишню с подросшего дерева. Куроо в попытке достать ягоды с верхних веток, естественно свалился с лестницы. Кенме вновь пришлось забыть о своем страхе крови и обработать разбитые колени друга.   — Хорошо хоть голову не разбил... — пробурчал младший.   — Ты же сам говорил, что она пустая и не велика потеря.  — Это правда. Разве что прическу испортишь, — он вздохнул, улыбнувшись уголком губ, прижимая вату к колену и поднимая на друга глаза. — Хотя боже... Хуже не будет.  — Можешь сколько угодно говорить гадости про мои волосы, но знаю, что тебе нравится, — хмыкнул Куроо, подмигнув, но тут же зашипел.  — Тш-ш, — тихо послышалось снизу, Кенма по привычке, как в детстве, сжал его ладонь и подул на ранку.  Им по шестнадцать и здесь они впервые поцеловались. 

Снег всё таял, я всё рос

Куст всё выше, меньше грёз

Во дворе за лавкой он

Я так мал, но так влюблён

  На самом деле, Кенме исполнилось шестнадцать пару минут назад. Они сидели на лавке около дома, под окном, из которого и был совершен побег. Бабушка все-таки невовремя узнала, кто случайно разбил ее любимый сервиз мячом. Наказания избежать не удалось, поэтому пришлось идти на крайние меры и сбежать. Хотя бы на несколько минут, совсем пропустить день рождения слишком важного человека не мог.   Особенно важного, поэтому так нервничал. Сначала хотел просто признаться, рассказать наконец о своих чувствах, потому что молчать уже было невозможно. Но на деле растерялся и не придумал ничего лучше, как просто поцеловать друга. Видимо, надеялся, что в темноте не будет видно его красных щек, а если и слов не произнесет, то как будто ничего и не было. Ну это так, гарантия, если что. Не видели — значит не было. Было ли это ошибкой? Определенно. Куроо это понял, как только сделал. Сразу стало ясно, что лучшим вариантом было поговорить. Но теперь говорить было не о чем, когда он вот так все разрушил. Так он считал тогда. Боже, каким все-таки дурнем был... Неделю избегал Кенму, прячась на переменах вне своей аудитории, а после тренировок нарочно надолго задерживался у тренера, ужасно надоедая. Все, лишь бы не смотреть в глаза ему. Уже похоже бывшему лучшему другу. Безумно корил себя за эту “ошибку”, мысли в голове устраивали ураган. Не знал еще тогда, что таким дружбу не сломать. Взял и разрушил самое ценное в жизни своими руками...  Концентрироваться на чем-то другом не представлялось возможным. Отчаяние сковывало мышцы, но парень пытался держать лицо и не подавать виду. Хотя бы пока был вне дома. Но как только закрывалась дверь в комнату Тецуро, он скидывал маску и каждый день чуть ли не разбивался в рыданиях. И по ощущениям, это длилось бесконечно. Перестал нормально спать он в тот же день, а теперь и ел плохо. Просто забывал... В голове не хватало места ни для чего другого. Апогея его состояние достигло, когда на тренировке в понедельник он не смог сделать ни одну подачу хорошо. Хотя нонсенсом считалось, если он ошибался в двух-трех. Раздражение моментально захлестнуло измученные разум и сердце. В надежде хоть немного скинуть с себя закипающую в венах злость, парень пнул корзину так, что она от силы удара перевернулась, мячи рассыпались по полу с характерным монотонным стуком. Это не помогло. Отзеркалило. Только больше злости на себя появилось. Куроо сжал кулаки, буквально ощущая жар как при температуре. Нервы будто намотались, как провода на электрическую катушку. Уже искрятся от перенатяжения. Нужно срочно успокоиться, код красный. Только блять как, если провод уже кончается, а катушка не перестает крутиться? Как перестать быть таким трусом и просто взять и поговорить с ним? Это же Кенма, он всегда его понимал. Есть ли возможность, что поймет сейчас? Заболела голова. Так определенно просто больше нельзя. Куроо мог бы найти в себе силы сконцентрироваться, сделать глубокий вдох, подумать о вечном и успокоиться. Но его кулак раньше этого полетел в стену с таким отчаянием, что костяшки стесались в миг. А за ним еще удар, и еще. Ползущая вверх по руке боль смогла неплохо так отвлечь, но исцелить ей никогда не было дано, противоречит природе. Сипло простонав, Куроо прижался лбом к холодной стене. Хотелось просто исчезнуть, раствориться в воздухе, чтобы просто больше не думать. В ушах не переставало стучать, а замечать что-либо вокруг больше не получалось. Не услышал и тихие шаги сзади, сначала даже не почувствовал, как его разбитую руку невесомо взяли и обернули полотенцем.   — Пошли в медкабинет, нужно перевязать. Родной голос прозвучал, оборвав звон тишины в ушах. Куроо замер. Неужели накрутил себя до галлюцинаций? Или не кажется? Тут же захотелось повернуться и узнать, но как же страшно было подтвердить свои догадки. Хотя бездействовать уже было невыносимо. Правда не успел понять для себя, что лучше видения или реальность. Как будто все одинаково плохо, если подумать. Резко повернувшись, замер вновь.  — Кенма... Я...   Он сглотнул, делая шаг в сторону, прижимаясь спиной к стене. А голос звучал так непривычно неуверенно, что оба вздрогнули. Молчание вновь натянулось тонкой нитью между ними, которую тут же в этот раз порвал Кенма. — Что? — Я... Я так больше не могу, я такой идиот, — Куроо шумно выдохнул, схватившись за голову свободной рукой. - Понимаешь... Я так хотел поговорить с тобой о той ситуации, когда я... Но я не знаю. Точнее знаю, но просто не могу подобрать слов, понимаешь? Правда не хотел. Точнее нет, хотел. Подожди. Прости... Я ведь не подумал ни о чем, кроме себя. Просто это сделал. Собственно, как обычно, что еще можно от меня ждать?.. Надо было хотя бы спросить. Конечно, я мог бы просто спросить! Как же все это было тупо! Блять... Я не могу так. Я не могу жить, думая о том, что ты думаешь по поводу этой ситуации. Не переживай, я не буду больше... Я больше не сделаю этого, честно. Просто... Я не мог не... — Все, Куро. Остановись, — ладонь парня накрыла его рот, прерывая бесконечный несвязный монолог.   Парень что-то промычал, подняв, казалось, обесцвеченные удивленные глаза. Кенма никогда не видел его таким разбитым и подавленным, это не могло не напугать.    — Нет, все, пожалуйста, ни слова больше.   — Прошу, послушай, я правда сожалею.  — Боже... Тецуро, какой ты идиот, — он покачал головой и быстро обнял друга, смыкая руки за его спиной, давая понять, что не отпустит. — Не извиняйся. — Подожди, как я могу...  — Куро, нет. Никогда. Только не за это.  — Я не понимаю, — отчаянно ответил парень, опустив руки.  — Сначала успокойся.  — Я боялся, думал ты никогда больше не заговоришь со мной...  — Кто из нас кого еще игнорировал... И лучше не думай, это очевидно тебе вредно.    — Согласен, — он неловко взъерошил волосы рукой, криво усмехнувшись.   — Если еще раз будешь избегать меня неделю, я тебя убью, понял?   Куроо не нашел в себе сил ответить что-то, поэтому просто кивнул, прижавшись подбородком к его макушке и зажмурившись. Кенма с ним разговаривает. Теперь точно большего и не надо, он понял. Понадобилось неделю, за которую сам себя чуть с ума не свел. С чувствами своими обязательно как-то справится, переживет их, а о поцелуе этом просто забудут. Как будто не было. Главное, что Кенма рядом, детали не имеют значения.

Я всё на той же же лавке

У старого дома

Где мы играли в прятки

И были собой

Я всё на той же лавке

Тону в тишине

И меня встречает вечер

Он был бесконечен

  Солнце уже было высоко, теперь без труда выигрывая в гляделки у парня, потому что смотреть на светящийся шар становилось невозможно больно. Но он не мог отвести взгляд от горизонта, на самом деле, давно не всматриваясь в детали, слишком задумался. — Куро, скажи мне, за что снова в такую рань, а? — зевающий парень подошел сзади, возвращая в реальность. — Да не спалось что-то, — он пожал плечами и развернулся, натягивая улыбку.   — Как всегда, когда мы приезжаем... Что сегодня?  — Если я скажу, что ничего, назовешь меня лжецом? — Куроо неосознанно неловко начал перебирать свои пальцы, на которых уже не было живого места. Такая привычка появилась, когда он оставил мечты о профессиональном волейболе и перестал думать о состоянии своих рук. Если это неплохо отвлекает, считается за хорошую привычку? Навряд ли.  — Ты не умеешь без причины грустить, — он забрал одну его руку, переплетая пальцы, не давая больше над ними издеваться. — А ты слишком хорошо меня знаешь.  На какое-то время в комнате повисло молчание. Но оно уже давно перестало быть неловким. На самом деле, он никогда не ощущал себя рядом с Кенмой некомфортно. После долгих разговоров, избавления от беспочвенных переживаний и окончательных обозначений границ даже молчать стало по-своему уютно. Как всегда у него получалось делать так, что одним своим появлением мог заставить забыть обо всем неприятном? Кенма приходил, и Куроо понимал, как все не важно.    Не важны бесконечные курсовые работы, которые он не закончил. Не имеет значения, что его не выбрали председателем спортивного комитета. И эти дурацкие видео из социальных сетей “двадцать лет — это экватор, если вы ничего не добились, поздравляем, вы успешно проебали свою жизнь” перестают быть убедительны даже на пять жалких процентов. Вовсе он не безнадежный и обязательно сможет всего добиться. Абсолютно не важно, что ему уже двадцать, а он все еще не миллионер. Не важно... Особенно культ достигаторства, навязанный с детства, уж точно того не стоит. Да и правда. Все, что по-настоящему имеет значения, находится здесь. То, что за деньги купить не получится. Покачав головой, Кенма забрался с ногами на подоконник и устремил взгляд на рассвет. А Куроо теперь смотрел лишь на него. Удивительный он. Всегда видел все, но говорил только, когда это действительно было нужно. Сейчас очевидно, что ждал, когда парень наконец расскажет про причины своей бессонницы.    — Ты спрашивал, почему так рано, — начал он, подходя к окну и облокачиваясь на стену, чтобы быть напротив Кенмы. — На самом деле, воспоминания о доме всякие лезли, как беззаботно и легко все было. Просто, знаешь... Хотелось встретить здесь ещё один рассвет. В мыслях было «хотелось бы встретить ещё один рассвет здесь с тобой, но я не стал бы будить». — Ты ведь знаешь, что мы можем вернуться навсегда после учёбы? Если захочешь.  — Тебе нравится больше в Токио.  — Мне все равно, — Кенма неопределённо пожал плечами и перевел взгляд на парня. — В смысле, не имеет значения, где конкретно мы будем жить.   — Все равно?  — Абсолютно. Я давно понял, что это не важно, — Кенма взял его ладонь в свою, нежно переплетая их пальцы, а в глазах было столько теплоты. — Главное, чтобы вместе. Потому что мой дом рядом с тобой.  Кажется, Куроо не просто замер, а на какое-то время завис. В голове начали звучать сигналы ошибки, как у компьютера, поймавшего вирус. И смог дышать только, когда через пару секунд прижался своими губами к его, не в силах найти слов. Да они и не были нужны, оба все и так чувствовали. Теплота от губ разливалась по всему телу, и парень ощущал такое умиротворение и спокойствие, вновь забывая обо всем. Помня лишь одно, какой же он все-таки счастливый.