the ghost of you

      Почва под его коленями мокрая и рыхлая, вскопанная недавно — Корделл стоит непоколебимо словно дерево, раскачиваясь от ветра, не зная времени — такая привилегия для кого-то, и для него — проклятье, лежащее знаменем на груди. Вечер ложится на землю постепенно, приводя за собой горящий в листве окружающего его кольцом леса закат, что разбивается трепетом волос перед его глазами, как картина, разбитая трещинами рваного полотна. Здесь никогда не бывало ветра, ничего крупнее шума в кроне елей и журчания ручья, идущего непослушно и неподвласно, своим чередом, и почему-то Корделла бьет крупной дрожью, как от ледяной воды, как от удара поддых. Солнце застывает среди шпилей еловых верхушек, рыжее, облитое кровью, и она везде — она окрасила Корделлу кудри и Севану лицо, там, глубоко под землей, и кровь сочится наружу, собирается у треугольного камня, стоящего на свежевскопанной земле. Корделл стоит на коленях и давно не чувствует собственных ног, не чувствует ничего, кроме тянущей агонии в сгибе коленей от того, как сильно тянет его к Севану, в очередной раз, в последний раз.       Все почему-то идет своим чередом — ему в самом деле не понятно, как это происходит снова, и снова, и снова, и солнце все равно укладывается в перине пурпурных облаков между гор, и луна все равно раскрывается серебристой монетой посреди россыпи битого стекла по черному небу, и он стоит здесь, на коленях, в молитве, в отчаянии. Грязь и сбитая зелень облепили подол его кафтана, цепляясь за родной запах, пытаясь вернуть потерянное, покрытое шелком и золотом, высокие стебли лаванды тянутся к его ладоням, все вокруг него цветет и благоухает, и впервые Корделлу этого не хочется. Он стоит на коленях и склоняет лоб к земле, опирается ладонями о почву с галькой, сжимает веки и пальцы в кулак, загоняя почву под ногти, горсти в ладони, пока не чувствует себя бездвижным, как камень, обросший рыжим мхом, алый кусок глины, и под дождем он расплывется и просочится сквозь трещины в земле, по ходу корней к чужому сердцу.       — Вы хороший король. Вы хороший человек.       Он никогда этого не понимал, пока не понял, увидев растерзанное гримасой боли лицо, сгорбившиеся в бессилии плечи, обернутую темно-зеленой нитью косу за правым ухом. Он не понимал так долго, и понял слишком поздно, и за косой ухаживали по-человечески, нелепо и несуразно, она качалась обмотанная истонченной за целую жизнь нитью. Он скалит зубы, не в силах сдержать мокрый болезненный стон между ребер, разбегающийся по земле под губами как раскат грома. Он не понимал, почему так больно, словно кинжалом ему вскрыли грудную клетку, словно его внутренности высыпались ему в руки, словно кожа плавится в волнах праведного огня; коса лежала мирно, гладко, как гадюка, и пролила ему внутрь сердца кровь — копия как две капли воды его собственной косе, одной из немногих, той самой единственной. Сейчас она лежит на земле, длинная и извивающаяся, в мокрой пыли. Люди не носили кос по ходу сосудов в шее, люди не оплетали косы, даже если неуклюже, на эльфийский лад — уже много лет.       Прошлое Корделла подбирается к нему со спины, обвивает шею и травит воспоминанием о счастье — он подбирает голову под себя, скукоживаясь, вкапывая лоб во влажную землю — она пахнет так же, как и пахла тридцать лет назад, она пахнет домом.

***

      — Сиди смирно!       Его волосы были почти черные в тени ели над их головами, как тонкие корешки рассыпались в бледных руках Корделла, и он не смел обращаться с ними грубее шелка — нить в сравнении с прядью между пальцев была твердой, вощеной, не подходила под лад человека, постоянно соскальзывала словно тонкая змея, и он все равно упорно старался вновь и вновь и вновь, и Севан смотрел на него сбоку с любопытством, перебирая пальцами серебристый стебель ковыля. Корделл чувствовал чужой взгляд на себе кожей и пытался выровнять дыхание, роняя взгляд на зеленый блеск на шее, и почему-то все равно его сердце колотилось как при побеге от дикого зверя. Его колено трется о бедро Севана, и то, как тот дергается и тает обратно на свое место оттягивает струны внутри сердца Корделла до скрипа. Севан мягко поднимает ладонь в сторону Корделла, медленно, чтобы тот увидел и запретил, если нужно, самыми кончиками пальцев с короткими, глубоко посаженными ногтями хватает тонкую длинную рыжую косу, обвитую толстой зеленой нитью как плющом, с его плеча, перекручивает между подушечками.       — А что эта косичка вообще значит?       Корделл помнит тепло собственного тела, помнит, что думал, что сливается с рыжиной своих волос, не снимая взгляда с зигзагообразного переплетения каштановых прядей и зелени нитки в своих руках. Он прочищает горло и отодвигает лишние волосы со своего лица, заправляет за длинное остроконечное ухо, смотрит непробиваемо и непоколебимо, готовый встретить ужас, бьющийся у него под кожей, лицом к лицу.       — Связь. Одна нитка связывает две жизни.       Севан смотрит с прозрачным, родниковым любопытством.       — Как судьба?       Корделл сглатывает комок ужаса и смотрит на него в ответ, обрамленного зеленым нимбом, кивая. Ручей бьется о камешки с журчанием и шумом, и после всего Севан, начерпав воды в чашу ладоней, испивает, проливая большую часть воды в траву, и смеется, просто так, рядом с Корделлом. Рука к руке, переплетаясь мизинцами, Севан рассматривает кончик косы на плече.       — Спасибо, что связал наши судьбы. Теперь, даже если что-то случится, мы друг друга обязательно найдем.       Он подбирает кулаки под себя, все еще набрав горсти земли и глаза полные слез, и кричит в сгиб запястий, через колосья травы и непоколебимое журчание ручья, надеясь, умоляя, что его услышат. Золото его перстней зеленеет в тон к пальцам от грязи — ни золото, ни изумруды, ни бесконечность бытия в свободе, что так желали его братья и сестры, его мать и его отец, ничего больше не имеет смысла. Он не понимал столько времени, и понял слишком поздно, как и всегда, понял только с кровью, что сошла ему в изгиб ладони с груди Севана, понял только тогда, когда истончившаяся нить, обмотанная о чужую косу, наконец-то оборвалась. Каллийя молча, без слов указала на Верховного Мага, и Корделл все понял, он все понял, он все так поздно понял.

***

      — Не двигайся.       Волосы Корделла короче и щекочат ему загривок шеи, перебираемые легким ветром, и каждое прикосновение обрезанной пряди об изгиб его шеи в плечо напоминает ему о потере, напоминает ему об отце. Корделл не в силах горевать, сконцентрированный на чужих волосах и красивом лице, прикрытом челкой и тенью щетины по челюсти, он не в силах горевать, обузданный любовью, не здесь, не в этой красивой бесконечной тишине. У него есть целая жизнь на боль, но сейчас Севан смотрит на него из-под опущенных черных ресниц, выводит контуры темно-зеленых линий на его предплечье, и за их спинами трубой стоит дым, тонкая струя, говорящая о приближающемся ужине и золе.       Коса получается блестящая и крепкая, результат проб и ошибок, гордость Корделла и надежда, что его магии хватит на то, чтобы это в самом деле сработало. Отец скончался глупо и бессмысленно, и теперь он готов сделать все, чтобы не пришлось обрезать волосы вновь, даже если не верит. Севан смотрит ему в лицо, так мягко и светло, затем на косу, и Корделл не понимает, о чем он думает, даже сквозь его мягкую улыбку на собственных губах, и тот раскладывает по буквам благодарность, любовь, тот собирает волосы на затылке в хвост и оставляет косу свободно щекотать ключицу. Севан улыбается ему в рот и дышит через нос, мягко поднимает к Корделлу руку — тот не отказывается, забирая его ладонь в свою. Ручей бьется жидким серебром о камни и глину, после дождя воздух свежий и холодный о голую кожу и вьющиеся волосы, выбивающиеся из плетеного хода косы. Корделл вплел эту нить своими руками ему в волосы, и теперь сквозь его пальцы сыпется только мокрая почва на когда-то цветущей, скрытой от мира и боли поляне.       Каллийя не пыталась объяснить ему, что случилось на самом деле, почему все пошло так, как пошло — увидев кровь на латунных изгибах доспехов, иссохшую и потрескавшуюся, увидев горе в лице Меоры, что дрожала перед ней, обычно такая непоколебимая и бесстрашная, и окровавленный шлем Севана, что звенел в ее руках о щитки ее предплечий, она застыла, отложила один из десятков свертков, обернутых в ленты и золото, и потянулась рукой неглядя к опустевшему трону пообок себя.       Корделл не помнил ничего из того, что произошло после, что происходило до, он помнил только то, как бежал и спотыкался о подол кафтана, как сверкал кристал в сердце его короны, что запуталась в его волосах, как стучало его сердце, все еще неизвестно от чего. Он нашел Севана в окружении нескольких десятков других раненых, больных, искалеченных рыцарей, но в его груди не хватило бы место горевать за всех — необъяснимые боль и отчаяние снимали с него мясо, крушили ему кости, перетягивали все внутри проволокой. Он нашел Севана, и Севан нашел его, и с кровью и слезами улетучилось плотное полотно проклятья, и все, что осталось, это плотно прижатый к окровавленной груди Севана кристалл на Корделловской голове и понимание. — Ты хороший рыцарь. Ты хороший человек.

***

      Он стоит на коленях, локтями в землю, и его грудь слишком большая, и все, чего он хочет, это просочиться к чужому телу, к корням, камням и червям, к крупной трещине раны поперек чужого сердца и лечь на нее швами, золотом. Его мама в величии старейшины, мудрая, теперь лишь воспоминание, отрезала пряди его волос одна за одной после смерти отца тем же кинжалом, что отобрал ее мужа, и сквозь мокрый ком в горле рассказывала про магию. Корделл перекатывал три бусины на груди, светящиеся в пальцах, и слушал слова, что не имели для него смысла — «умер, умер, умер» звучало в его голове. Душа как песок, как вода, душа не успокоится и не уляжется в тишине существования среди деревьев, под тяжестью нашего неба, душа рассыпается звездами и уходит вглубь всего на свете. Корделл смотрел на кристаллы в ложбине своих ключиц и желал лишь оказаться тогда там, рядом с отцом, упасть грудью на его умирающее тело и собрать в себя частицы его любви и доброты, хотя бы песчинки, хотя бы чтобы просто знать, что он здесь — плевать на защиту, плевать на удачу, плевать на судьбу, на долголетие, плевать на долг перед всем эльфийским народом. Все, что осталось в Корделле от отца — это поток магии сквозь его грудь как крови и имя отца, унесенное ветром.       Все, что осталось в Корделле от Севана, это тяжелая свинцовая любовь в груди и жертвенность, горе между глаз, там, куда прилегает мокрая почва, и светящийся чужой жизнью кристалл.       Здесь никогда не бывало ветра, никогда не бывало горя, и все, что осталось, это кровь и слезы в мокрой от росы и тревоги почве, все, что осталось, это уходящая глубоко в землю коса и остатки его любви, обмотанные в шелк и окровавленные доспехи. Он снимает со своей головы самое дорогое, что у него есть, пальцами и ногтями цепляясь за извилистые ветки и золото, и прижимает лежащий по центру переплетения камень, обитый кусок Вселенной, к губам — «умер, умер, умер» звучит у него в голове звоном гонга, предсмертным криком, «люблю, люблю, люблю» шепчет он в пульсирующий чужой душой кристалл.