Сильнейший воин человечества

Сильнейший воин человечества… В голове всплывал разве что возвышенный образ из старых рыцарских романов. Герой без страха и упрёка, образец добродетели, надёжный и учтивый. Впервые увидев его, чествуемого вывалившим на улицу людом, казавшегося отстранённым и смертельно уставшим, Петра вдохновилась его образом, и где-то тогда впервые задумалась о вступлении в Разведкорпус. Она представляла, как будет сражать титанов бок о бок с этим человеком, быть ему опорой в тяжёлой борьбе. Он обязательно признает её способности и назовёт своей соратницей. При этом иногда хотелось, чтобы он её спас. Такое типично девичье желание: оказаться в бережных руках героя-спасителя. Она сама хотела быть сильным бойцом, равняющимся на сильнейшего воина, и убивать титанов недрогающей рукой… но по глупости юной момент со спасением казался очень романтичным. Он бы обхватил её и вынес на руках из лап верной гибели, а она, млея в его объятиях, смотрела бы на это решительное (может, немного обеспокоенное заботой о её безопасности) лицо восхищённым взглядом. Он действительно её спас — трясущуюся, плачущую и обмочившуюся от страха. И близко не бывшую ему ровней, соратницей. Ниоткуда на руках не выносил — просто зарубил титана, сбившего трос её УПМ и тянувшего гигантскую руку к впавшей в ступор от ужаса девчонке, валявшейся на земле и бессильно смотревшей на приближающуюся смерть. Которую так и ждал бы совершенно бесславный конец, но… Сильнейший воин человечества приземлился недалеко от поверженного им титана, оглянулся на девушку и спросил: — Ты в порядке? Спросил равнодушно, буднично, без оттенка беспокойства или заботы. А она только тряслась, стучала зубами и смотрела на него, роняя слёзы и сопли, не в силах ничего сказать. Он мазнул взглядом чуть вниз, потом отвёл его и, никак не меняясь ни в лице, ни в тоне, бросил: — Соберись. Вылазка только начинается. Тогда-то она и почувствовала мокроту, сама кинула взгляд вниз — и чувство страха чуть подвинулось, уступая место стыду и отвращению. Отлично она себя зарекомендовала сильнейшему воину человечества. Слёзы, сопли и моча — все ингредиенты для построения репутации на месте. Вот и вся романтика. В этом же был и весь Леви Аккерман — все глупые девичьи грёзы разбились о его тяжёлый, во многом отталкивающий характер. Он был холоден и суров в общении, почти всегда носил маску равнодушия, сменявшуюся безумной яростью, когда титаны убивали его людей. Или когда кто-то плохо делал уборку. В нём самым удивительным образом сочетались чёрствость, грубость, злоба, саркастичность, чистоплюйство, готовность замараться… и забота. Такая трогательная забота о людях, сражавшихся под его началом, которую он никогда не показывал внешне, но стоило возникнуть опасности — и он первый старался спасти как можно больше жизней. Он с типичным своим отстранённым выражением смотрел на погребальные костры, и лишь внимательно-внимательно приглядевшись, можно было в глубине будто бы равнодушных серо-голубых глаз увидеть страдание, страшное и мучительное, съедавшее изнутри этого совершенно не подававшего виду человека. Петра никогда не смогла бы так хорошо прятать свои эмоции, чтобы многие солдаты называли тебя за глаза бездушным чурбаном. Она не могла сдержать слёз, смотря, как пламя пожирает завёрнутые в саван тела боевых товарищей. После той самой позорной первой своей вылазки она ревела навзрыд, трясясь всем телом, а капитан стоял рядом, равнодушно глядя на костёр. И, когда она зашлась слишком сильно, с нотками раздражения бросил: — Кончай уже. Её будто хлыстом ударили. Потрясённая девушка резко смолкла и обратила взгляд широких янтарных глаз на него. Тогда в её голове стрельнула мысль — неужели он и правда столь бессердечен, неужели он ничего не чувствует? Именно тогда, глядя на него во все глаза, она и увидела… то, что скрывалось под маской. То, что никто не должен был видеть. Такого же ревущего и трясущегося мальчика, преисполненного горечи пережитых утрат, ненависти к монстрам и злости на самого себя, не сумевшего уберечь и защитить. Это всё было так хорошо и глубоко спрятано, но она, Петра, смогла увидеть. Больше она никому не позволяла называть капитана бездушным чурбаном в её присутствии. Доставалось и её приятелю, Оруо, когда вздумывал отзываться нелестно о командире. У неё не вылезало из головы то, что она сумела увидеть в его глазах под слоями брони. Наивный образ прекрасного рыцаря растворился, уступив место новому герою. Герою настоящему, не блещущему изысканными манерами и учтивостью, не способному на открытую заботу и нежность. Но способному снова и снова смотреть смерти в лицо, видеть гибель молодых разведчиков, многие из которых ещё и с девственностью не расстались, но, не теряя самообладания, продолжать делать всё необходимое для защиты тех, кто ещё жив. Кому нужны эти манеры, кому нужен этот идеал? Капитан Леви имел много недостатков характера, но все они меркли по сравнению с тем, какой была его душа. И эту душу, увидев в его взгляде однажды, Петра видела теперь всегда. Она больше не была наивной и глупой девчонкой. Она всё ещё хотела стать его соратницей и опорой — но уже не потому, что хотелось быть рядом с великим героем, а потому, что хотелось хоть как-то облегчить его ношу. Усердие дало свои плоды — однажды Леви Аккерман выбрал её и зачислил в свой элитный отряд. Лучшие бойцы, какие только были у человечества. Совсем неидеальные герои, не имевшие никаких возвышенных мыслей и высокого слога — долдоны, творившие несусветную дичь, когда выпадала свободная минутка, без конца ссорившиеся между собой по всяким пустякам, получавшие нагоняи от капитана, прививавшего им умение правильно делать уборку и заваривать чай. Такие простые люди со своими достоинствами и недостатками, которые, оказавшись за Стенами, становились сплочённой командой, слаженно атаковали и валили мерзких титанов одного за другим. Петра повзрослела и поумнела. Она теперь знала, что такое — подлинный героизм, и какова его цена. Платила эту цену так же, как и любой из её товарищей. А капитан вечно был в стороне. Когда они болтали и смеялись, он либо погружался в какие-то свои мысли, либо вовсе отсутствовал поблизости. Пусть Петра повзрослела и поумнела, одного ей было не понять: зачем, ну зачем это всё? Зачем эта маска? Зачем держать всё в себе? Зачем нести бремя в одиночку? Она никогда не стеснялась своих чувств. Не стеснялась ни удивления, ни радости, ни слёз. Кому из них было легко? Да никому! Каждый здесь терял товарищей и готовился к встрече с неизбежным — гибели в пасти титана, которой, рано или поздно, закончится путь любого разведчика, сколь бы ни был он искусен и силён. Но всё же они болтали, улыбались и смеялись, а порой — плакали. Они ведь люди. Петра не могла представить себе плачущего капитана. Даже оставаясь наедине с собой, он наверняка продолжает носить маску, оттачивает искусство носить её до совершенства. И… И Петра не могла отделаться от ощущения, что это совершенно неправильно. — Капитан… — сказала она однажды, подойдя к нему со спины и теребя руки от волнения. — Да? — Леви не отвлекался от дела, осматривая механизм своего УПМ. — Капитан… Леви… у меня есть разговор к вам. — Слушаю, — он даже не оборачивался. Его голос был таким же равнодушным, как и всегда. — Повернитесь ко мне, пожалуйста. Отложив в сторону деталь и инструмент, Аккерман обернулся к ней. Спокойное лицо, колючий и цепкий взгляд глаз, которые не выражают ничего, кроме безмерной усталости. Вернее, ничего иного там не различит никто, кроме Петры. Леви Аккерман удивлённо вскинул бровь и озадаченно скосил глаза. Только что рыжеволосая девчонка проворно сократила дистанцию и практически врезалась в него, обхватив руками и прижимаясь так крепко, как могла. Он немного завис, приподняв руки, но не зная, куда их девать — положить девушке на спину, или оттолкнуть её от себя. — Петра, что ты вытворяешь? — его голос звучал строго и грубовато. — Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя одиноким. Я не хочу, чтобы вы несли это бремя один. Я… я хочу, чтобы вы доверяли мне, как я — вам. Леви постоял немного, переваривая услышанное, потом ответил: — Я и так доверяю тебе, Петра. — Нет! — решительно оборвала та. — Ни мне не доверяете, ни даже себе. Боитесь… боитесь показаться слабым, уязвимым, да? Тогда вы — глупец, капитан! Вы непроходимый дурак! Всё это она говорила, не размыкая объятий. — Тебе напомнить, Петра… — Молчать! — она говорила так, будто сама являлась его командиром. — Слушайте меня, капитан! Я не могу оставить просто так то, как вы губите сами себя. Всё отдаёте другим, но ничего не берёте взамен. Я хочу… хочу, чтобы вы научились брать, капитан. Одна её ладонь легла на макушку Леви и принялась осторожно, нежно поглаживать. — Возьмите мою поддержку, капитан Леви. Не бойтесь показаться слабым. Я никогда не сочту вас слабым. Даже если вы сейчас заплачете у меня на плече — я не стану уважать вас меньше. Это даже хорошо, если вы поплачете, вам станет гораздо легче! Если вы так боитесь, что другие узнают — то клянусь, эта тайна умрёт вместе со мной! — Петра, я не собираюсь плакать, — ответил Леви. И нет, его голос в этот раз не был ни грубым, ни отстранённым. В нём… в нём какая-то смешинка была, что ли? — Неважно… неважно! Не хотите — не плачьте. Но не думайте, что я не вижу вас насквозь. Я всё вижу! И знаю! И не отпущу вас до тех пор, пока вы тоже меня не обнимите, и не позволите себе принять мою заботу о вас. Он мог сделать, что угодно — вцепиться в её плечи железными пальцами и потянуть от себя, оттолкнуть, удостоить суровым взглядом, от которого кровь стынет в жилах, сделать выговор и отправить в качестве наказания конюшни убирать, или ещё что. Но не стал. Постоял немного, а потом так осторожно, словно боясь, будто от его прикосновения Петра может раствориться в воздухе, положил обе руки ей на спину. В тот день он принял её поддержку. Правда, так и не поплакал. Но и этого уже было достаточно.