Почему?

      Владимир был холодным и серым. Всегда строгий аккуратный костюм, не потому что в управлении от дивов требуют выглядеть предельно прилично, а потому что это Владимир такой. Строгий, никогда не позволяющий ни одному мускулу на будто бесцветном лице дрогнуть. Мончинский до недавнего времени думал, что все дивы первого класса жутковаты. Но потом появился Владимир, и наречие “слегка”, как и суффикс “ат” из его суждения пропали. Осталось только “жуткий”. А когда путь колдуна пересек Кузя, контраст стал ощутим еще острее.       Спустя год он смог разглядеть под этой маской что-то, как бы странно это ни звучало, человеческое. Бесконечную преданность империи, самоотверженность, готовность спасать ценой, казалось бы, невыносимых страданий. Боль, которую Владимир пережил за долгие годы земной жизни, была как будто бы невозможной, не способной оставить никакое живое существо в здравом уме.       Серебряные кандалы, оставлявшие кожу висеть лохмотьями, вставали картинкой на обратной стороне века Мончинского, и он не мог понять, почему. Почему он думает об этом так, как будто не видел никогда жестокости, как будто рос пай-мальчиком в стране, где царит добро и всегда дарят друг другу цветы, и не знал горя ни своего, ни чужого. Он ведь знал. Он многое видел, видел не только через экран телевизора, отрывающий картинку от реальности, своими глазами видел. Но руки Владимира, руки в ожогах и со свисающей клочьями кожей врезались в мозг татуировкой.       Див жил у Мончинского уже несколько месяцев. Тот минутный разговор в машине тоже застрял в сознании, как записался туда звуковым-текстовым файлом. Всегда хотелось спросить, почему. Почему он остался? Вложить в это “почему” не “какова твоя цель?”, а “что ты чувствуешь?”       Чем ближе подходил день, когда дива придется передать другому колдуну, тем чаще Сергей думал об этом, и тем серее и бесцветнее смотрели иногда голубые глаза Владимира. Возможно, потом эта ниточка, протянутая меж ними за весь год службы, не разорвется, но истончится, износится временем, и он не успеет задать вопрос. Хотя ответа Мончинский все равно не ждал. Дивы и чувства это все еще что-то из разряда фантастики, что-то, во что сложно иногда поверить и людской стороне, и жителям Пустоши.       Веяло осенью. Через пару дней это закончится, Владимира передадут другому колдуну управления, а Мончинскому выдадут другого дива. Как служебный автомобиль, как офисный принтер. Как вещь.       Див собирал свои совсем немногочисленные вещи и почему-то почти не попадал колдуну на глаза. Специально ли, не специально – один бог знал.       И Сергей решил, что нужно. Нужно спросить. Почему нужно? Словами причина в мозгу не выражалась, а только плавала там где-то на кромке, в затылке, заставляя думать, и думать, и думать.       Мончинский осторожно зашел в комнату, которая из гостевой так скоро превратилась в личное пространство дива. Владимир сидел в кресле, но услышав шаги, немедленно поднялся. На Сергея смотрел уже привычный холодный, каменный лик.       — Уже собрался?       — Да, – див слегка улыбнулся краешками губ, остальное лицо как обычно осталось практически неподвижным.       — Я… Можно я задам один вопрос? – Мончинский держался прямо и твердо, но правая рука не слушалась и неизменно потирала друг о друга пальцы, – Ты в праве на него не отвечать, но позволь мне задать его.       — Конечно, –Владимир слегка кивнул, голубые глаза хладнокровно смотрели на колдуна.       — Почему ты тогда вернулся? На службу. После стольких… – Сергей на секунду замялся, – мучений.       Голос колдуна совсем немного, едва заметно, дрогнул на последнем слове. Он лез Владимиру в душу, и это было страшно. Не потому, что перед ним существо, которое при желании может за пару секунд переломить ему хребет, а потому, что оно ни за что этого не сделает.       Владимир на мгновение застыл и как будто вздохнул глубже, чем обычно. Моргнул, а потом ответил:       — Потому что это то, чему меня научили. Преданность, верность империи. Готовность сносить боль, преодолевать инстинкты. Потому что это то, без чего я уже не мог.       Мончинский лез диву в душу, и многие бы в ответ на такое заявление перекрестили бы говорящего. Какая душа у дива, окромя тех, которые были отобраны, украдены у сожранных бесовским отродьем людей? Но колдун смотрел на неуловимо изменившееся лицо, слегка открывшийся взгляд, какой-то легкий странный блеск в глазах, и был твердо уверен: душа у Владимира была.