Хорошо

Масатоши открывает глаза и сразу понимает, что на кровати не один. К его спине прижимается чья-то теплая грудь, через тело перекинута рука, расслабленная ладонь которой покоится на одеяле. Масатоши даже чувствует ритм чужого дыхания, греющего оголенную шею. Не возникает ни единого сомнения, кто пристроился сзади. Двигаться совершенно не хочется, так что Масатоши собирается опять провалиться в уютную дрему, но в следующую секунду распахивает глаза, вспомнив, что когда ложился, кроме него самого с Мэем делал уроки еще один человек. Скорее всего, Карлос давно ушел, но сомнения свербят в подкорке, и Масатоши точно знает, что не успокоится, пока не убедится, что его здесь нет. Осторожно, насколько это вообще возможно, он переворачивается на спину, оглядывается по сторонам и облегченно выдыхает. В комнате никого, кроме их двоих, но вот не потревожить Мэя не вышло. Тот начинает шевелиться, недовольно ворчит, и раз Масатоши все равно его разбудил, значит, самое время улечься нормально. Повернувшись на другой бок, он позволяет Мэю просунуть колено между своих бедер, сам закидывает на него ногу, но это еще не все. Они спали вместе достаточно раз, чтобы Масатоши точно знал, в какой позе будет удобнее всего. Для этого ему нужно, чтобы рука оказалась у Мэя под шеей и… — Ты можешь лежать спокойно? — раздраженно интересуется тот, когда Масатоши пропихивает ладонь под подушку, обхватывает его за спину и притягивает ближе, чтобы устроить у себя на плече. — Я пытаюсь спать, вообще-то. — Ну извини. Карлос ушел? — А ты его видишь? — Нет. — Значит, ушел, — недовольно бубнит Мэй, не открывая глаз, и ерзает, подстраиваясь изгибами тела к телу. Доведя положение до идеального, он затихает, и опять становится уютно и спокойно. Хорошо. От этого простого «хорошо» Масатоши тянет довольно улыбаться и выкинуть какую-нибудь ерунду, например, прижаться носом к светлой макушке и крепко стиснуть объятия. Или осторожно провести подушечкой пальца по кромке уха, чтобы посмотреть, как Мэй передернет плечами от слабой щекотки. Но Масатоши не хочет тревожить его еще больше, поэтому ограничивается рассеянным поглаживанием кончиками пальцев по спине. Он беззвучно зевает, отвернувшись в сторону, и лениво думает, что дальше: попробовать опять заснуть или готовиться к подъему? Мэй должен лучше знать, который сейчас час, но он так сладко сопит в плечо, а новая поза настолько удобная… Ничего не случится, если они побудут так еще немного. Масатоши дает себе несколько дополнительных минут, и заодно пользуется случаем чтобы поразглядывать Мэя. Вот уже полгода они оказываются в одной постели не реже нескольких раз в неделю, но возможность наблюдать за ним, притихшим и расслабленным, все равно выдавалась нечасто. Масатоши не горел желанием давать Мэю лишние поводы для подколок и самолюбования, поэтому не показывал своего интереса. Но пока тот спал, об этом можно было не волноваться. Можно было отпустить все ограничители и смотреть сколько хочется. А хотелось много. Первая мысль, возникающая при виде Мэя, наверное, у всех была абсолютно одинаковой. Красивый. Никто в здравом уме не стал бы спорить, что Принц Токио заслуженно имеет десятки, а может и сотни поклонниц, которые стайками бегали за ним и заливались румянцем от любого сказанного в их адрес слова. Стыдно признаваться, но его внешность здорово выбивала из колеи и Масатоши. В начале прошлого года он всерьез опасался, что рано или поздно кто-то из команды или, хуже всего, сам Мэй заметит, что он откровенно пялится, и тогда у последнего появится на порядок больше способов действовать ему на нервы. Масатоши злился, смущался, недоумевал от своих же реакций — все это вместе с их с Мэем постоянными стычками давало гремучую смесь. Было очевидно, что глупо уделять столько внимания физиономии другого парня, которого к тому же восемьдесят процентов времени хотелось прибить, но Масатоши ничего не мог поделать. Оставшиеся двадцать процентов времени на Мэя хотелось смотреть. Во всем были виноваты его пушистые светлые волосы. И голубые глаза. И вздернутый к небу нос, призванный демонстрировать отношение своего обладателя ко всем окружающим. До кучи, в комплект к ангельскому лицу и скверному характеру судьба наградила Нарумию Мэя неуемной харизмой, которую отрицать было так же нелепо, как и заметную внешность. Мэй был поразительно самонадеянным, наглым, раздражающим, одним словом, выводящим из себя. У него на лбу здоровыми иероглифами было написано, что он самый заносчивый человек в мире, и по всем законам логики его ужасное поведение должно было отвращать. Оно отвращало, но и привлекало тоже. И все стало хуже, когда Масатоши начал замечать, что в моменты, когда Мэй не ныл и не бахвалился, а вел себя относительно нормально, с ним было интересно. Мэй оказался не таким уж поверхностным, каким выглядел на первый взгляд, но после всех их ссор Масатоши не мог прямо признать, что поддается его очарованию, как и абсолютное большинство людей вокруг. Мэй его бесил. Такова была единственная официальная позиция. Необычная внешность и проблески адекватности нисколько не меняли того, что первые полгода главной мечтой Масатоши было запихнуть Мэя в мешок и выкинуть в ближайшую реку, чтобы больше никогда не слышать, не видеть и не знать. С последнего раза, когда Масатоши смаковал в воображении подобные картинки, прошел примерно год. Он до сих пор время от времени мечтал избавиться от источника большинства своих проблем каким-нибудь необычным способом, но уже не навсегда, а на время. Скажем, подвесив этот источник в мешке на мосту на несколько часов. В чисто профилактических целях. Потом бы Масатоши непременно вернулся, потому что без Мэя им не выиграть Кошиэн, и еще потому что Масатоши уже не хотел его не знать. Теперь он хотел и знать, и видеть, и слышать Мэя, и проводить с ним время на поле и вне его. Масатоши ни за что не признается вслух, но, как и толпы фанатов, он не устоял перед комбинацией обаяния и наглости, щедро приправленных солнечными улыбками. Как и у остальных, у него было ничтожно мало шансов избежать влияния харизмы Мэя, и он не воспользовался ни одним из них, а наоборот нашел с десяток дополнительных причин проникнуться им. С Мэем все еще было непросто, но теперь Масатоши знал, насколько с ним бывает и хорошо. С Мэем можно было поговорить по душам, помолчать, посмеяться. Он умел быть удивительно тактичным, но большую часть времени был до сумасшедшего прямолинейным. Он редко испытывал муки совести и стыд, но никогда по-настоящему не пользовался моментами слабости Масатоши. Он мог доставать, подтрунивать, подкалывать, но не насмехаться, и это позволяло доверять, помогало дружить с ним по-настоящему близко. И по правде говоря, даже физическая близость между ними не была такой уж пугающей. Масатоши до сих пор с трудом осознает, как судьба привела их двоих к этому — к объятиям, сну на одной кровати, поцелуям и всему остальному, что они делали тайком от окружающих, но он бы соврал, сказав, что это не приносит ему удовольствие. Приносит, и немало. — Маса-сан, спи, — звучит неожиданный шепот, и Масатоши поспешно отводит взгляд, чувствуя себя застигнутым врасплох, хотя Мэй даже не открыл глаза. — Сколько времени? — спрашивает он, чтобы замаскировать смущение. — Не знаю, но еще рано. Я поставил будильник на четыре. — Тренировка в четыре тридцать. — Именно. Целых полчаса чтобы собраться. — Всего полчаса, — негромко возражает Масатоши. Мэй цыкает и все же открывает глаза, чтобы посмотреть на него заспанным недовольным взглядом. Голубые радужки, сплошь в ярких темных прожилках, настолько отвлекают, что смысл слов теряется, хотя Масатоши слышит голос и капризные интонации. Он коротко трясет головой, смаргивая наваждение. — Что… Что ты сказал? — Я сказал, спи. — Скоро все равно вставать. — Откуда ты знаешь? — поднимает бровь Мэй. — Может и не скоро. — Сейчас не может быть меньше половины четвертого, — втягивается в спор Масатоши. — Поэтому скоро. — Не скоро. — Скоро. — Тц, ладно, если не хочешь, не спи, но тогда лежи с закрытыми глазами, иначе я чувствую как ты на меня смотри-и-а… — Мэй прерывается, чтобы широко зевнуть, чем здорово искушает Масатоши. Хочется по-ребячески дунуть ему в рот или положить палец на язык, но Мэй перехватывает руку в самом начале движения, проницательно прочитав план. — Маса-сан, ты в курсе, что ты ужасно предсказуемый? Я нисколько не сомневался, что ты это сделаешь. — А ты — ужасно действующий на нервы. У всех свои недостатки, — на автомате отвечает шпилькой Масатоши, но Мэй его не слушает. На лице у него не к месту расцветает улыбка, и без каких-либо причин она делается шире, заставляя Масатоши чувствовать себя сбитым с толку. Он хмурится и даже немного отодвигается, чтобы видеть лицо Мэя целиком. — Что смешного? Тот ни на секунду не перестает улыбаться: — Ничего. Просто вдруг понял, почему с тобой так удобно спать. Я ведь мозгом осознаю, что ты горячий и тяжелый, но почему-то с тобой никогда не бывает жарко или тяжело. Масатоши отводит взгляд, чувствуя, как краснеют щеки. Он не уверен, что хочет знать, до каких умозаключений дошел Мэй, но Мэя никогда не волновали чужие желания: — Скорее всего в тебе заложены какие-то древние обезьяньи инстинкты, — доверительным шепотом продолжает он. — Ну знаешь, когда доисторические люди сбивались в общую кучу на ночь, чтобы согреться, им всем нужно было нормально улечься, иначе кого-то могли изгнать. Так вот с твоими талантами ты точно был бы в центре такой кучи, Маса-сан. Масатоши медленно выдыхает, прикрыв глаза. Он не будет сталкивать этого придурка на пол, не будет: — Тогда на твоем месте я бы хорошенько задумался, потому что с тобой тоже удобно спать. Но если не заткнешься, то все равно будешь изгнан. Болтливых в общей куче никто не любил. Мэй фыркает: — У тебя ничего не выйдет, это моя кровать. — И? — И ты не можешь изгнать меня с моей территории, — Масатоши переводит на него взгляд и смотрит молча и прямо, выражением лица давая понять, что еще как может. Мэй прекрасно понимает намек и закономерно кривится. — Знаешь что? Это нечестно, что ты вечно пользуешься тем, что больше. Почему бы тебе не придумать какие-то другие способы, чтобы выигрывать в спорах, а не настолько примитивный? Спасибо родителям и ежедневным занятиям в тренажерном зале, что Масатоши родился высоким и смог раскачаться до девяноста килограмм, потому что если бы Мэй был физически сильнее его, жизнь была бы гораздо сложнее. — Мне не нужно ничего придумывать, этот способ отлично работает и будет работать всегда, потому что ты никогда не перестанешь быть мелким. — Я не мелкий! — горячо возражает Мэй. — Я еще расту. Мой папа метр восемьдесят. — Я уже метр восемьдесят два, — жмет плечами Масатоши и Мэй надувает губы и принимается возмущенно сопеть, демонстрируя оскорбленную невинность. Он выглядит забавно. Масатоши смешно от его вида, но вместе с тем и как-то по-особому трепетно. В груди распускается мягкое тепло, от которого хочется глубоко вдохнуть и потянуться всем телом, напрягая по очереди мышцы, а потом стиснуть Мэя покрепче и затащить на себя, как большую плюшевую игрушку. Мэй – настоящий мастер вызывать такие чувства. Чувства, которым тесно внутри и которые нестерпимо хочется преобразовать в действие, выразить в движении. Масатоши не отказывает себе в этом. Он зажмуривается, утыкается носом чужую в макушку, как и хотел, и сжимает Мэя в объятиях, сладко, долго потягиваясь. — Ты меня раздавишь, — глухо бурчит тот, но по голосу понятно, что он совсем не против. — Учти, что потом тебе придется объясняться перед тренером. — Скажу, что ты меня окончательно достал, поэтому пришлось придушить, — шепчет ему в волосы Масатоши, отчего-то представив, как бы краснел и потел, рассказывая Кунимото, при каких таких обстоятельствах первый номер команды мог получить трещины в парочке ребер. Тренер бы скорее поверил в драку, чем в слишком крепкие объятия в кровати, и это к лучшему, но, конечно, Масатоши никогда не сожмет Мэя настолько, чтобы навредить ему. Он прекрасно осознает разность комплекций и свою превосходящую силу. Помня об этом, он усилием воли расслабляет руки и собирается отстраниться, но вздрагивает, почувствовав, как чужая ладонь настойчиво лезет под футболку. Теплые пальцы скользят сначала по пояснице, а затем вдоль позвоночника, заставляя выгнуться от щекотки. Масатоши сглатывает и все-таки отодвигается, чтобы посмотреть Мэю в лицо. Тот смотрит в ответ расфокусированным взглядом, прикусывает нижнюю губу и настойчиво задирает футболку выше, переместив ладонь со спины на бок, затем спускается ниже и ныряет кончиками пальцев под резинку спортивных шорт. — Давай?.. — хрипло предлагает он и Масатоши коротко кивает, тоже подцепив край чужой футболки. Иногда они заранее договариваются, в какой вечер займутся этим, а иногда все случается спонтанно, как сейчас, когда у них просто есть желание или свободное время. К середине лета Масатоши настолько привык быть с Мэем, что научился не тратить время на бессмысленные переживания, как раньше. Теперь он не думал, как и что, а брал и делал. И потом становилось хорошо. Мэй был прав, доказывая ему, что некоторые вещи гораздо проще и понятнее, если отключать голову и поступать, как хочется. Масатоши притирается пахом к бедру, так удачно просунутому между его ног, гладит Мэя по горячей коже раскрытой ладонью, дотягивается до задницы и с нажимом обводит ягодицы. Ухватив его за пояс шорт, Масатоши переворачивается на спину, затаскивает на себя и довольно выдыхает от тяжести чужого тела. Мэй ерзает сверху, притираясь всем чем только можно, но одежда мешает. Нестерпимо хочется контакта кожи с кожей. Масатоши тянет его футболку наверх, помогая снять ее, но голова Мэя застревает в горловине и несколько секунд они тратят, чтобы высвободить его из хлопкового плена. Когда покрасневший, всклокоченный больше обычного Мэй оказывается на свободе, Масатоши не может сдержать тихого смешка. — Сейчас будет твоя очередь, — ворчит тот, прекрасно понимая, что развеселило Масатоши, но на самом деле все недовольство в нем напускное, а вот покрасневшие щеки и сбитое дыхание — искренние. Мэй садится на бедра, задирает футболку Масатоши к самым подмышкам, оголяя живот и грудь, и медленно проводит кончиками пальцев по коже. Масатоши невольно вздрагивает и Мэй жадно смотрит, как сокращаются тренированные мышцы, проявляя рельеф. У него тоже есть четко прорисованный пресс и сухие поджарые мускулы, но это не мешает ему завидовать физической форме парней, которые значительно быстрее и легче набирают массу. Иногда Масатоши ловит на себе пристальные взгляды Мэя в качалке, когда занимается с большими весами, и еще замечает, как порой тот наблюдает за Ямаокой, Ябэ и остальными ребятами схожих с ним комплекций. Масатоши не хочет копать вглубь и выяснять, почему так, поэтому останавливается на простой мысли, что Мэй придает значение тому, что сам Масатоши не считает таким уж важным. Что-то типа Карлоса, помешанного на своем отражении в зеркале. Сложно не заметить, что Карлос в отличной форме, но Масатоши абсолютно не понимает, зачем делать из этого целый культ. Точно так же ему непонятно, почему при виде его собственного обнаженного тела взгляд Мэя становится масляным, а дыхание углубляется, и что такого приятного Мэй находит в прикосновениях к его плечам и торсу. — Сними, — низким голосом просит тот, вырывая из размышлений, и Масатоши выгибается, помогая ему стащить футболку. Мэй не глядя бросает ее на пол, затем встает на колени, чтобы стянуть и шорты с трусами. Масатоши немного неловко, но он послушно приподнимается, позволяя себя раздеть, и когда наполовину вставший член ложится на бедро, даже не тянется, чтобы прикрыться. Для Масатоши это что-то вроде прогресса. Он елозит ногами, стряхивая шорты к футболкам, и шумно выдыхает, когда Мэй нависает над ним, поставив вытянутые руки по бокам от головы. Они смотрят друг другу в глаза, и Масатоши кладет ладони на чужие бока, с нажимом ведет ими ниже, пока пальцы не проникают под пояс шорт и не встречаются с плоской резинкой белья. Масатоши подныривает и под нее, сдвигает трусы с задницы, только вот — он опускает взгляд между телами — стоящий колом член не дает снять их полностью. Но зато не мешает потискать упругие ягодицы. Масатоши с нескрываемым удовольствием мнет их, чувствуя тугую пульсацию крови, приливающей к паху, и наглядно видит, как его член стремительно увеличивается в размерах. Мэй тоже смотрит туда, удовлетворенно хмыкает и крутит бедрами, понукая стиснуть сильнее. Масатоши подчиняется. Он вдавливает пальцы в кожу, прижимает половинки друг к другу, затем раздвигает в стороны, и неизвестно, сколько еще он мог бы заниматься этим медитативным занятием, если бы не зазвенел будильник. Оба синхронно вздрагивают и даже шипят на выдохе одно и то же ругательство, когда первый миг испуга проходит. — Вот черт, — Мэй цыкает, роясь в складках одеяла. — Ну почему сейчас? — Лучше сейчас, чем на пять минут позже, — жмет плечами Масатоши и кривится, когда Мэй наконец достает телефон и громкий противный звук начинает долбить прямо по ушам. Вернувшаяся после тишина кажется настоящим блаженством. — Ладно, еще целых полчаса. Давай по-быстрому. — Хах, теперь ты согласен, что это не всего, а целых полчаса? — фыркает Мэй, но у них нет времени на препирательства, поэтому Масатоши игнорирует его смешок и приподнимается на локтях, чтобы перевернуться и оказаться сверху, но Мэй толкает его в грудь, заставляя улечься обратно. — Лежи, сегодня я все сделаю. — Тогда не тормози, — Масатоши цепляет большими пальцами резинку его шорт. — И снимай. Сказать это гораздо проще, чем провернуть. Мэю приходится скатиться на бок, и пока он выпутывается из остатков одежды, Масатоши обхватывает себя двумя пальцами и размеренно, сосредоточенно дрочит, как если бы занимался этим один. Времени действительно мало, поэтому, может, лучше вообще не заморачиваться и закончить по отдельности, каждый сам себе? Масатоши переводит взгляд на Мэя, но тот с таким вниманием смотрит на его член, что предложение застревает в горле. Ладно. Вместе гораздо приятнее, и полчаса им точно должно хватить. Оказавшись голым, Мэй снова перекидывает ногу через бедра и аккуратно опускается сверху, так что Масатоши может чувствовать тепло его мошонки своей и это настолько же смущающе, насколько приятно. Мэй отпихивает его руку от члена, на пробу медленно проводит несколько раз вниз-вверх и стирает большим пальцем прозрачную каплю с головки. Он мягко размазывает ее подушечкой, и Масатоши поджимает пальцы на ногах, потому что это очень приятно. Ему нравится, когда так — осторожно и неторопливо, без грубости. Положив руки Мэю на колени, он одобрительно поглаживает их, но все же толкается бедрами, намекая, что нужно поторопиться. Мэй все понимает как надо. Облизнув ладонь, он прижимает члены друг другу, несколько раз меняет хват, приноравливаясь к двойному размеру, но видно, что подобрать положение не выходит. Обычно Масатоши тот, кто держит, если они делают это так. — Давай я, — предлагает он, но Мэй упрямо отталкивает его руку. — У нас есть максимум минут десять. Давай я. Мэй шумно, с явным недовольством вздыхает, но, взвесив за и против, сдается. — В следующий раз буду я, — заявляет он, и Масатоши легче легкого согласиться на такое условие. — Да пожалуйста, — жмет он плечами, прежде чем сцедить на ладонь немного слюны и размазать ее по обеим головкам. Вообще-то, он никогда особо не рвется к ведущей роли. Чаще всего это получается само собой, потому что к середине процесса Мэй перестает что-либо делать, растекается по кровати и вся его активность ограничивается короткими указаниями, вроде «быстрее», «вот так» и «еще». Это в начале он жадный и напористый, а под конец всегда становится податливым, мягким, в какой-то степени ленивым. Звучание его голоса приобретает особую уязвимость, и хотя Мэй не теряет самоуверенности, все в нем будто приглашает Масатоши взять инициативу в свои руки. Перехватывать ее в эти моменты кажется самой естественной вещью в мире. Словно так и надо, так и должно быть. Как бы ни было глупо отмечать подобное, но даже в этом они умудрились составить сбалансированную команду. Команду, в которой каждому отведена подходящая характеру роль: Мэй наглый и смелый, ему хочется все и сразу, поэтому он тот, кто раз за разом высекает искру и заводит обоих, а Масатоши с его уравновешенным темпераментом никогда не теряет контроль, поэтому он доводит дело до конца. Ему тяжело дается первый шаг, даже если очень хочется — хотя сейчас с этим значительно лучше, чем в самом начале, — но зато ему ничего не стоит на полпути отвлечься от своего удовольствия и сделать то, что просит Мэй. Так даже проще. Когда Масатоши сосредоточен на Мэе, стеснение и неловкость отходят на второй план, и это помогает расслабиться. Помогает и то, что Мэй всегда четко знает, чего хочет. Масатоши не представляет что бы делал без его указаний, и пускай иногда просьбы Мэя настолько смущают, что Масатоши заливается краской с головы до ног, он все равно им рад. Ведь когда Мэй говорит обо всем прямо, от Масатоши требуется только слушать, шевелить руками и смотреть на реакции. Ничего сложного, а в результате он получает мечущегося, раскрасневшегося Мэя, который давится глухими стонами, потому что ему нестерпимо хорошо. И делает его таким Масатоши. Осознание этого каждый раз поднимает внутри жаркую волну, толкающую не останавливаться, не бояться, выполнять все что Мэй хочет. Его честные, искренние реакции наполняют Масатоши неподдельным удовлетворением и горячей гордостью, и сколько бы раз Масатоши не задумывался о том, что испытывает в такие моменты, он никогда не находит в своих чувствах ничего странного. Это нормально. Кому угодно понравилось бы видеть, что он способен доставить столько удовольствия. Вот и сейчас Масатоши ритмично двигает рукой по прижатым вместе членам и то и дело поглядывает на Мэя, следя за выражением его лица. Щеки покраснели, губы закушены, а светлые брови сведены к переносице от удовольствия. И в голове опять ни единой связной мысли, кроме того, что Мэй красивый. Масатоши облизывается, бездумно проводит свободной рукой по его ноге, чувствуя под ладонью жесткие волоски, почти не видимые глазу, но чем выше от колена он поднимается, тем более гладкой становится кожа, пока подушечки и вовсе не доходят до нежного сгиба бедра. Масатоши задерживается там, но Мэй недоволен конечной точкой ласки. — Мне нравится, когда ты сжимаешь, — хрипло шепчет он и настойчиво тянет ладонь себе на задницу и даже прогибается вперед, опершись на вытянутую руку, чтобы предоставить больший доступ. Дотянуться это действительно помогает, но вот дрочить становится неудобно. Ритм сбивается, кулак трется об животы, но Масатоши старается не сбавлять скорости, потому что нужно закончить быстрее. Мэй одобрительно стонет, когда он крепко стискивает его ягодицу и длинный гортанный стон отзывается внутри, заставляя горячую спираль внизу живота закручиваться туже, толкая ближе к черте. Масатоши делает судорожный вдох, упирается пятками в постель, невольно дергая бедрами навстречу кулаку, но этого мало. Чего-то не хватает. Он знает, чего. Он смотрит на губы Мэя и практически чувствует их фантомное касание к своим, чувствует скользкий язык, проникающий в рот. Мэй будто угадывает эту жажду и наклоняется вниз, чтобы вжаться в губы Масатоши. Они мокро, развязно целуются, сплетаясь языками, и хотя кулак на членах крепко зажат между телами и им больше невозможно двигать, Масатоши не может прервать поцелуй ни на секунду. Но даже это не останавливает счетчик в его голове, отсчитывающий секунды. Перехватив Мэя поперек спины, Масатоши делает усилие, поворачивается и укладывает его рядом. Нога Мэя оказывается под боком, но того это не волнует, он цепляется за плечи, льнет ближе, тычась членом в пах, ища продолжения ласки. Масатоши неловко выворачивается из-под него и оказывается сверху, между раздвинутых коленей, которые Мэй приглашающе разводит еще шире. И как он только не стесняется делать этого? Масатоши старательно не смотрит вниз, но от одного только понимания, в какой позе под ним лежит Мэй, он готов сгореть от смущения. Но мучительное чувство не успевает закрепиться, потому что Мэй настойчиво тянет на себя, заставляя улечься сверху, снова вовлекает в поцелуй, и становится так хорошо, что весь стыд бесследно растворяется. — Двигайся, — прямо в губы загнанно приказывает Мэй, крепко обвив ногами талию. Масатоши просовывает руку под его поясницей, прижимает ближе, толкаясь бедрами и потираясь членом о живот. Между телами тесно и скользко от пота, Масатоши чувствует, что осталось совсем немного — оргазм наступает на пятки. Он наваливается на Мэя плечами, опускает свободную руку ему на задницу и тянется кончиком безымянного пальца к сжатому входу, чтобы подогнать и его оргазм. Мэй реагирует мгновенно — утыкается носом в шею и протяжно стонет, стоит немного надавить. Палец проникает внутрь всего-то на пару сантиметров, но и этого оказывается достаточно. — Я сейчас, — едва слышно шепчет Мэй. Масатоши зажмуривается, кивает, и на него тяжелой волной обрушивается удовольствие. Несколько секунд они просто молча лежат, восстанавливая дыхание, а потом Масатоши отжимается на вытянутых руках и без какого-либо выражения оглядывает перемазанные в сперме животы и опадающие члены. Мэй лениво следит за его взглядом, затем потягивается, выгибаясь дугой. — Сколько времени? — выдавливает он. Масатоши тыкает на экран лежащего у подушки телефона и чертыхается. — Четыре тринадцать, — он вскакивает с кровати, достает спрятанные под кроватью как раз для таких случаев салфетки и приводит себя в порядок за пару минут, в отличие от Мэя, который копается, будто в запасе есть еще два часа. Масатоши цыкает, но не подгоняет его — сам должен понимать, что за опоздание здорово влетит и придется бегать штрафные круги. — Я не буду тебя ждать, — все же не выдерживает Масатоши, но Мэй только безразлично жмет плечами. — Не помню, чтобы просил ждать. И что на такое можно ответить? Пока Мэй натягивает трусы, Масатоши заглядывает в висящее у двери зеркало, чтобы пригладить руками волосы, хотя бардак на голове не самая большая проблема. Настоящая проблема — покрасневшие, опухшие губы, по которым легко догадаться, чем Масатоши занимался десять минут назад. Не нужно было им целоваться. Ну или стоило делать это не так активно. Масатоши оборачивается на Мэя и испытывает желание и вовсе втянуть голову в плечи. Если он сам выглядит как человек, который просто целовался, то всклокоченный Мэй с до сих пор красными пятнами на щеках и яркими губами выглядит как тот, кто целовался и дрочил или вообще занимался полноценным сексом. — Что? — вскидывает тот брови, но Масатоши только глубоко вздыхает. Сейчас он уже ничего не может с этим сделать, так что пусть их хотя бы не видят вместе в начале тренировки. — Ничего. Я пошел, — говорит он, прежде чем щелкнуть замком на двери, но к собственному ужасу понимает, что все это время замок был не заперт. Масатоши бросает в холодный пот. — Ты что, забыл закрыться?! Секунду Мэй смотрит на дверь с открытым ртом, потом переводит испуганный взгляд на Масатоши, очевидно, понимая, что могло бы произойти, пожелай кто-нибудь заглянуть в комнату аса команды. — Я… Я спал! Карлос сам ушел, поэтому дверь осталась открытой! У Масатоши от новых подробностей отвисает челюсть. Просто отлично, то есть Мэй пристроился к нему сзади, пока Карлос был еще здесь! — Все. Ничего не хочу об этом знать, — мрачно выпаливает он, потому что у них действительно нет времени на выяснение отношений. В любом случае Мэй полный идиот и с этим абсолютно точно ничего нельзя сделать! Черт, когда-нибудь им перестанет везти, какой-нибудь бедолага застукает их, и тогда полиции придется расследовать сразу два кровавых убийства в школе. Для начала Масатоши прикончит Мэя, потому что практически все ситуации на грани, в которые они попадали, случались из-за него, а следом за ним Масатоши прикончит и себя. Трогать несчастного, который случайно окажется не в том месте не в то время, он, так и быть, не станет. — Когда-нибудь я тебя точно придушу, — обещает он, ткнув пальцем в сторону притихшего Мэя, и выходит в коридор. В груди клокочет гнев, а по спине гуляет холодок — их ведь правда могли застукать. Могли! Но как и всегда не застукали. Все было в полном порядке, поэтому Масатоши окончательно выдыхает раздражение, когда выходит на залитое солнцем тренировочное поле к остальным парням. Мэй появляется лишь спустя десять минут, но сегодня ему везет по всем фронтам, потому что на тренировку опаздывает тренер Кунитомо, что случается крайне редко. Сложив на груди руки и стараясь не выдавать своего интереса, Масатоши наблюдает из тени дагаута за болтающим с другими второгодками Мэем. Может, по лицу того уже и нельзя сказать, что совсем недавно он получил оргазм, но по поведению это очевидно. По крайней мере Масатоши отлично понимает причину его вальяжного довольства и крайне хорошего настроения. Он и сам ощущает себя так же. Сытым, полным сил, приятно расслабленным. Перспектива закрепить это состояние продуктивной тренировкой заставляет его сдержанно улыбаться. Тело наполнено энергий до краев, оно готово к нагрузкам и ждет их. Стоящий вдалеке Мэй договаривает с Ширакавой и Карлосом, хлопает последнего по плечу и оглядывается по сторонам, явно высматривая Масатоши. Заметив его у дагаута, он машет рукой и направляется к нему. И все время, с секунды когда расстояние уже позволяет разглядеть черты лица, до момента, пока Мэй не останавливается напротив, они неотрывно смотрят друг другу в глаза. Вблизи заметно, что губы Мэя все еще припухшие, но невозможно догадаться, что это от поцелуев, если не знать наверняка. Масатоши знает. Но сейчас ему настолько спокойно, что он даже не смущается, что это от его собственных поцелуев. Мэй присаживается на перила рядом с ним и говорит тихим, низким голосом лишь одно слово: — Хорошо. — Хорошо, — соглашается Масатоши. Добавить нечего, потому что «хорошо» – самое емкое описание для всего. Для текущего состояния, для того, что между ними происходит и что, судя по всему, они оба по этому поводу испытывают. Они делят на двоих очень скользкий и стыдный секрет, иногда Масатоши приходит в ужас от осознания, чем они порой занимаются, но потом случается вот такое «хорошо», и все вопросы о том, как он мог до такого докатиться, отпадают сами собой. — Потренируем сегодня подачи? — Ммм, — расслабленно кивает Мэй. — Если тренер разрешит. Он запретил мне трогать мячи до завтра. — Когда успел? — Утром, — говорит Мэй и нехотя добавляет, предвосхищая вопросы. — Ему показалось, что я слишком рано ушел с тренировки. — А ты ушел? — Масатоши совершенно не помнит, что случилось утром, но судя по дальнейшему ответу, претензия тренера была не безосновательной. — Может быть. Но всего-то на пять минут. Масатоши искоса смотрит на Мэя, лениво разглядывающего облака на синем высоком небе и думает, что закончить такой вечер без нескольких десятков подач будет жалко. «Хорошо» формировалось из множества факторов и глухой звук прилетевшего в ловушку мяча, поданного Мэем, и тягучая зудящая боль в ладони от отдачи и силы удара, и извечно требовательный голос, произносящий: «Еще», все это было важными кусочками. Масатоши не хочет отказываться и от них тоже. Вполне в его силах немного постараться, чтобы сегодня они с Мэем получили удовольствие еще и от этого. — За полчаса до конца тренировки пойдем в булпэн. Я попрошу тренера, чтобы разрешил. Мэй поворачивается к нему и легко, искренне улыбается.