Всадник на безымянном драконе

Его тело слишком слабо, чтобы дать отпор самому недостойному из видов насилия. Его больно тянут за длинные белые волосы, нередко их наматывают на кулак. Настойчивые губы беспощадно впиваются в его тонкую кожу на шее, оставляя всё новые алые отметины, свидетельства обоюдного глубокого бесчестия победителя и побеждённого. И там, ниже поясницы, и думать стыдно где, его взяли такое число раз, что неестественно растянутая плоть, кажется, не сомкнётся никогда, а его всё продолжают трахать. Эймонд покорно лежит под рослым темноволосым мужчиной, когда это происходит в очередной раз. Что он может противопоставить? Жалкие мольбы? Уж лучше без них. После падения с поверженного дракона и сильного удара об воду, его тело настолько слабое, настолько неподъёмно тяжёлое, как осознание того, что именно с ним делает победитель. Сильные руки крепко прижимают Эймонда к мускулистому телу. Его тело внизу в очередной раз заполняет влага, знаменующая удовольствие одного и унижение другого. Эймонд сбился со счёта, сколько раз за последние несколько суток его унизили подобным образом. Первые несколько раз он ещё пытался сопротивляться, теперь же просто покорно лежит, смирившись, приняв свою жестокую участь. Вжимается щекой в мягкую подушку, а неподвижным измождённым телом в приятную гладкую поверхность матраса. Постель ужасно смята. Засыпая, Эймонд ощущает себя грязным, наверняка и является. * * * * Пока больно удерживая за волосы, его поят горячим вином прежде чем снова трахнуть, Эймонд плывущим взглядом рассматривает окружающий интерьер и вдруг замечает: правильный, непозеленённый герб трехглавого дракона на дальней стене. Затем замечает драконов живых, беспокойно резвящихся над морем за окном. Судя по каменном стенам и драконам, стало быть, он на Драконьем Камне. Резиденция законной королевы. Вот только, даже в царском замке далеко не каждые личные покои достойны быть украшены символом правящего дома. Только покои короля, королевы и наследников. Его разум пронзает безумная догадка. Не может быть! Тот, чьё напуганное детское лицо столько лет являлось Эймонду в кошмарах. Тот, из-за кого сильнее физических ран его истязало ежедневное, ежечасное чувство вины, неотпускающих сожалений о своей детской выходке, закончившейся трагично. Тот, чьего дракона пополам раскусила Вхагар против воли своего всадника... выжил?! - Люцерис... - срывается с губ само. Будь Эймонд в состоянии более способном трезво мыслить, он бы завязывать беседу сейчас не стал. Широкая ладонь воина в его волосах сжимается сильнее, доставляя новую порцию боли. Тянет, вынуждая лечь на спину. Тяжёлое мужское тело наваливается сверху. - Ты оставил меня умирать со сломанными ногами. Меня спасли селяне. Два года, пока заживали мои ноги и я заново учился ходить, я не мог покинуть ту поганую деревню. Два года не мог раскрыть никому своё настоящее имя, потому что добрая половина расколовшегося в предпочтениях села считала своим правителем мерзких узурпаторов. Сперва твоего братца, затем тебя, дядя. Больше нет в этом голосе присущей детям звонкости, а в широком теле и намёка на пережитую когда-то слабость. За шесть лет, что они не виделись, мальчик вырос в мужчину, ничем Эймонду не уступающего, а в грубой физической мощи даже превосходящего. Когда сильные руки племянника в очередной раз раздвигают ноги Эймонда, он впервые добровольно поддаётся. - Я твои ноги ломать не стану, но клянусь, ходить тебе будет трудно. - на ухо ему шепчет Люцерис, а Эймонд ему улыбается. Большой чёрный камень упал с его души. Несмотря на своё незавидное положение, Эймонд впервые за эти годы счастлив и чувствует себя живым. Ведь жив тот единственный, о смерти которого он горько сожалел.