Любовь, что стоила жизни.

Чёрт дёрнул дерзости его Позвать товарища на глупый этот бал. От балов ещё не умирал никто, А для него – последний вечер это стал. А виною несчастий – шутка ли? – дева, Что пылкую душу его предала, И ей до поэта никакого нет дела, А в нём вся любовь теперь умерла. На трепетном сердце глубокая рана, От неё ему боле не жить. Только глупая шутка – это так странно, Но она пресечёт алую нить. Он смотрел, как друг танцевал Бесстыдно с любовью его, что стоила жизни. На них он смотрел... и он погибал. Ведь не предсмертные муки его умертвили. Так зачем же поэту слов кружева? И теперь нужны ли вовсе слова?.. Что же сталось с тобою, мой друг? Что за гнев вскипает пуще огня? Где же твои заревые глаза? От чего ж взгляд горящий потух?.. Но с тем он мириться не будет. Пускай погибнет в битве он сам. И потом пусть его никто не осудит За перчатку, брошенную к ногам. В горячей крови месть загустеет, Эту хладную месть в груди он лелеет. * Солнце сокрылось, словно чуя беду, Голубые снега печально молчали. Выл ветер холодный, проклиная судьбу, И сходятся клином манящие дали. Друзья, ныне врагами ставшие, Чья вражда вскипает огнём, Сказали единое слово: «Начнём», Словно в тёмную бездну павшее. Словно острая пуля безропотно, Словно Смерть, что жизни крадёт, Это слово тянется вечными тро́пами, И за ним душа чья-то в бездну падёт. Онегину мнилось: быть может, то – шутка, Быть может, вспыльчивость младой души... Но, глядя на друга, становилось вдруг жутко. Ведь пламя вспыхнет – туши, не туши. В глазах друга хлад, и стужа, и вечный упрёк. Прежних чувств теперь уже нет. Караулила смерть. За плечами ждал рок. Друг молча поднял пистолет. И в строгих глазах он лишь на мгновенье Смог уловить немое моленье... Выстрел. Последний, роковой и ровный. И не дрогнула его рука. Младой поэт на снег пал холодный. Миг не вернётся уже никогда. Он подбежал, приложив руку к сердцу, И рядом с ним на колени упал. А его друг всё верней погибал. На холодном снегу мертвецу не согреться. Вкруг тишина заунывно звенела, Панихидно выл ветер. И только Горькие вздохи на устах леденели, Последние стоны: «Ольга, Ольга!». Он его руку трепетно-тревожно Сжимал своею холодеющей дланью. Он шептал: «Если б только можно Было увидеть её на прощанье?..». Молчал его друг. Не ответил. От него вотще ответа он ждал. Как будто бы всё ещё верил, Как будто чего-то ещё ожидал. Тяжко Евгений медлил с ответом, И странно оттого ему было: Ведь ему трепет сердечный неведом, Неведом ему был доныне. А теперь видит он младого поэта, Видит молящие нежные очи, Будто льющие луч закатного света В вечную тьму истерзанной ночи. Но закат – тем закат, что он потухает. А ночь не всегда сменялась рассветом. Тьма победила в битве со светом, В муках душа его погибает. Он ей всего себя посвятил. Но вот потухают все звёзды, огни. И ведь не Онегин поэта убил: Всё она, разверзница чистой любви! Видно, истина вся напрасна, надменна. Воспоминания, в которых нет были. Планида пропащая уже неизменна. А эта любовь ему стоила жизни... Кажется, слишком дорого он заплатил, Чтобы рок бил его наотмашь. Он – словно нищий. Чем мечтал и жил – Непозволительная роскошь. И Владимир взор ему подарил последний, Кроткий, восторженный, дивный, молящий... Теперь его друг сделался прежним. И стало мгновение больнее и слаще. Но это мгновение длилось Будто мгновение – не боле. Сердце поэта не билось. Лицо не выражало боли. Что же сталось с тобою, мой друг? Что за боль вскипает пуще огня? Где же твои заревые глаза? От чего ж взгляд горящий потух?.. А любовь, мнится мне, не лучше острога, И любви настоящей он не познал. А на друга-убийцу так хладно и строго Милый юноша, не моргая, взирал.