Ренессанс Хан Джисона.

«Первую неделю я находился в каком-то оцепенении. Возможно, это было связано с моей простудой, которая прицепилась ко мне вместе с криво надетой шапкой и легким вязаным шарфом. Выходить на улицу в минусовую температуру в домашней одежде было опрометчивым решением, но, как следствие, мне это сулило «ты мне нравишься» от Минхо. И легкий поцелуй его губ.        Но я склоняюсь к тому, что Минхо был для меня чем-то новым. Я словно ребенок принюхивался, трогал, долго размышлял и не мог понять, почему он выбрал именно меня. Почему несмотря на всю проблемность ситуации он решил довериться и дать время; почему так невинно целовал и грел теплотой слов? Но спрашивать напрямую я не решался. Точно так же, как и он не спрашивал о многом меня.        Впоследствии это вылилось в очень неприятную ситуацию, но тогда я жил трепетной мыслью — становится лучше и легче. Я не боялся что-то сказать, рассказал о своих увлечениях почти сразу, был с ним громким, насколько позволяло мое больное горло. Я словно воскрес. Не привыкший к тому, что меня слушают и мною интересуются, я пытался рассказать как можно больше и быстрее, часто задыхался, кашлял, смеялся и потом чувствовал опустошение. Но Минхо слушал и улыбался, кормил и целовал в потный лоб, и редко, но оставался. И в моменты, когда я просыпался в одиночестве от касающихся сердца снов, я чувствовал на своих холодных щеках слёзы. Вспоминал, кто я и что я. Часто эти мысли уносили куда-то глубже, где я находил себя снова в одиночестве, потому что образовалась другая проблема — мне было еще противнее от себя. Последняя встреча с Сокджином ударила сильно и с оттяжкой. Простуда прошла, мысли прояснились, а ощущение пустоты и тоскливости так и осталось. А кошмары были не лучше, чем при температуре 39.        Навязчивая мысль — я не достоин — стала всплывать в моей голове всё чаще, а углы и стены родного дома начали пахнуть родителями. Я разгребал вещи. Потрошил коробки и находил старые мамины платья, бабушкины украшения, которые передались ей в наследство и которые я прикарманил себе. Нашел старый отцовский портсигар с выгравированной змеёй на крышке, он часто хвастался им и заполнял его дорогущими сигаретами. И всё это сжигало меня изнутри: одежда, которая стала на меня коротка, но все еще так свободна; чайные сервизы, пледы и постельное белье, стиранное и без запаха, потому что у мамы была аллергия; отдельные коробки с книгами и отцовскими записями; мои вещи и игрушки, которые я не хотел отдавать или выбрасывать с мыслью, что скоро вернусь обратно домой. Вернулся, но уже не нужны мне были ни игрушки, ни одежда, ни мамины чашки и дорогие вазы. Но родители стали мне как никогда нужны.        Они не были плохими. Я помню, как мама читала мне сказки, сочиняла свои, потому что старые мне не нравились. Помню, как она нежно целовала мой лоб и шептала это искреннее и такое болезненное «прости», которое я не мог ни к чему привязать. Только позже понял, когда уже было поздно. Они хотели дать мне лучшее будущее, убегали с головой в работу, возможно, мне это было не нужно. Но им да. И я их любил, потому что знал: они меня любили тоже. Своей скрытной и холодной любовью, но искренней и родительской. Но я не помнил ни их лиц, ни жестов. И это меня добивало.        Я думал, что смогу быстро переключиться, что прошло слишком много времени, чтобы тосковать. Но я тосковал.       И это было заметно.        Наши отношения с Минхо не имели четкого статуса. Мы целовались долго, мокро и нежно. Мы трогали друг друга, но только через одежду, изредка пробегаясь по рёбрам и касаясь чуть глубже, — сердца. Он говорил мне, какой я красивый и милый, какой я молодец, когда съедал всю порцию еды, обнимал меня всего, когда я долго засматривался на появляющиеся формы в зеркале. Но ни он, ни я не говорили «люблю» или снова «ты мне нравишься». Мы часто сплетались пальцами в коридоре или на зарубежной литературе под партой, когда я снова вернулся на учебу. Ловили косые взгляды Сынмина и Криса с Чанбином, но никому ничего не говорили. Он редко оставался у меня, потому что всё ещё жил в общаге и бóльшую часть времени проводил в зале для практик. Но в моей ванной появилась его щетка и его полотенце, он притащил свою кружку и пару книг, захватил сменную одежду, как он один раз сказал «пусть будет». И это можно было бы назвать «отношениями», но я боялся. Наверное, отношений у меня не было никогда. Как и любви. И мне было от этого плохо. Я не знал, что делать с рвавшими меня на части чувствами. Я мог сколько угодно говорить о том, что мне нравится и чего я хочу, но я никогда не говорил, что Минхо люблю.              Это было глупостью.              Я тогда так считал.              И я был правда глуп. 20.09.ХХ»       

***

Пятница была морозным, огрубелым и фантасмагоричным чудовищем, перескакивающим с сугроба на сугроб и кусающим всех за ноющие виски.        У Джисона нещадно гудела голова. Он в сонном оцепенении проспал две пары возле гудящей и горячей трубы, изрисовал вдоль и поперек поля тетрадного листа и почти не реагировал на внешние звуки. Сынмин звучал фоном, комариным жужжанием, перескакивая с темы на тему: проверял, слушают его или нет. Не слушали. У Джисона мысли были нафаршированы вопросами. В первую очередь к самому себе, потом к Минхо, а в конце к другим людям, дергающим его в коридорах университета, и профессорам, которые говорили про зимнюю сессию и пропуски. Джисон отмахивался, кутался в серую, пропахшую Минхо толстовку и старался не проваливаться в сон. Бессонница ударила обухом по голове и не извинилась. Луна поцеловала в наждачные веки и спряталась за тяжелые снеговые облака, а мороз пробрался под кожу, тихо устроившись в венах и сосудах. А Джисон только тяжело вздыхал — у Минхо начались зачёты, и он начал всё дольше пропадать в зале для практик.              Джисон не вывозил. Стены родного дома давили, окутывали воспоминаниями приятными и, как назло, тёплыми. Всё, что, казалось, должно было исчезнуть вместе с родителями, осталось и мозолило глаза. Джисон плакал, бил себя по щекам, называл всё это глупостью, а потом снова плакал. И отдалялся от Минхо, часто пропускал звонки, реже стал приходить в студию и всё больше думал. Потому что это было неправильно.        Минхо давал всё, что мог. И в первую очередь, время, которое и обещал. А Джисон обещал разобраться, но тогда не понимал, чего ему это будет стоить.        Каждую ночь, когда Джисону снился злой и недовольный Сокджин, он старался отвлечься. Чаще всего Джисон брал в руки телефон, перечитывал переписку с Минхо, смотрел на милых котов, которых тот ему скидывал, и понимал, что Минхо — это не Сокджин. Минхо никогда не повышал голос (до этого не доходило), Минхо никогда не касался грубо, не настаивал, целовал нежно и долго. Позволял сам себя целовать, давая волю Джисону. Признавался, что у него так впервые. И, возможно, тоже чего-то, но боялся. А Джисона тяготил вопрос, вполне нормальный и банальный. Они встречаются?        Потому что они это не обсуждали. Просто были… были вместе. Но так было и до. Только без поцелуев и объятий. Но с той же искрой в глазах.        —… и знаешь, что я больше всего ненавижу? — Сынмин сталкивается с чужим плечом, когда они сворачивают за угол коридора.        — М… — Джисон тянет звук, стараясь вспомнить, о чем парень говорил до этого. В голове воет ветер, а за окнами трещит мороз.        — Когда меня не слушают, Джисон.        Сынмин обхватывает локоть, окутанный теплой серой толстовкой, и тянет в открытую дверь библиотеки. Легкие тут же окутывает запах пыли и дешевых духов библиотекарши, которая быстрым презрительным взглядом осматривает двух завалившихся в помещение студентов.        Библиотечное спокойствие состоит из размеренных звуков. Уши улавливают шелест страниц, тихое клацанье пальцев по ноутбуку и шарканье шариковой ручки по листу, где-то гудит старенький компьютер, а рамы окон трещат под натиском зимнего сквозняка. Джисона совсем чуть-чуть мутит, когда его так нетактично тянут в глубь библиотеки, сворачивая между стеллажами. С их полок скромно смотрят корешки старых книг, перед глазами к горящим лампочкам тянутся маленькие пылинки, и холод здесь ощущается куда сильнее, чем в коридорах или аудиториях. Огромное помещение с расфасованными по полкам ушедшими жизнями.              Сынмин утягивает Джисона за небольшой прямоугольный стол, скидывая рюкзак под ноги. Чувствует холодные ладони парня и тяжело вздыхает, наклоняясь к уху:        — Что, черт возьми, происходит? Неделю назад ты радостный скакал с Минхо, а сейчас не то, что лекции не слушаешь — ты не слушаешь меня! — шипит куда-то в ухо, но Джисону кажется словно бьет по сердцу.        Взволнованный Сынмин — явление страшное. Джисон вообще-то не заметил, как их отношения переросли в беспокойство или какие-то другие чувства, не касающиеся учебы, обсуждения поэзии начала двадцатого века или о том, кто всё же нацарапал «Илиаду». Сынмина крайне сложно вывести на какие-то эмоции, можно только заметить слабо движущиеся уголки губ вверх, когда он пробегается по строчкам книги или улавливает понравившуюся мысль профессора на лекциях, еще легче, когда всовываешь в его тонкие пальцы стаканчик доппио, тогда он готов тебя не только слушать, но и слышать. Возможно, Джисон, увязший в отношениях более глубоких и сильных, не замечал, насколько Сынмин влиял на него: стоило Джисону продрогнуть — к нему тянулись руки с чем-то теплым; если Джисон не успевал писать конспекты или пропускал пары, на его столе перед началом лекции лежала Сынминова тетрадь или папка с распечатанным материалом. Сынмин мало говорил и много думал. Сынмин не лез в душу и не называл себя другом. Но Сынмин по какой-то случайности всегда был рядом.        И сейчас Джисону было стыдно.        — Ясно, не хочешь — не говори. Но я устал смотреть на твое страдающее лицо.        — Эй… неприятно вообще-то, — Джисон фыркнул в сторону, но улыбнулся. Потому что знал: Сынмин колючий только снаружи.        — Я серьезно, если тебя обижает Минхо, то с этим можно как-то разобраться.        — Нет… нет. С чего бы ему меня обижать…        — Вы разве не встречаетесь? — Джисон только понурил голову, схватившись за шнурки на серой толстовке и, тяжело вздохнул. Запах Минхо почти выветрился, и стало вдвойне грустно. — О… ясно.        — Глупость, да?        — Нет. То есть, я не знаю. Я далек от этого, — Сынмин кренится набок, заваливаясь почти полностью на хлипкого Джисона. Его очки блестят в желтом свете лампы и переливаются грустным блеском. — Но я не хочу, чтобы ты страдал.        — Говоришь так, словно мы друзья.        Сынмин хмыкает, откидываясь на спинку стула. Его руки слегка дрожат, когда он вытягивает из своего рюкзака слегка помятые тетради и тяжелые книги. Он шуршит страницами, сливаясь с общим антуражем библиотеки. Джисон после напишет: «он был мальчиком, который хотел любить, но каждый раз выбирал не себя». Слегка не попадёт, но сейчас он не понимал Сынмина вообще.        — Считай как хочешь. Я же сказал, что всегда готов помочь, — его взгляд темнеет под стеклом очков, почти расфокусирован — так всегда происходит, когда он о чем-то думает. Но Сынмин удостаивает Джисона коротким хмыком и вполне логичной фразой: — Просто поговори с ним. Если не захочет слушать, то нахуй тогда нужно?              Действительно.       

***

       Вода непривычно тихо стоит, отзеркаливая белый диск луны, который выкатывается из-за тяжелых туч. Джисон кутается сильнее в свой пуховик, зарываясь носом в теплый вязаный шарф, руки больно колет от мороза — нужно было послушать Минхо и купить варежки или перчатки. Минхо вообще полезно было бы лучше слушать, но как-то страшно. Страшно своим ухом улавливать быстрое и гулкое биение чужого сердца — так звучит любовь, симпатия или простое «ты мне нравишься», но для Джисона это неведомая грань, на которую опасно и страшно ступать.        В собственный дом возвращаться как-то не хочется или перестало хотеться, когда написал Минхо. Короткое сообщение, всего три слова, три удара мышцы о ребра — «нам нужно поговорить» — для Джисона почти приговор. П о г о в о р и т ь. Как это вообще? Джисону-то есть что сказать, вот только нужно оно вообще? Детский лепет, глупость, а вдруг не так поймут? Джисон любви не требует, только конкретики разве что, Минхо же вообще на гея не похож. Но кому это судить? Джисону? Обществу? Бесполезно, но так страшно.        Но ощущать трепетные прикосновения Джисону нравится, эти мокрые и осторожные поцелуи, запах ментола, оседающий после на языке, который так приятно перекатывать ночью по нёбу. Им по сути не надо слов, достаточно взгляда, который греет наравне с апельсиновым чаем, минимальной заботы — Джисон это ощущает, как никто другой. Но привязываться страшно, страшно, что снова ударят, воспользуются, заставят пожалеть о собственных поступках и словах. Сынмин сказал, если Минхо не захочет его слушать, то это всё не надо? Но что если Джисон боится слушать сам? Что если для Минхо Джисон был просто пробой — и вдруг не понравилось? И от сообщения веет напряжённостью, накопленными словами, которые рвутся наружу. А после стрелка часов перекатывается к вечеру, на небе сверкают первые зимние звезды, мороз колет в полюса щёк, пробегаясь по всё ещё выпирающим позвонкам. Пять пропущенных на околелом, почти разряженном телефоне, несколько коротких сообщений по типу «Джисон, ты где?», «нам правда стоит поговорить» и «я переживаю».        И Джисон хотел бы солгать, что щеки стягивает от январского мороза, а не от высохших слёз. Потому что Минхо огорчать не хочется, но и оставаться одному слишком страшно.        Такси подъезжает со скрипом колёс по гравию, прогревшийся салон навевает сон, телефон пиликает и отключается.        Наверное, им правда стоит поговорить.       

***

Дверь тихо захлопывается, коридор звенит одеждой и тяжелым дыханием, встречает хозяина мягким светом включающихся бумажных торшеров и гудящим телевизором. По паркету шуршат тапочки, из-за угла показывается чужая тень, которую Джисон ловит только краем глаза — большего себе не позволяет — прячется в шкафу, снимая с себя холодную одежду. Чувствует долгий взгляд на макушке, он пробегается аккурат по спине и снова прячется за углом коридора. Телевизор затихает. Чайник щёлкает. Коридор проглатывает тяжелый вздох Джисона.        Теплый салон такси не только разморил до состояния сна, но и дал своей тишиной и слабым гудением мотора намотать в своей голове разных сценариев на воображаемую пленку. Джисон видел, как он хватает Минхо за руки, усаживает напротив себя, не плачет, а говорит, как есть: про родителей, про Сокджина, про питание, про себя, потом снова про Сокджина. Потом обнимает, целует, слушает Минхо. Или они сидят в тишине, потом снова много говорят. Потому что отношения они такие, решаются равным диалогом? Но стоило перешагнуть порог дома, влезть в домашние тапочки и дойти до конца коридора, ведущего в зал, — всё исчезло. Все слова, которые Джисон прокручивал в своей голове, как ключ в дверном замке; все действия, которые он старался предугадать, когда снимал с себя шарф и пуховик. Он растерял всю свою уверенность, стоило увидеть напряженную спину Минхо, который заваривает чай. И вся стойкость, мужество, которое он в себе пытался найти, полностью испаряются, стоит Джисону увидеть уже родные опухшие красные глаза.              «Я переживаю».        И не солгал же. А было бы легче, если бы да.        — Джи… — Минхо только отходит от стола, пытаясь начать и так затянутый разговор, как его прерывает падающее тело Джисона.        Гулкий и болезненный удар колен о ламинат разбивается о стены и о слабое сердце. Ужасная картина.        — Извини, Минхо, мне так жаль… — Джисон цепляется за чужую штанину, пытаясь скрыть дрожание рук и подрагивающие плечи. Для кого-то это выглядело бы, как унижение, — для Джисона — норма, и так непривычно видеть вверху испуг в чужих глазах. — Я не знаю, за что извини, но извини…        — Кроха…        Минхо тянет вялое и разгоряченное тело с пола, оглаживая дрожащие плечи, когда парень полностью на него заваливается. Не плачет, но тяжело дышит, закусывая нижнюю и такую мягкую губу до крови. А ведь нет ничего в их ситуации страшного — они просто оба не разобрались. И видеть такого разбитого, явно замученного своими мыслями Джисона так больно. — Эй, ты чего? Всё хорошо, посмотри на меня, — в глазах напротив страх, невысказанное сожаление. Мальчик, которому не рассказали, что любить — это не страшно. И говорить, оказывается, тоже.        — Ты не злишься? — Джисон сдавленно мычит, когда не встречает никакой угрозы.        — А должен?        — Я не отвечал тебе, вёл себя некрасиво последние дни… я, черт возьми, всё время думаю только о себе. Но это так неправильно по отношению к тебе, и я… я недостоин тебя, Минхо. Я тебя люблю, и это так глупо, говорить это тому, кого знаешь так мало. Но мне так хочется, потому что я никому до этого так не говорил, поэтому ты не должен…        — Эй, тише… — а теперь Джисон плачет. Минхо кажется, что его сердце вырвали и сжали в теплых руках, так больно, но тепло. — Вот так, давай сядем.        Джисон плачет тихо, беззвучно, его плечи только подпрыгивают, когда он шмыгает носом. Грудь так тяжело и неестественно быстро вздымается, что Минхо приходится полностью окутать Джисона в свои объятия. И страшно видеть, когда кто-то плачет вот так: без крика и почти без слёз. Словно разрушается изнутри.        Минхо стискивает потные холодные ладони в своих, вдыхает полной грудью и прикладывает руки парня к собственной груди:        — Вот так, как я, Джисон, дыши со мной, ладно? — Джисон только вяло кивает, стараясь подстроиться под равномерное движение груди Минхо. Получается это в полной мере только тогда, когда его укладывает щекой на тело. Джисон слышит это размеренное «тук-тук». И хочется спать. — А теперь слушай меня… Нет-нет, не поднимайся, всё в порядке, Кроха, — Минхо сильнее прижимает разгорячённую щеку к своей руке, зарываясь ладонью в отросшие Джисоновы кудри. Спокойствие. — Мы обязательно поговорим еще завтра, и послезавтра, и в течение недели и потом еще и еще, потому что по-другому не получится. Ты разбит, тебе нужна помощь не только моя, но я не хочу сейчас об этом… Ты мне тоже нравишься, Джисон, даже больше, чем нравишься. Я не знаю, любовь это или что-то другое, но я не сделаю тебе больно и не позволю, чтобы тебе делал больно кто-то другой. В первую очередь, ты сам. Поэтому говори со мной обо всём, что тебя волнует. Твои слова — не глупость. Они идут от сердца, а оно у тебя и так сильно болит. Не хочу, чтобы ты потом срывался. Ты просил время, я тебе его даю, но с одним условием, — Джисон аккуратно поднимает голову, Минхо помогает ему приподняться. Глаза блестят, отражают маленькое блюдце луны, выглядывающее из-за незашторенного окна. И Минхо считает, что Джисон — самое красивое и невинное, что ему удавалось видеть. Разбитый человек, не утративший веры в чистую любовь. И Минхо страшно не дать ему этого.        — Ты же не…        — Глупость, я не уйду. Позволь мне быть сейчас рядом с не разобравшимся тобой, потому что я тоже не разобрался. Мне никогда не нравились парни, но с тобой… мне так хорошо и даже больше. Я хочу быть твоим парнем, ты согласен быть моим парнем, Джисон?        — Я согласен быть просто твоим.        — Нет, ты себе еще нужен, Кроха.        И Джисон целует, мажет языком по мягким губам, касается нежно и аккуратно, оставляя солёный след от своих слёз. Луна блестит на щеках, а улыбка Минхо ощущается липким, но таким мягким пластырем по сердцу.        Их разговор еще не окончен, это только маленькое вступление на пару строк — зернышко, которое они посеяли вместе. Весной, возможно, что-то проклюнет. Но впереди еще морозный февраль и целый том нерешенных вопросов.        «Это всё же было глупостью, но слова Минхо о том, что мне нужна помощь специалиста с каждым разом звучали только серьёзнее. О родителях я молчал, но это становилось всё сложнее. Мы вместе распаковывали вещи, а мои воспоминания, которые я запрятал куда-то в глубь своего сознания, стали всплывать кошмарами, к которым еще примешивался Сокджин. И если родителей не было со мной, то Сокджин оставался еще вполне реален, и с ним я боялся встретиться.        А говорить с Минхо пусть и было легко, но я не мог переступить в некоторых вопросах через себя.        Февраль мы пережили вполне сносно, нет… февраль многое поменял. Как минимум мы с Минхо стали полноценно жить вместе, с маленьким «но». У нас были разные комнаты, но спали мы по большей части вместе. Бывало, что он или я вырубались, где придется: зачеты, подготовка к ближайшей сессии, эмоциональная усталость очень выматывали. Мы могли, находясь в одном доме, не видеться пару дней, а потом проводить все выходные в постели за просмотром аниме. Но февраль был слишком холодным для Сеула, а для меня слишком нервным. Как бы я не старался себя сдерживать, меня накрывало. На пятки снова наступала тревога, от Сокджина не было вестей (как минимум лично от него), в квартиру за последними, уже не нужными вещами я не возвращался, попросту не было нужды. Но во мне скрывалась ранее неведомая паранойя, на телефон приходили странные сообщения от неизвестных по типу «ты всё равно будешь моим» или «он тебя не полюбит, когда узнает, какой ты». Сложить кусочки пазла было несложно, точно так же, как поменять симку, сменить снова замки дома и для собственной же безопасности приходить и уходить с университета с Минхо, что не всегда получалось. Но я сблизился с Кристофером и наконец-то разобрался с Сынмином, все еще неприступным и холодным, но склонным к разговору, не касающегося только учёбы. Эти три человека: Минхо, Сынмин и Крис стали моей защитой. Но не от собственных мыслей.        В феврале я сгорал. И ждал весны, с надеждой, что с вечными морозами и снегом уйдут мои переживания.        Но они не ушли.»

***

—… и всё же я не могу понять, почему ты так категоричен? — Сынмин гудит в книгу, пока его противно-крепкий доппио стынет возле приоткрытой форточки.        Март клюет в наждачные веки своим морозным ветром и не желающим таять снегом. Обувь вся мокрая и склизкая, носок чавкает слякотью и противным чувством опустошения. С весной ничего не изменилось, разве что солнечные лучи настойчивее раздвигают тяжелые облака.        — Много кто ходит к психологу, время сейчас такое — все пытаются разобраться в себе и найти причинно-следственную связь в своих глупых действиях и состоянии.        — Ты тоже? — Джисон зыркает влажным взглядом, его щека мягко расплывается по поверхности стола, а волосы треплет слабый мартовский ветер. Сынмина прочесть сложно, его бегущий по строчкам взгляд ничуть не меняется, уголки губ не трогает ни улыбка, ни какая-то другая эмоция.        — Нет, у меня хорошая дисциплина, и я стремлюсь к самопознанию без помощи других людей. Но я не могу отвергать факт, что есть вещи, с которыми в одиночку ты не справишься, — Сынмин всё же отодвигает от себя книжку, полностью устремляя взгляд на Джисона. Очки сползают с носа, и он их снимает, с тихим стуком откладывая на стол. — Так что Минхо прав, Джисон, тебе стоит посетить специалиста, потому что твои душевные проблемы затрагивают физическое состояние. Это плохо.        — Какой ты всё же зануда, Мин, — Джисон хихикает под нос, когда видит сморщенный лоб парня. — Можно спросить?        — Попробуй, — Сынмин скучающе водит пальцем по влажному ободку картонного стаканчика. В носу щиплет от мороза, а глаза прикрываются из-за гудящих висков. Но Джисон всегда вызывал в парне какой-то интерес, по-детски глупый и необоснованный. Просто они оба были странными и непохожими друг на друга. Притягивающими. — Ты когда-то влюблялся?        Голос Джисона звучит словно отдалённо. И правда глупый вопрос, но такой наивный и чистый, что Сынмин только глубоко вздыхает. Знает, что может не отвечать, знает, что ответ всегда можно подделать — ложь во благо. Вот только ради чего?        — Почему в прошедшем времени? Так сложно представить, что я в кого-то могу быть влюблён?        — О… значит ты… — Джисон расширяет глаза, бегающим и взволнованным взглядом мажет по чужому бледному лицу. В глазах напротив что-то блестит, то ли свет от ламп, то ли... чувства? И всё же, Сынмин многоликий неизведанный объект, который слишком сложно понять.        — Моё представление о любви, должно быть, отличается от твоего. Мне вообще тяжело представить и понять, как ты так открыто её выражаешь. Вы сколько с Минхо знакомы? Пару месяцев? А общались из них вообще считанные недели?        — Эй, вообще-то с сентября — не надо тут! — Джисон вскакивает с места и глупо улыбается. Умалчивает, что их ситуация сложнее, но Сынмин блестит своим расфокусированным взглядом — ему и не нужно ничего объяснять.        — Не имеет значения, я рад за вас. Искренне, Джисон, я рад видеть улыбку на твоём лице, — Сынмин снова натягивает на нос очки, попутно складывая вещи в сумку. — Мне пора, а тебе советую поговорить с Минхо и найти вместе специалиста. Я думаю, что тебе станет легче.        Его длинное пальто создаёт слабый ветерок, когда Сынмин просовывает руки в рукава и закутывается в такой же черный шарф. На его плечах висит учебная сумка и груз ответственности, которую он накладывает на себя каждое утро. И Джисон отчего-то так ярко улыбается, что заставляет чужое лицо скривиться в удивлении.        — Так значит ты влюблён? — Джисон встаёт следом, невзначай сбрасывая со своего языка вопросы.        — Не лезь мне в сердце, тебе там не понравится.        — И всё же? Кто этот счастливчик?        Сынмин криво улыбается, прикрывая тяжелые веки. Но на мгновение, Джисон готов поспорить, он видит звёздный блеск в черных зрачках и подрагивание уголков губ. Возможно, это просто отражается свет библиотечных ламп, но Джисону хочется верить, что Сынмин когда-то будет полноценно счастлив.        — Хорошего дня, не забудь, что завтра важный тест по философии.        Наверное, на его языке это означало «да».       

***

Говорить об этом из принципа уже не хотелось. Джисон выдумал у себя в голове несуществующую игру, в которой сам же боится проиграть, и ведь проиграет же. Он равномерно помешивает лапшу в кастрюле, пропуская мимо ушей звучание случайно включенного на телевизоре ток-шоу. Представлять сценарии в голове уже вошло в привычку, точно так же, как их потом не исполнять. Сколько бы Джисон не придумывал развитие их диалогов с Минхо наперёд, последний всё время слетал на тропу, которую парень и не мог себе представить, и шли они, как правило, именно по ней.        Чувство, которое возбуждалось при слове «специалист» и «психолог», отзывалось тянущим комом тошноты, подкатывало к горлу и застревало, поэтому расставить всё по полочкам в голове Джисону очень хотелось.        Минхо задерживается. Стрелки часов перевалили за семь вечера, ветер остервенело клонит к земле исхудалые деревья. Сквозняк проходится по голым стопам Джисона, и ему приходится включить обогреватель. В зале включены лишь бумажные торшеры, переливающиеся своим желтым светом с разноцветными бликами телевизора. Слева скрипит дверь, занося в помещение запах мартовского мороза и уставшее тело парня, который при виде Джисона с чем-то вкусно пахнущим в руках только благосклонно урчит.        — Я так устал, — Минхо тянет гласные, когда зарывается холодным и влажным носом в ключицы Джисона, словно кот. Вбирает в себя запах вареных овощей и приятный аромат парня, который сам только недавно принял душ. — Извини, что так долго.        — Всё в порядке, переодевайся и покушаем, — Джисон отодвигает Минхо от себя, начиная раскладывать на небольшом деревянном столе глубокие тарелки.        Руки слегка дрожат, а напряжение, исходящее от Джисона не получается скрыть. На него набрасываются обеспокоенным взглядом:        — Кроха, всё в порядке?        — М?.. — Джисон отвлекается, слегка приподнимая уголки губ — для Минхо он слишком очевидный, — я выгляжу как-то не так?        — Нет, ты просто меня всё ещё не поцеловал, хотя ты очень любишь на меня заваливаться с ласками с порога.        Джисон в тоске опускает голову, стараясь скрыть криво натянутую улыбку. Предстоящий разговор, который он решил начать первым, сильно давит. Наверное, так ощущается ответственность за свою жизнь. Раньше ему не приходилось зарываться пальцами в своё сердце и что-то там трогать — это делали за него: разрушали, нагло отрывали по кусочку и клапану, заливая по канальцам ложь. Так родилось в отражении зеркала отвращение как к самому себе, так и дальнейшему будущему. Поэтому смотреть на обеспокоенного и переживающего Минхо так тяжело, эта забота и поддержка является чем-то новым и непонятным. Джисон ожидает удар, но вместо этого из раза в раз в его вьющиеся волосы запускают холодную ладонь, которая сейчас пахнет вечерним морозом и мягким кремом для рук. Его загривок гладят и массируют с осторожностью — успокаивают.        — Ты прав, сначала покушаем.        Минхо оставляет влажный след на виске, трется носом о мягкую щеку парня, а потом быстро скрывается за дверью ванной. Джисон выдыхает.        Возможно, всё не так страшно.        Фунчоза с овощами и тушеным мясом стынет в глубоких тарелках, деревянные палочки, которые парни просят прислать в большом количестве с японской и корейской кухней, стучат по бортикам посуды; телевизор клокочет женским смехом какой-то мелодрамы, а мягкий свет торшеров ластится на отогревшиеся щеки Минхо. Джисон, доевший порцию быстрее своего парня, сейчас полуприкрытыми глазами наблюдает за его размеренными движениями, всё в его теле кричит об усталости и недосыпе, о надвигающихся зачетах и прошедшей зиме, которая отпечаталась на лице бледностью и большими кругами под глазами. Поцелованный луной, красивый, а для Джисона сердцем неземной. И это ощущение чего-то родного так стягивает грудь, что он, поддаваясь спокойствию вечера, только шепчет:        — Хочу записаться на приём к специалисту. Поможешь найти хорошего?        Минхо спокойно поднимает голову, его глаза и движения не выдают никакого удивления, только подобострастный кивок, а прохладная рука, сжимающая Джисонову влажную и дрожащую, запечатлеваются в его сознании чем-то теплым и приятным.        — Ты говорил с Сынмином? — Минхо уклончиво уходит от темы, собирая со стола грязную посуду. Она звенит, разбавляя напряженную атмосферу, которая пытается пробраться в их пространство.        — Это так очевидно? — Джисон хмыкает, откидываясь на спинку стула.        — Ну… просто ты очень часто после разговора с ним принимаешь какие-то решения. Это неплохо, просто необычно, что я, например, так на тебя повлиять не могу.        — Ревнуешь?        — Нет, конечно. Я рад, что у тебя есть еще кто-то, с кем ты можешь обсудить важные темы.        Они оба, уставшие и разморенные вкусной пищей, падают на мягкий диван. Он теперь и правда мягкий, устеленный вязаными пледами, которые в холодный февраль прислала тётушка Ким с короткой запиской «надеюсь, у тебя всё хорошо, Джисон». И у Джисона правда всё хорошо, настолько сколько может быть в этот момент: он лежит со своим парнем. Впервые так любит. И впервые страх перед этим чувством так приятен.        — И вообще-то он мне ничего такого не сказал, просто я не хочу от этого бежать.        — А почему начал? В этом нет ничего плохого, Кроха. Что тебя мучает? — Минхо утягивает Джисона на свою грудь, старается дышать спокойно и тихо. Джисон, когда переживает или тревожится, любит зарываться в его объятия и слушать равномерный стук мышцы. Это даёт понять, что рядом с ним кто-то есть. Прямо сейчас. И будет потом.        — Я… я просто боюсь, — Джисон играется с пальцами Минхо, перебирает их между собой, ковыряет ногтем какую-то ранку и быстро проговаривает: — Страшно, когда в тебе копаются, роются в твоём прошлом и заставляют его снова переживать. Родители… я, представляешь, почти их не помню. Мы, когда вещи с тобой разбирали, мне было так тяжело. Я не помню, как они выглядят, только, когда ты в лоб целуешь, вспоминаю мамино «спокойной ночи» перед сном. А папа… словно его и не было. Я знаю, что нужно разгрести всё то, что в голове. Оно мне не даёт спокойно спать. Но я боюсь, чтобы не стало хуже.        Потому что хуже будет. Джисон знает. Ему долго пришлось настраивать себя на то, что пусть он жив, но его родители нет. Винить себя в их смерти не было сложно, потому что он понимал — сделать он ничего не мог. Но ощущение обязанности, такое давящее на всё, чтобы он не делал, было сложно игнорировать. И он не мог. Поэтому и с Сокджином так отвратно получилось. И сейчас всё из-за этого усложняется.        — Я не буду говорить, что сложно не будет. Будет. Будет и страшно, и сложно. Но ты с этим справишься, ты очень сильный, Джисон.        — Я несколько лет жил с тем, кто меня использовал, о чем ты…        — Я не откажусь от своих слов. Ты сейчас здесь, а не там. Не нужно себя винить за то, что ты не мог уйти раньше. Ты был, черт возьми, ребенком. Главное, что ты смог сделать это и продолжаешь бороться с тем, что тебя мучает. Ты сильный и смелый, даже если тебе страшно, ты не должен сдаваться, ясно? Ни за что. Я буду рядом столько, сколько ты от меня потребуешь, — Минхо оглаживает подрагивающий уголок Джисоновых губ, легко целует в щеку, спускаясь на сами губы. Язык щиплет горячей солью. — Если тебе сложно говорить о родителях, то ты можешь это отложить на другое время. Если тебя мучает вина… — Их убили, себя я никогда в этом не винил. Случайность. Просто теракт и халатное отношения службы охраны ко всему. Я был не готов, что их вот так не станет. Даже на похоронах не был, — Джисон шмыгает, усаживаясь полностью на колени Минхо и укладывая тяжелую голову на его плечо.        — Спасибо, что поделился этим.        — Спасибо, что ты просто есть, Хо-я.       

***

«Мой психолог — чудо!        Вообще, без нее не было бы и этих записей, которые я веду с начала наших сессий. Она быстро поняла, что мне тяжело говорить о своих проблемах, я не мог внятно связать свои мысли, из моего рта рвались отрывки слов, иногда выходили цельные предложения, но это были ответы на вопросы о том, какой чай мне больше нравится и нет ли у меня аллергии на сладкое. Аллергии, к слову, нет, и меня кормили шоколадками и поили вкусным травяным чаем, на который я потом подсадил Минхо. К своему писательскому делу я подошел основательно, когда увидел, что у меня получается шкрябать буквы. Сначала это были какие-то обрывки листов, исписанные вдоль и поперек, потом я зашел в канцелярский и вышел с красивыми блокнотами и месячным запасом гелиевых ручек, а потом пошли стикеры, маркеры, цветные карандаши, потому что мне нравится рисовать карикатуры. В общем-то, так мы и общались. Листы были исписаны потоком моих мыслей, я старался писать более разборчиво, чтобы самому не краснеть, не понимая собственных написанных слов. Но мне не пришлось, потому что понимали даже то, что не всегда мог понять я. Оказывается, почерк отличный паспорт для психолога, особенно, когда ты пишешь на эмоциях, полностью погружаясь в прошлое или будущее, которое тебя мучает. Поэтому мы сразу сошлись на том, что как бы не болела моя рука, я буду писать ручкой, а не печатать на ноутбуке. Такой текст Соён (так зовут моего психолога) называла бездушным.        Данные записи я уже корректирую, пишу в стол, изредка что-то откладывая для наших сессий. Но если говорить о моей весне — впервые она была такой тяжелой. Мою жизнь словно вывернули наизнанку: сердце болело, меня посадили на медикаментозное лечение, потому что после сессий панические атаки только усилились. Я много думал и мало спал. Минхо тогда полностью обосновался в моей комнате.        Через письма я рассказал Соён всё: начиная от детства, заканчивая тем днём, когда я к ней пришёл. И плакал. Очень много. На листах остались скукоженные пятна и где-нигде размазанная черная ручка. Март и конец апреля были сложны. Но в начале мая я словно возродился, правда на этапе «ага-ага, всё хорошо», потому что проблемы не ушли, но я начал видеть варианты их решения. Так я сам решился поговорить с Сокджином. Правда, ко мне сзади прицепился Минхо, для поддержки, не более. Непонятные угрозы в сообщениях то стихали, то начинались, но со временем они перестали волновать, потому что дальше угроз ничего не следовало. Но стоило видеть выражение лица Сокджина, когда я пришел к нему и сказал, что найму хорошего адвоката, потому что то, что он делает, как минимум, незаконно. Возможно, это его бы не сильно напугало, но за лет пять жизни с ним у меня набралось много разного компромата на его дела, и пусть вещественных доказательств его грязных дел в бизнесе не было, но я знал, как их достать. Так уж вышло, что с его родителями у меня отношения сложились лучше, чем у него самого, и связи, пусть и небольшие, у меня имелись. Семья Хан была уважаема в том деле, которое они имели. Жаль, что жизнь с Сокджином тогда так замыливала мне глаза.        Через время на мой номер перестали приходить угрозы. Так я избавился от одной проблемы, которая меня терзала. И пусть в этом смысле Сокджин ушел из моей жизни, но он всё еще оставался в моих воспоминаниях и снах. Там адвокат мне уже не помог.        Но у меня был Минхо. Он редко мне говорил о любви, но я в каждом его действии видел это чувство, и мне от этого становилось легче. Так вышло, что я был первым его парнем — наверное, не первыми отношениями, но первым опытом. Я бы сказал, наши отношения во всём были первыми, потому что меня никогда не любили так, как делал это он, а он, как оказалось, сам никогда так не любил. Единственное, что создавало невидимую нить напряжения, — секс. Точнее его отсутствие. В отношениях с Сокджином это было регулярностью, то, чем я мог получить прощения, иногда удовольствие, ласку и чувство защищенности и особенности. Минхо и так давал мне это всё, поэтому для этого секс был не нужен. Но мы об этом не говорили, пусть я иногда чувствовал его возбуждение, которое он прятал за закрытой дверью ванной. Я как-то сказал об этом Соён, на что она снисходительно улыбнулась:        — Может, он просто боится?        Это правда вызвало недоумение. Я был уверен, что у Минхо были партнеры до меня. Пол сути не играл, как я считал, но оказывается, я был не прав.        — Ты у него первый парень. Это отличается от отношений с девушками. То, что для тебя привычно — для него нет. Прибавь к этому свои отношения с Сокджином и его заботу о тебе. Он боится навредить. Но это ваши отношения, возможно, причина в совсем другом. Я хочу, чтобы вы научились об этом говорить, Джисон. Я здесь точно не советчик.        И да.        Она была права. А я был снова глуп.»       

***

Колёса машины хрустят гравием и рассекают шоссе, раскаленное июньским солнцем. Ветер обдувает покрасневшее ухо, шепчет жужжанием мух и пчел, оседает в носу щемящим чувством усталости, но такой приятной и одухотворенной, что глаза невольно прикрываются. Остается слиться с сиденьем машины воедино и раствориться в бренчании голосов The Beatles. Очки сползают по влажной переносице, Джисон недовольно бурчит, в сотый раз прося Минхо починить наконец в машине кондиционер. Они эту малышку приобрели вообще-то недавно, но почему-то она доставляет слишком много проблем. Минхо не хотел, чтобы Джисон полностью оплачивал покупку машины, это что-то не в его принципах, поэтому они приобрели не самый дорогой вариант, который их обоих в конце концов устроил.        Это был подарок самим себе. Джисон начал выходить в ремиссию.        Закрыть сессию удачно не удалось. Проблемы со здоровьем, большое количество пропусков и провалы в памяти сильно повлияли на успеваемость, поэтому расстроенный Джисон искал в чём-то утешение. Минхо сгреб его в охапку, обслюнявил и твердо решил:        — Поедем к моим родителям в Тэгу. Они будут рады нас увидеть, — Минхо выпалил это как на духу, словно что-то вполне разумеющееся. Было довольно неожиданно услышать такую фразу. Родителей Минхо они почти никогда не обсуждали. Джисон напрягся. — Всё в порядке, Кроха, я знаю, о чём ты думаешь.        — Я могу побыть твоим другом, не хочу, чтобы были проблемы…        — Ты мой парень, Джисон. А мои родители — прелесть.        Поэтому сейчас посапывающий Джисон ощущает двоякое чувство: с одной стороны, Тэгу — один из самых крупных городов с большим количеством достопримечательностей, с другой —, неизведанная сторона в лице родителей Минхо. Но, когда холодная рука парня ложится на крепко стиснутые Джисоновы пальцы, хочется просто отпустить. Минхо здесь, рядом. И вроде как еще надолго.              Джисон ему доверяет.               — … и ты представляешь, как я была озадачена. Мало того, что он не отвечал на наши звонки, он пришел весь мокрый, продрогший с каким-то комом грязи в руках!        — Эй, вообще-то ты потом от этого «кома грязи» не отлипала всю неделю…        — Ну кот же ни в чем не виноват, я больше на твое безрассудство была зла, — но женщина, несмотря на свои слова благосклонно улыбается.        Мама Минхо правда была прекрасной и теплой женщиной, несмотря на свой строгий взгляд и временами отчитывающие фразы, которые после перерождались в заботу, так похожую на заботу Минхо. И если прищуриться, присмотреться чуть лучше, то можно заметить, как тётушка Ли так же ловко управлялась с готовкой и уборкой, как делал это Минхо; её голос был мурчаще убаюкивающим, что в первый день знакомства Джисон, сидя в гостиной уже поздно вечером, уютно задремал в коконе рук Минхо. Эта женщина, Джисон мог бы на эту тему спорить, в прошлой жизни была лесной ведьмой. На ее кухне, под шкафчиками висели засушенные травы, от нее пахло лепестками мелиссы и мяты, которую она вечно стирала своими уже постаревшими пальцами в чай. Когда она проходила мимо, за ней звенел ветер, но на деле это были лишь маленькие блестящие колечки, которые она вплетала в свои вьющиеся седые волосы. После она научила это делать Джисона и звенели они потом вместе. Тётушка Ли много говорила, рассказывала истории из детства Минхо, по-доброму на него жаловалась и впивалась временами в Джисона изучающим взглядом своих светлых янтарных глаз. Казалось, что с него снимают по кусочку кожу, пытаясь отыскать давно зажившие шрамы. Минхо потом объяснит: она очень чутка к людям и чужим страданиям.        — Да, он немного такой… м… не ценящий себя, — Джисон по-доброму усмехается, чувствуя слабый пинок в бок.        — Кто бы говорил…        — Фто бы хофорил, — Джисон корчится, стараясь передразнить парня, но получает только град невнятных слов, холодные руки на ребрах и предательскую щекотку, которая застревает в горле, стоит отцу Минхо появится на пороге.        — Шумите с самого утра, — он буркает, наливая в большую кружку крепко заваренный кофе, отодвигает мешающую сахарницу и впивается взглядом в двоих парней.        — Они так шумят уже неделю, и ты всю эту неделю бурчишь как старый дед, родной.        Рыжий кот Аки громко мяучит, привлекая внимание хозяйки с миской еды в руках, которую никак не могут поставить на пол. Все перемещают взгляд на пушистое создание. Этот «ком грязи», который Минхо принес в дом еще будучи маленьким, устало переваливается на бок, подставляя живот утренним лучам июньского солнца. В его лапах уместился десяток лет, которые он пробегал и проскакал по двору семейства Ли. И Джисон ему завидует так по-солнечному добро, потому что тоже в конце оказался в таком же доме.        — Мы едем к Чонам, — мистер Ли откидывается на спинку стула, устало потирая костяшками глаза, — вам не предлагаю, это та еще пытка.        Джисон хлопает глазами, обводя всех взглядом. П-ы-т-к-а. Слово звучит заманчиво и интригующе.        — Они занимаются недвижимостью, — Минхо поясняет и тянется к ладони Джисона, чувствует вмиг появившееся напряжение. — Папа называет это пыткой, потому что не любит вопросы бизнеса, которые то и дело господин Чон пытается ему втюхать.        — Нет, если вы хотите… — старший Ли тянется за пряником из миски. Хруст разбивается об оконную раму.        — Всё в порядке, милый? — тётушка аккуратно укладывает свою тяжелую прохладную ладонь на плечо Джисона, когда видит его озадаченный взгляд. Чувствует слишком много, но Джисон мягко улыбается.        — Мои родители тоже занимались недвижимостью.        — Хочешь познакомиться с Чонами? — Мистер Ли отпивает горячий кофе, слабо морщится, но продолжает смотреть на Джисона в упор.        — Нет, мои родители мертвы, пусть дело перешло мне, но я пока что не горю желанием в этом разбираться. Но фамилия знакомая…        — Их сын остался инвалидом, Кроха.        — О… ясно.        На кухне возникает напряженное молчание, прерываемое лишь трапезничающим котом, который вылизывает тарелку от вкусного завтрака. Джисон делает три глубоких вдоха, как его учила Соён, когда тошнота начинает подходить к горлу, а руки сжиматься до побеления.        — Ужасно, когда кто-то смеет решать чужие судьбы. Мне очень жаль, Джисон, что твои родители не выжили. Мы не знали, извини за то, что тебе пришлось об этом снова вспомнить, — мистер Ли склоняет голову, впиваясь взглядом в чашку, но потом встаёт, со скрипом отодвигая свой стул. Его тяжелая ладонь, Джисон не вспомнит, но кажется, у его отца была точно такая же — крепкая и горячая — ложится на вмиг напрягшееся плечо. — Но видишь, как удачно сложилось, мы уезжаем, а вы наконец-то сможете побыть наедине. Только не шалите.        Щеки целует румянец, так стыдливо переходящий на шею, которую Джисон пытается сложить чуть ли не гармошкой от смущения. Минхо тихо хихикает, притягивая парня к себе и оставляя влажный след поцелуя на виске:        — Расслабься, всё хорошо.        Эта фраза стала чем-то привычным, родным и успокаивающим. Потому что Минхо никогда не врёт. Теплые лучи целуют горящие виски.        Сердце кляксой отпечатывается на ребрах.       

***

От безрассудства и смерти Джисона отделяла лишь страсть.        Странно, когда большую часть времени (или разумную часть своей жизни) ты ждешь удара. Пружина натягивается с каждым днем, пальцы колет от невидимого металла, впивающегося в дрожащие руки, а потом — дзынь — что-то лопнуло. Под ногами разбитая чашка, а словно сердце такое крохкое и холодное. Джисон сжимает и разжимает потные пальцы. Вообще-то у Минхо очень уютно. Его комната пахнет древесиной и полынью, летом и детской забавой, несёт пряным запахом времени, которое впиталось в пыльные полки, пожеванные в углах постеры (кажется, это AC/DC) и мягкую кровать, слегка скрипучую, но уютную и помятую еще с самого утра. Дощатый пол гудит под ногами, стоит наступить не туда, он словно играет и веселится, когда в темноте поздней ночи по дому раздается громкий скрип. И Минхо в этой самой комнате выглядит правильно, во влажной от пота футболке, растянутых серых шортах и мягких носках, которые он, как оказалось, не снимает даже летом. И Джисону здесь до ужаса странно и чуднó, потому что его разбитый вид никак не вклеивается в щели на стенах, на пустые веревки с засушенными травами и тихой музыкой, которую по вечерам включает тётушка Ли. Но тут спокойно. Тэгу встретил их солнцем, легким дождем и радугой.        А Минхо пообещал ночью пойти в парк Апсан. Их замочек подобострастно греется под вечерними лучами закатного солнца.        И если говорить о страсти, Джисон состоял на четверть из неё. И жизнь он, как оказалось, тоже любил. Потому что Минхо был воплощением этой жизни.        Они хорошо гармонировали.        — Ты сегодня ластишься сильнее Аки, а этот кот еще та липучка, — Минхо по-доброму усмехается, сильнее прижимаясь к щеке Джисона, который уместился на его коленях. Минхо это вообще-то тоже нравится. Нравится такой мягкий и открытый во всём Джисон, когда он клюет холодным носом в шею, мокро лижет по кадыку, оттягивая слегка кожу. Пальцы сильнее сжимаются на футболке не по размеру тела. И Джисон окончательно млеет.        — Я просто устал, а ты такой мягкий и теплый. Хочу тебя съесть, — Джисон не врет, только прищуриваясь, впивается в мягкие губы. Минхо пользуется персиковым бальзамом для губ, жует мятные жвачки и ощущается липким сахаром в горле.        Дышать снова становится тяжело, Джисон раздосадованно стонет, когда его мягко оттягивают за волосы. Но он не успевает как-то возразить — его опрокидывают на спину. Розовый солнечный свет обрамляет покрасневшие щеки, у Минхо блестят глаза, в них на миг отображается Джисон: помятый и очевидно возбужденный.        — Нереальный… — Минхо шепчет, наклоняясь ниже. Мокро лижет по подбородку, спускаясь поцелуями на подрагивающий кадык.        В висках трещит, под веками плывут разноцветные блики. Джисон будет плакать, если Минхо снова остановится, уйдет, поцеловав лишь тягуче на прощание. Ощущать его прохладные ладони под футболкой становится невыносимо сложно. Джисон как оголенный нерв чувствительный, не там заденешь и лопнет, разорвется и потом не соберешь. И Минхо опускается ниже, мажет по выпирающим, красивым ключицам. В горле что-то хрустит — Джисон протяжно стонет.        — Чувствительный, — Минхо тянется губами до лба, оставляя влажный след на коже. Липко, так по-летнему тепло. Джисон скулит, когда не ощущает горячих губ вновь.        — И ты так просто это оставишь?..        Минхо усаживается на мягкие бедра, склоняя голову на левый бок. Бегает своими расширенными зрачками по чужой тяжело вздымающейся груди.        — Ты хочешь…        — Хочу. Тебя. Всего, — Джисон тянет за подол растянутой футболки, стараясь придвинуть Минхо как можно ближе. Но ему этого не дают, перехватывая за подбородок.        — Честно? — Минхо оглаживает контур приоткрытых губ: они горячие и мокрые после недавнего поцелуя. Джисон уверено двигает головой вверх-вниз и выжидает. Они никогда не затягивали разговор на эту тропу, и парень ощущает впервые преимущество. — Я боюсь.        — Чего именно?        — Я не уверен, что понимаю, как это делается. Я много читал и смотрел, но это другое… Я с парнями никогда не спал, ты у меня вообще первый парень в любом понимании, — Минхо признается на грани слышимости, но его сердце говорит больше, чем рот. Джисон ладонью перебирается на его грудь. Бешеное тук-тук-тук — переживает.        — А с девушками?        — Один раз, но мне кажется, мною воспользовались, я почти ничего не помню, — Минхо краснеет, признаваться в таком смущающе и стыдно. Секс никогда не был у него в приоритете. Минхо всегда думал о своём будущем, выбирая учебу вместо каких-то отношений. И те единственные разы, когда его пытались затащить в постель на каких-то университетских вечеринках, были неполноценны и неприятны. Потом Минхо перестал ходить в такие места.        И отношений у него не было.        А потом появился Джисон.        — Я думал, с тобой все хотят быть.        — Но не я со всеми, — Минхо целует в крылышко носа, потом подхватывает под подбородок, — ты же не хочешь сейчас говорить о моих отношениях?        — А ты хочешь заняться со мной сексом? — Джисон отзеркаливает. Вообще-то ужасно переживает, потому что у Минхо он вроде как первый. Партнёр в любом проявлении.        — Хочу любовью.        Но по ощущениям, это Минхо у Джисона во всем первый.        Они оба влюбленно краснеют, сталкиваясь холодными носами. Кровать скрипит под тяжестью двух тел, стоит Минхо сильнее придавить Джисона к матрасу и зарыться в его вьющиеся волосы рукой. Целует от линии скул, в мягкие пожеванные губы. Джисон приоткрывает рот шире, позволяя чужому языку пробраться внутрь. Дёсны щиплет ментолом. Сердце режется о рёбра.        Минхо не теряет времени даром, его руки слегка подрагивают, но он цепляется пальцами за край футболки:        — Позволишь, Кроха?        Джисон тяжело выдыхает, но прикрывает веки, быстро кивая. Его впервые так нежно спрашивают, не приказывают и не просят, просто задают вопрос. И он знает, что всегда может сказать нет. Ощущать прохладные и мягкие ладони Минхо на себе странно, они не шершавые и не грубые, а плавно скользящие по еще видимым рёбрам и подтянутому животу. И Джисон оказывается правда чувствительный. Только он этого сам никогда не ощущал.        В паху горячо стягивает, бёдра подрагивают и сжимаются, но Минхо не даёт им полностью сомкнуться, отлипая от любимого тела. Сам снимает с себя мешающую футболку, позволяет смотреть и трогать. Мышцы груди плавно и правильно перекатываются под ладонями Джисона. Горячо.        — Ты же поможешь мне? — Минхо неловко мнётся, избавляясь от своих шорт и дотягиваясь до прикроватной тумбочки. Джисон лижет по его щеке горячим дыханием, выхватывая бутылочку смазки и шелестящий пакетик из чужих рук.        — Только если ты честно этого хочешь. Меня то есть… — Минхо фыркает, но не всерьез. Только тянется за чужой ладонью, а после укладывает на свой пах. И Джисон чувствует, что хочет и всегда хотел, поэтому заливается краской, отворачивая голову к окну.        На улице постепенно темнеет, небо разукрашивается блестящими звездами. Солнце перекатывается за горизонт, целуя напоследок нагое Джисоново тело. Он вжимается в торс Минхо, оттопыривая голые и мягкие ягодицы, тянется за уже теплой родной рукой.        — Просто не думай, Хо, если мне будет больно, я скажу.        Минхо надувает щеки, откидывая затылок на спинку кровати. Всё это слишком — слишком. Так много и мало одновременно. Джисон нереально красивый, его тело наконец-то начало приобретать здоровые формы, и так правильно оно теперь сидит в небольших ладонях Минхо. Его пальцы липкие от прозрачной смазки, Джисон плавно вводит их в себя, тяжело выдыхая в приоткрытые губы.        — Ты как?.. — Минхо смотрит, на пробу толкаясь средним пальцем. Стенки сжимаются и разжимаются, пропуская глубже. Джисон млеет и целует: в лоб, щеки, губы, оставляет влажный след на крылышке носа, там маленькая манящая до поцелуев родинка. Мажет языком бездумно и без разбора, чтобы знать и чувствовать — Минхо полностью его.        — Всё хорошо, я не хрустальный.        — А я, кажется, да, — Минхо тихо смеётся, но его сердце замирает, когда Джисон гортанно стонет.        — Сделай так еще раз…        И Минхо увереннее и настойчивее толкается пальцем в Джисона, снова ловит стон, но уже губами, вжимаясь в тело сильнее. Все его движения плавные и мягкие, под стать ему, но такие четкие и ловкие, заставляющие Джисона сильнее прогибаться на чужих ногах. Минхо целует вязко и долго, медленно вводя второй палец, ловит шипение и прерывистое «всё в порядке», но добавляет больше смазки, растягивая стенки вновь. Он выбивает мысли из головы: и свои, и Джисона. Старается не думать, как ему твердили ранее, впиваясь второй рукой в мягкое бедро и оставляя после себя красные следы, которые вмиг проходят.        Джисон вьется в его руках, котом ластится к шее, лижет сверху вниз, переходя на грудь. Возможно, его секс по большей части был неудачным, и, возможно, это должно было на него повлиять. Но он только млеет, когда ощущает непривычное наслаждение и желание доставить удовольствие. А потому, когда ощущает в себе три пальца, так легко входящие по костяшки, отодвигается.        — Я… — Минхо прерывают настойчивым поцелуем и улыбкой.        — Помолчи…        Джисон спускается в чужие ноги, утыкается прохладным кончиком носа в пах и ведет по шершавой ткани темных боксеров. Там уже отчетливо видно мокрое, липкое пятно, а сверху слышится приглушенный стон — Минхо закусывает губы.        — Джи…        — Не думай, хён.        И от этого растянутого «хён» в маленькой ладони Джисона дёргается член. Парень томно вздыхает, обдавая розовую крупную головку горячим дыханием. От Минхо пахнет цветочным гелем для душа, горьковатым мускусом ощущается на языке первая проба взять орган в рот. Оба парня красные, только слабый полумрак скрывает лица, но тяжелое дыхание и звонкое биение мышцы о ребра стоят затяжным звуком в ушах. Это всё так смущающе правильно. Впервые для обоих так приятно.        Жилистые мышцы бедер перекатываются под скользкими от пота ладонями Джисона. Минхо гортанно стонет, когда кончик члена упирается в горло, а Джисон, не подавая виду, насаживается дальше. От чего-то это впервые так стыдно, но Джисон проглатывает болезненный ком, начиная двигать головой. Мягкие поглаживания по загривку слегка отрезвляют, по подбородку, оказывается течет слюна, но она в тот же миг ловко убирается чужим большим пальцем. Джисон лижет по всей длине члена, останавливаясь на головке: Минхо разморенный и до передела возбужденный, мажет взглядом по опухшим губам и тянет напряженное тело снова на себя. Его взгляд как никогда кошачий, такой хитрый и изучающий. Пальцы ловко пробираются по позвонкам, Джисон от этого натянуто вытягивается в спине, оттопыривая ягодицы вновь. Между ними мажут прохладной смазкой, её до пошлого много, она стекает вниз по бёдрам, пачкая постельное бельё. Отцовское «не шалить» теперь точно опровергнуто.        У них это вроде как любовь.        — Могу я?.. — Минхо кружит пальцами вокруг ободка, слегка проникая в дырочку. Не дразнит, искренне интересуется. — Прошу.        Минхо приподнимается, слегка подкидывая удивленного Джисона. Они теперь сидят нос к носу, щека к щеке. Так горячо и уязвимо, полностью нагие и оголенные, скорее до самого сердца, которое так и хочет выпрыгнуть из тяжело вздымающейся груди. Минхо мешкает с презервативом, Джисон целует в уголок губ, опуская ладони на напряженные и венистые руки. Тяжелый и горячий член упирается в ягодицу, Джисон зажмуривается, утыкаясь носом в сгиб локтя.        — Тебе страшно, Кроха? — Минхо оглаживает мягкую щеку, забирая руки от красного лица. Для Джисона всё это слишком сложно, было бы легче, переверни его сейчас Минхо. Он привык быстро и до белых пятен перед глазами, до зудящего чувства после и до легкой боли в пояснице. А Минхо ластится котом, задаёт вопросы, которые откладываются под сердце.        — Просто… — Джисон сглатывает, заводя руку за собственную спину. Ладонь приятно тяжелит член, — я тебя так люблю…        Джисон со стоном насаживается, аккуратно опускается, пусть слегка неторопливо. Стенки приятно растягиваются — Минхо хорошо с ним постарался. И эта ночь целует июнем в потные виски, комната впитывает запах пота и секса.        Под подушкой прячется любовь.        — Джи… — Минхо смыкает ладони на тонкой талии, ощущая непривычный жар и тяжесть в ногах. Джисон сжимается, слишком приятно и мокро, чтобы не сдержаться — Минхо делает первый толчок и ловит опавшее на него тело. — Всё в порядке?        — Просто не останавливайся, прошу тебя.        Потому что Джисон не выдержит, если это произойдёт.        Джисона ломает в хребтине, когда Минхо с силой совершает толчки, смазка пошло хлюпает — её слишком много, она липнет к ладоням и бедрам. Но Джисону впервые так приятно, он слезливо стонет, утягивая зажмурившегося Минхо в поцелуй.        Джисон всегда целуется неаккуратно, спешно и мокро. И даже сейчас прикусывает чужую нижнюю губу, скалится, когда язык щиплет привкусом металла, а тонкая ниточка слюны разрывается только благодаря пальцу Минхо. Он оглаживает Джисоновы губы, проталкивая кончик пальца в приоткрытый рот. Щеки приятно оттягиваются, это смущает, но член подрагивает, стоит Минхо застонать.        Его бедра в торопливом темпе вбиваются, он почти не сдержан, когда перестаёт попадать по простате и коротко постанывать. А Джисон любит. Сам упирается коленями в матрас, подпрыгивая в такт толчкам, он знает, как правильно сжаться, чтобы доставить удовольствие. Сам опускает руку на собственный член, но не успевает что-то сделать, как Минхо болезненно стискивает его в ладонях:        — Джисон… прошу, — и для него это так много. Джисон сплетается с ним пальцами, запуская в его рот свой язык, чувствует, как член внутри него опадает. Тело Минхо обмякает, и Джисон хочет уже слезать, но его переворачивают на спину.        Горячая ладонь Минхо правильно смотрится на подрагивающем члене Джисона, он плавно движет рукой верх-вниз, опускаясь губами к шее, лижет по вздутой вене, собирая языком соленые капли пота. И Джисон не выдерживает, мягкий член Минхо всё ещё в нём, он ощущает себя переполненным и уставшим, пальцы скручиваются в предоргазменной судороге, когда ноготь Минхо проходится по уретре.        — Давай, Кроха, отпусти себя…        И Джисон расслабляется. В висках стреляет и хрустит — это позвоночник. Он дугой выгибается, ощущает грудью тяжелое и потное тело Минхо. Спермы отчего-то слишком много, ноги дрожат, и только медленные поглаживания и поцелуи в тазовые косточки позволяют медленно начать приходить в себя.        Щеки жжет солью. Минхо, в уже натянутых боксерах, обтирает родной живот.        — Ты как? — целует в висок, поддевает Джисонов подбородок, стараясь поймать отрезвленный взгляд.        Джисон ластится котенком, окутывая Минхо всеми конечностями, щекочет шею и грудь, боится, что его оставят.        Так было всегда.        — Я здесь, всё хорошо… спасибо тебе, любовь моя, ты был прекрасен.        — Хо… — Джисон краснеет, это позволяет увидеть мягкий свет прикроватной лампы.        — Люблю тебя, Кроха.        Замочек блестит на деревянной поверхности тумбы, июньский ветер гуляет по дощатым половицам, дом гудит наступающей ночью.        Так звучит их страсть.        От редкого люблю до звонкого «я рядом».              

***

«Почти год мне понадобился для того, чтобы начать жить полноценно. Осень снова захватила меня в свои колючие клешни. Сентябрь пробивает меня на хандру, но рядом, под боком у меня есть тепло, которое не позволяет так просто задвинуть поглубже в сознание всё то, через что мне пришлось пройти. И всё же, именно благодаря Тэгу я принял ценность той жизни, которая у меня есть и была. Длинный путь, который мне всё ещё предстоит пройти от непринятия — к принятию, от равнодушия — к неравнодушию в тех вещах, казавшихся мне странными раньше. Самое страшное — это осознание своей смертности и любви. Раньше я думал, что смерть — это освобождение, страдание — это часть смерти, а я страдал, и часто это происходило намеренно. Поэтому мне казалось, что со смертью я был почти на «ты». Мне казалось, что это единственный путь к освобождению от оков абьюза и тирании, которые я раньше считал любовью. Всё это переплеталось в непонятый, а потом еще и до ужаса забавный комок, который по началу распутывался в истерики и замкнутость именно с тем человеком, который боли причинять не хотел.              Л-и М-и-н-х-о.        Каждый раз, перекатывая это имя на языке, я чувствую вкус ментола и сладких сигарет. Это запах и вкус первой встречи. Но по-настоящему мои руки и сознание запомнили холод металла, запах спиртового маркера и корявые английские буквы Д и М. С горы Апсан в тот июльский вечер можно было коснуться звёзд. Огни города не мешали, удивительным образом не сливались с ночным небом, а моя главная звезда, которую мне удалось поймать стояла, упершись о моё плечо.        Дом тётушки Ли стал родным, а родители Минхо теплились в моём сердце еще долго, а особенно в те моменты, когда я вспоминал о собственных, чьих лиц я уже не помню. Лица с фотографий не откладывались в моей памяти, я много думал на этот счёт, но Соён сказала, что это не страшно — это давно в прошлом. Я часто задавал вопросы: а правильно ли это всё? А могу ли я любить, если не помню лиц своих родных? Достоин ли я жить, когда те, кто меня родил и воспитал, безликие и безмолвные превратились в прах?        Да.        Могу. Парадокс, такой глупый и забавный — без боли не будет счастья. Возрождение существует. Потому что существую я. И справедливость тоже.        Благодаря Минхо я понял, что заслужить любовь и заботу не нужно, а дом — это не то место, которое тебя привязывает материально, а то, куда тебе хочется вернуться. Он мой дом. Чертов Ли Минхо. Берег реки Хан всё ещё холодный, я второпях пишу это, пока Минхо докуривает вдалеке свою тонкую сигарету. И сейчас, сидя ровно на том же камне, что и в тот день, я вглядываюсь в воду. Мне больше не холодно.        Наверное, так ощущается жизнь.        Сегодня мы с Крисом и Бином даём свой первый концерт на маленькой площадке университетского фестиваля. Музыка и тексты — страсть, моё сердце, в которое я вложил все свои эмоции и переживания. Для Минхо это еще сюрприз, но все буквы, написанные мною о нем и для него, о той заботе и чистой, платонической любви, которую он мне показал. Возможно, это не навсегда, потому что понятия у времени нет. Жизнь расставит всё по своим местам, а я хочу плыть по тихому течению. Река Хан благосклонна.        А я, оказывается, молод.        И совсем чуть-чуть глуп.

      29.09.ХХ. в сл.»

       — Эй, Крис с нас шкуру сдерет, если мы опоздаем, — Минхо клюёт Джисона в нос, пока тот морщится. Запах сигарет осел на холодные руки, Минхо смеётся, закидывая мятную жвачку в рот. — Да, пошли. Надо будет зайти в канцелярский.        — Закончился? — Минхо открывает Джисону дверь машины, кивает на кожаный блокнот, крепко стиснутый околелыми пальцами.        Джисон улыбается, блаженно прикрывая глаза.        — Нет, просто пора начать всё сначала. Минхо только хмыкает, захлопывая дверь. Гравий хрустит под резиной колес. Осень холодит разгоряченные щеки. Джисон откидывается макушкой на мягкую спинку кресла, его отросшие волосы, спутаные прохладным ветром, щекочут заднюю часть шеи. Минхо тянет руку ладонью вверх. Пальцы сплетаются в прочный замок.        Д и М.        Новой главы уже не будет. Впереди страшное слово.

      Ж и з н ь.