The happiest night

«Зима в этом году обещает быть аномально тёплой», - кажется, как-то так выразилась фигуристая блондинка, что ведёт прогноз погоды на федеральном канале и неизменно составляет Сугуру компанию за утренним кофе вот уже который год. Сугуру горько хмыкает этому внезапно всплывшему воспоминанию и сильнее кутается в шерстяную накидку. Он понятия не имеет, сколько сейчас времени. Чувствует нутром, что уже давно за полночь, но до рассвета ещё далеко. Чувствует, как хлюпает вода в ботинках и неприятно липнут второй кожей носки к ноющим ступням. Как каждый шаг отдаётся болью в икрах, словно он продирается сквозь сопротивляющуюся толщу воды. Смиренно подставляет вторую щёку, когда первую, не щадя, отхлёстывает порывистый злой ветер. Единственное, что он знает наверняка, - это место, куда он направляется. Он множество раз видел его во снах. Его туда тянет так, словно куда-то в область лба вшит магнит, полярная сторона которого находится аккурат по центру небольшой комнаты. Говорят, если поставить Гето на край земли, завязать ему глаза и раскрутить его вокруг собственной оси, он всё равно сможет туда вернуться. Потому что проходит этот путь каждую грёбаную ночь в своих самых сладких снах и самых страшных кошмарах. Никакие мысли не отвлекают Гето от главного: он должен двигаться вперёд. В лицо бьёт колючий дождь, что, падая с неба на землю, обращается потоком ледяных капель. Нос и щёки саднит, Сугуру зябко натягивает рукава накидки на сбитые костяшки, которые чешутся, заживая; кожу щиплет, её хочется снять, как ставший неприглядным костюм. Растрёпанная чёлка чёрными трещинами облепила бледное, пятнами покрасневшее лицо. Гето чувствует себя псом, которого вывезли подальше от города и оставили скулить вслед уходящему автомобилю. Но ему всегда говорили, что он умён, так что запомнить путь домой труда ему не составило. Он – пёс, которому совершенно не рады там, куда он так отчаянно возвращается. Но и гордости в нём давно не осталось. Не осталось ничего – лишь слепая, горькая привязанность. И настолько она стала привычной, что он готов, встав на колени, содрать кожу с онемевших пальцев, просясь вовнутрь – лишь бы пустили в конечном итоге ещё одну ночь провести где-нибудь в ногах. Сугуру так часто проходил это в своих снах, что практически не чувствует себя жалким. Так некстати проскочившая мысль об уязвлённом самолюбии отвлекает от цели всего на мгновение, и этого хватает, чтобы Гето запнулся о собственную ногу и, потеряв равновесие, рухнул на четвереньки. Колени в широких брюках мгновенно становятся мокрыми, ободранные ладони щиплет. Хапнув слишком много студёного воздуха, Сугуру закашливается. И кашляет, кашляет, пытаясь выплюнуть из себя всю желчь, всё сожаление и чувство вины, что жрёт его изнутри и с каждым прожитым днём подбирается всё ближе к глотке. В этот раз всё должно получиться. * Когда знакомый дом показывается на горизонте, Гето весь мокрый и его мелко трясёт. Спроси его, от холода или от предвкушения, и он рассмеётся. Рассмеётся так, как смеялся в тех самых снах, - запрокинув голову, выплёвывая с самого илистого дна души каркающий, надрывный звук. Последние шаги даются особенно тяжело, будто к каждой щиколотке привязали по якорю. Иссиня-чёрное небо с серыми прожилками совсем не зимних туч – единственный зритель этого безумного помешательства. Он идёт, снова спотыкается, но сохраняет вертикаль. Уже не ветер – настоящий ураган – развевает белым флагом смольные волосы, роняя на них белёсые снежные осколки. Гето уже давно не чувствует ни рук, ни ног, ни кожи на лице. Двигается, как шарнирная кукла, на одних воспоминаниях об их наличии. Упасть здесь – в метре от заветной двери – значит потерять последние крупицы смысла делать очередной вдох. Добравшись до порога, Сугуру замирает. Он так много раз видел, как стучится в эту дверь, что захлёбывается воспоминаниями о тысячах концовок этих снов. Его парализует. В эту секунду Гето решается на самый отчаянный и самый важный шаг если не за свою жизнь, то точно за последние десять лет. И его план настолько грандиозен, и в нём так много смысла, что Сугуру, чувствуя себя на его фоне совсем маленьким, теряется. Но сможет ли он продолжать жить, если сейчас малодушно отступит? Уложив палец на дверной звонок, Гето медлит. Где-то в его животе тревожность сворачивается в клубок таких размеров, что он физически не помещается между пустым желудком и загнанно стучащим сердцем и грозит, разодрав брюхо, вылезти за пределы этого уставшего тела и заполнить собой всю грёбаную Японию. Тот, кто находится за дверью, конечно же, давно почувствовал своего ночного посетителя и стоит за этой смешной имитацией преграды наготове. Среди сценариев снов Сугуру были и такие, где он, не совладав со страхом, разворачивается и уходит. И не было ни одного, где он сам открывает дверь и окликает бывшего друга. Поэтому Сугуру звонит. Он столько раз прокручивал в голове свою речь, что его язык присыхает к нёбу, а горло сводит сухим спазмом. Узел в животе щекотливо вызывает режущую боль, и Гето хочется свернуться пополам, но он стоит, упрямо глядя перед собой под аккомпанемент пронзительной трели. Спустя всего пару секунд дверь всё-таки открывается. На Сугуру смотрит пара голубых – самых голубых на свете – глаз, и Гето не верит в искренность их удивлённого выражения ни на секунду. Как не поверил бы и в то, что он не видит такие же сны. - Ты?.. – Как бы Сатору ни пытался играть, но Сугуру чувствует, что был весьма предсказуем, - Какого чёрта, Гето? И Гето сам задаётся этим вопросом, ведь ничто святое точно бы не привело его на этот порог в очередной раз. И он знает, миллион раз знает, чем может закончиться этот диалог, и в то же время до поджатых пальцев на ногах боится повторить хотя бы один из известных ему сценариев. Он открывает рот, его грудь под слоями мокрых тряпок судорожно расширяется в рваном вздохе. Сугуру вмиг забывает, как правильно дышать; теряет весь свой хвалёный словарный запас. Он смотрит в лицо напротив и всё, о чем может думать, - это каким же идиотом нужно быть, чтобы отказаться от возможности видеть его каждый день своей жизни; о том, как глубоко впились шипы сожаления в его шею, ведь это лицо – самое красивое, что видели его глаза; о том, что любит этого человека сильнее, чем может себе позволить. Гето стоит, глотая холодный воздух с совершенно тупым отсутствующим лицом, потому что он действительно не здесь. Его мотает по эпизодам его жизни от первого раза, когда они с Годжо набили друг другу морды в колледже до их первой совместной миссии; от первого раза, когда он, прижавшись своим лбом к Саторовому, ткнулся своими губами в его до совершенно абсурдных, максималистких слов, выплюнутых в Годжо поверх безликой толпы в Синдзюку. - Блять, да что ты… - Глаза Сатору недоумённо расширяются и на мгновение он выглядит… Растерянным? Лишь когда его руки, по-домашнему тёплые, ложатся ледяные бледные щёки, Сугуру понимает, что беззвучно плачет. Едва ли кто-нибудь из них сможет объяснить, почему это происходит, но Сатору, не произнося ни слова, стирает кипячёные слёзы с Сугуровых щёк большими пальцами, цепляет его за мокрый рукав и тянет в дом. Гето трясёт уже по-крупному, судорогой сводя локти и уставшие колени. - Ты же весь мокрый, - Годжо, раздевая Гето, причитает так, словно это их рутина. Словно для них нормально вести себя так – помогать выбраться из мокрого, воняющего влажной шерстью свитера; усадив на низкую табуретку, по одному снимать ботинки вместе с носками и растирать ледяные ступни; смотреть обеспокоенными, но до сжимающегося в спазме сердца ласковыми глазами. В некоторых снах – Сугуру относит их к кошмарам – Сатору так сильно злится на него, что, не выслушав, выставляет за дверь. Или, ослеплённый яростью, с порога кидается на него с кулаками. И в таких снах Сугуру, как правило, не может ему ответить – он пришёл кланяться лбом в пол и каяться. Поэтому, вжавшись лопатками в слякоть, он покорно позволяет разворотить своё лицо в кровавую кашу. И Сугуру неплохо относится к кошмарам. Ему кажется, что на самом деле чего-то такого он и заслужил. Это в определённой степени справедливо. Когда ему снится такой Сатору, он чувствует, проснувшись, как его рёбра крошатся и осыпаются куда-то в желудок. Утро после таких снов начинается не с кофе, а с попытки выблевать органы вместе с вязкой желчью. - Сатору, - Голос Гето тихий, но ему удаётся придать ему уверенности. Он по очереди хватает ладони, поднимающиеся по дрожащим бёдрам к резинке штанов на талии, - Подожди. На Сугуру вопросительно поднимаются два небосвода. - Сатору, я хотел поговорить с тобой, - Гето не отводит взгляд, пусть это и требует от него больших усилий, чем самая сложная миссия в его жизни. - Ты можешь говорить только в мокрых штанах? – Годжо пытается надеть привычную маску клоуна, но Сугуру прекрасно видит, как он напряжён, - Переоденься и вещай. У тебя всё-таки важный день завтра, будет обидно пропустить его из-за ангины. Сатору скалится, и Сугуру не может не хмыкнуть, зафиксировав на губах полуулыбку, в ответ. Гето абсолютно чётко понимает, что хочет сказать и что каждое слово, произнесённое им сегодня, будет драть ему глотку до глубоких бордовых борозд, кровь из которых, заполнив пищевод и жмущийся в спазме желудок, поднимется обратно через горло и зальёт всю квартиру на окраине Токио. Возможно, даже затопит соседей. И всё же он не трус, никогда им не был. Хоть сидеть в мокрых штанах с голым торсом у входа действительно холодно, Сугуру чувствует: чем раньше он начнёт, тем больше шанс закончить. - Сатору, пожалуйста, - Сугуру не выпускает его руки из своих. Наоборот, неосознанно сжимает сильнее, отогревая пальцы о тепло чужого тела, - Послушай меня, прошу. Я должен был… наверное, сказать это раньше, но лучше поздно, верно? Сатору непонимающе хлопает глазами, и это вводит Сугуру в ступор. Это отличается от нарисованного в его голове скрипта. Мысли, так тщательно и бережно отбираемые Сугуру перед этим разговором, разлетаются роем испуганных мотыльков. Он пытается ухватить хоть одну из них, потому что сейчас для него объясниться с Сатору – важнее, чем впускать воздух в лёгкие. Важнее, чем прогонять кислород по крови, заводя незатейливый ритм сердца. Потому что Сатору заслуживает этих слов на правах человека, которого Сугуру любил больше всех на свете и сильнее же всех однажды ранил. Обычно Сатору не инициирует ничего в подобных снах, но этот, Гето уже понял, отличается. Когда молчание затягивается и Сугуру готов капитулировать, Годжо, дёрнув руки на себя, роняет корпус Гето на свою грудь и прижимает его к себе так тесно, что тот, уложив голову на костлявое плечо, может слышать пульс, спешащий по ярёмной вене, и дрожащее дыхание. Сморгнув секундное замешательство, Сугуру приподнимает голову, оказываясь на одном уровне с Саторовым лицом. Застывает, пересчитывая белые ресницы, подсвеченные голубым сиянием бесконечных глаз. Десять лет назад он оставил позади глаза особенного мальчика, которому была уготована уникальная, совершенно необыкновенная судьба. В эту же секунду всё его существо обмирает, глядя в глубину глаз мужчины, сменившего детское озорство на печальную мудрость. - Я ждал тебя, - Сатору звучит глубоко настолько, будто эти слова рождены не голосовыми связками, а бьющимся в истерике сердцем. И Сугуру готов поклясться, что его хребет, звонко хрустнув, надламывается – ведь иначе придётся признать, что он, неловко ёрзая на табуретке, намеренно тянется к лицу Сатору, нерешительно пробегается пальцами по горячим щекам и со всей несвойственной себе наивностью прижимается к его красивым, так долго желанным губам. И Сатору отвечает так быстро, словно готовился к этому моменту последнее десятилетие. Опирается обеими руками о бёдра Гето, тянется повыше, перехватив контроль, целует Сугуру так глубоко и отчаянно, словно от этого сейчас зависит по крайней мере спасение чьей-то жизни. Сугуру не помнит, чтобы когда-то целовался с таким напором. Даже будучи подростками и выясняя, кто из них всё-таки сильнее, они не стучали зубами так звонко; кто-то кусает чужую губу и поцелуй приобретает металлический кровавый вкус. Сатору так жадно вылизывает Сугуров рот, что тот, потеряв равновесие, падает с насиженной табуретки и спустя всего мгновение оказывается прижатым к полу. Какая огромная оплошность природы – двум венцам человечества, двоим сильнейшим из людей и шаманов, живущих на этой планете, тоже необходимо дышать. Сугуру гнётся в пояснице, вжимаясь в Сатору телом настолько, насколько это возможно; хватает его за волосы, за плечи и руки; закидывает одну ногу поверх Саторовой, пытаясь быть близко настолько, насколько сам отдалил их друг от друга за столько лет порознь. И он хотел бы раствориться в ощущении чужого языка у себя во рту, в проглоченных им стонах – Годжо всегда был очень громким – и в тяжести этого самого замечательного тела на свете, вжимающего лопатками в грубое дерево пола. Но приходится оторваться, когда от недостатка кислорода темнеет в глазах. Сатору дышит тяжело, прижимается своим лбом к Сугуровому. Ведёт своим носом по его; мелко целует скулы, щёки, уши. Гето ведёт. Он подставляет шею, заламывает брови и ёрзает, пытаясь потереться стояком хотя бы обо что-то. Все те мысли, что он так хотел озвучить, одна за другой возвращаются в голову, упирающуюся в пол затылком. Он хочет сказать обо всём, о чём думал, превозмогая погодные условия по дороге сюда. О чём думал перед сном и едва проснувшись, что обсуждал с приближёнными по пьяни. Он хочет рассказать Сатору о том, что чувствует себя абсолютным придурком. Что он почти разочаровался в своей идее еще много лет назад, но был слишком горд и упрям, чтобы признаться в этом даже себе. Хочет рассказать, как заставляет глуповатую секретаршу вынюхивать каждую мелочь о том, что происходит в Колледже и с Годжо в частности, но, когда остаётся один, фантазирует, как однажды задаст простой вопрос: «Как твои дела, что нового?» - и получит ответ его голосом. Гето хочет, захлёбываясь собственными стыдом и слезами, рассказывать Сатору о том, какой он замечательный и что в своей жизни он так и не смог полюбить никого даже вполовину так, как любит его. Что жалеет о каждой секунде порознь и, представляя, что они могли быть рядом все эти годы, рвёт на себе волосы. Хочет упасть на колени и разбить себе лоб о пол, бесконечно прося прощения; умоляя своего бесконечно ценного Сатору, привыкшего принимать всё происходящее в этом проклятом мире на свой счёт, не винить себя ни в том, что произошло тогда, ни в том, что происходит сейчас. Сугуру словно с годами сбросился до заводских настроек: едва поняв, что задерживает взгляд на однокласснике дольше обычного, список его желаний возглавила мечта вырвать Сатору из шаманского мира, снять с его мальчишеских плеч всю непрошенную ответственность и прикрыть его собственной спиной от всех бед мира. Кажется, в эту секунду эта крамольная мысль снова занимает одну из лидирующих позиций в хит-параде Сугуру Гето. Выше неё только желание избавить себя и Сатору, выцеловывающего ему грудь, от штанов. Схватив обеими руками Сатору за лицо, Сугуру тянет его на себя и снова целует. Малодушно надеется, что сможет передать свои мысли так – ведь Годжо всегда понимал его лучше, чем кто-либо, верно? И тогда не придётся формулировать то, что колючим сгустком хранится где-то глубоко в душе. Сугуру целует, хватает Саторовы губы зубами, тянет и кусает. Слышит стон, чувствует его – как он вибрацией поднимается откуда-то из живота по горлу. Не соображает, чей стон, по чьему горлу ползёт. Ловит лишь ошалевший взгляд Сатору и, обхватив его затылок ладонью, рывком меняет их местами. Сугуру целует, расстёгивая рубашку Сатору. Половина пуговиц с треском разлетается по дощатому полу. Целует, пытаясь одной рукой стянуть с Сатору его узкие штаны – другая занята, она, путаясь пальцами в волосах, массирует белую макушку. Отрывается, когда приходится заниматься собственными штанами, и слышит возмущённый стон. Гето так много должен сказать, но вместо этого он прижимается губами к вене на шее; всасывает, прихватывает губами и тянет. Обхватывает рукой два члена, ведёт по всей длине на пробу. Слышит протяжный, гортанный стон. Чувствует, как нетерпеливый Сатору сам толкается, и от этих ощущений у него рвёт крышу. По телу проходит волна дрожи, рукой не удаётся задать темп. Он чувствует себя совершенно одичавшим, он голодный. Он хочет столько Саторовых стонов, сколько он вообще способен выдать. Гето вылизывает Сатору уши, свободной рукой гладит рёбра и царапает соски; меняет темп на членах от рваного, несдержанного до медленного настолько, что у самого сводит где-то под желудком от нетерпения. Сатору – ну какой же чудесный его Сатору – чувствительно отзывается на каждое касание. Мычит, когда рот занят, кричит во весь голос – когда губы Гето отвлекаются на что-то другое. Он закатывает глаза, ругается, царапает Сугуру спину и пытается подмахивать бёдрами. Сугуру кажется, что он сошёл с ума. Кажется, что он умер и попал - будто это хотя бы на процент вероятно - в рай. Ему никогда не было хорошо настолько, он никогда не задумывался о том, что хотел бы, чтобы этот сон не кончался. Отвлёкшийся на посторонние мысли, Гето не сразу соображает, что потерявший всякое терпение Сатору полностью перехватил инициативу и, крепко сжав кулак, рвано, беспорядочно дрочит им обоим Сугуровой рукой. И он задыхается: от того, насколько этот сон отличается от всех предыдущих; от того, насколько активен Сатору, как сильно он его хочет и даже не пытается это скрыть; от того, как особенно резкое движение по стволу отдаётся сладкой судорогой в ватных конечностях. Это какое-то сумасшествие, но Гето готов поклясться: никогда ранее он не испытывал такого восторга от настолько незатейливой, сухой дрочки. Он тычется носом в скулу Сатору, дышит запахом его кожи. Она на вид - молоко, и Сугуру, ведя носом вверх, к снежным волосам, не может сдержать стона удовольствия. Один только факт того, что Годжо снова позволяет ему так себя касаться, дарит ощущение бесконечной свободы и ошалевшего счастья. Когда Сатору начинает откровенно скулить и подтормаживать, то и дело замирая с широко распахнутыми глазами, Сугуру понимает, что ему осталось совсем не долго. Не сказать, что сам Гето не готов кончить, зажмурившись до фейерверка звёзд под веками, но ему совсем не хочется, чтобы это кончалось так быстро. Он так мечтал об этом вечере и столько его боялся, что тупая, свойственная самым последним обезьянам жадность заставляет его скинуть с себя ладонь Сатору и, зафиксировав обе его руки у него над головой, крепко сжать его бока бёдрами. Подожди, - Гето, надув щёки, громко сдувает разметавшуюся по лицу чёлку и отвечает на возмущенный взгляд самым нежным, на какой он только способен, - я хочу не так. Не отпуская Саторовы руки, он снова целует, как мантру про себя повторяя самые сильные, запускающие скручивание колючей проволоки в животе слова любви, надеясь, что Годжо слышит их на уровне вибраций в воздухе. Но Сатору не изменяет себе и своей способности одним отмеренным ударом под колено выбить всякую почву из-под Сугуровых ног: Да, я тоже хочу по-другому, - он тяжело дышит и растягивает губы в своей зубастой улыбке, - Я хочу сесть на твой член и трахать тебя, пока кто-нибудь из нас не потеряет сознание. Сугуру успевает лишь в удивлении поднять брови и открыть рот буквой о, когда человек с лицом ангела и грязными планами на этот вечер продолжает: Я ждал тебя,- кончиком языка проходится по пересохший губам, которые Сугуру так часто хотелось если не вымыть с мылом, то вылизать дочиста, - я готовился. Как они оказываются в кровати, Гето вряд ли вспомнит даже под страхом пытки. Две пары брюк уродливыми чёрными кляксами остаются на полу в коридоре. Спальня Сатору выглядит необжитой - это последняя осознанная мысль, которая проносится, звонко ударяясь о стенки черепной коробки Сугуру. Остатки сознания растворяются, когда Годжо, ни мгновения не раздумывая, насаживается на него до основания, упираясь руками в Сугурову грудь и запрокинув голову. Сатору двигается как умалишённый, подмахивая бёдрами, стонет, царапая короткими ногтями очертания старого шрама. Гето в попытках угомонить это безумие придерживает его за талию, пальцами ощущая, что Годжо от возбуждения буквально вибрирует. И ему так хорошо, и ему так красиво - белая шея, по которой от каждого стона разбегается стая мурашек; ладная фигура, которая в их последнюю настоящую встречу была еще по-мальчишески угловатой; прижатый к поджарому животу с дорожкой полупрозрачных белых волосков текущий, требующий внимания член - что в глазах застывают слёзы. Лучше, чем секс, оказывается, ощущается только возможность прижать кончившего с именем Сугуру на губах Сатору к себе, мягко поглаживая по вспотевшим лопаткам, успокаивая дикое сбитое дыхание. Аккуратно вытирать его живот какой-то футболкой, которая непонятно сколько лежала до этого под кроватью; собрав все свои силы в кулак, оторваться от него всего на минуту, чтобы добежать до кухни и вернуться со стаканом воды на двоих. Забравшись под одеяло, Гето подтягивает Сатору к себе, вжимается носом в его волосы. Делает глубокий вдох, гладит руки, живот, лицо. Сухо целует куда-то за ухо. Годжо поворачивает на него одну голову, укладывая её на Сугурово плечо. Его глаза, застланные сонной дымкой, веселятся, и это в очередной раз заставляет дурное сердце Гето пропустить удар. Он снова сжимает руки Сатору в своих крепче, чем положено; снова беспорядочно целует лицо. Ловит задушенное хихиканье всеми органами чувств. Укладывает Сатору полностью на себя и обнимает, и прижимает к себе теснеетеснеетеснее. Слушает успокаивающееся дыхание так, как никогда не слушал музыку; впитывает кожей запах, ощущение веса, антураж комнаты. Физически, буквально кончиками пальцев чувствует искрящуюся по венам любовь. Сатору заслуживает разговора. Он заслуживает объяснений, извинений и, возможно, быть выслушанным. И Сугуру отдаст ему то, что должен. Подарит это и чуть больше. Наутро они обязательно обо всём поговорят. А пока Сугуру, убаюканный Саторовым сонным бубнежом, позволяет себе уснуть. Со стороны ему себя не видно, так что он даже не подозревает, насколько блаженная улыбка трогает его губы. Это - определённо самая счастливая ночь в его жизни. * Перевернувшись на бок, Сугуру вытягивает руку на соседнее место. Оно не просто пустое – от него веет холодом, пробирающим до самых костей. Гето хмурит брови, нервно комкает сведёнными судорогой пальцами простыни. Медленно открывает глаза, смаргивает молочную пелену. Мгновение – и он подскакивает на месте, нервно озираясь по сторонам. Собственные волосы, выбившись из заплетённого на ночь пучка, душат, опутывая шею и предплечья. В окно настойчиво бьёт ветер, со злостью швыряя горсти ледяного дождя. Сон. Это был очередной сон. Пополнение драгоценной коллекции, что рано или поздно сведёт Гето с ума. Ему начинает казаться, что сдаться с повинной и понести закономерную казнь – менее жестоко по отношению к себе, чем раз за разом получать прощение Сатору, а потом просыпаться. Понимая, что вряд ли уснёт снова, Сугуру тянется к телефону. Экран, не подстроившись под темноту комнаты, наотмашь бьёт по глазам синим свечением. Крупные цифры посередине указывают на время: 04:00 24.12.2017.