Самое долгое персиковое лето

      Киру уже давно не десять, чтобы отправлять его за границы города в тихую старую деревню, в которой, по ощущениям, он провёл всë детство.       Деревни ему не нравятся. Не нравятся грязные сухие тропинки, орущие по утрам петухи, палящее спину солнце и запах вонючих озёр недалеко от леса. Будучи маленьким несмышлëнным ребëнком, было весело бегать по пустым дорогам между деревянных домов, разбивать в кровь коленки, запнувшись об маленькую кочку, воровать соседскую черешню со свисающих за забор веток и пугать цыплят бабушки Светы, одиноко живущей на самом краю деревни.       Но к большому сожалению, он уже не ребенок и только в прошлом месяце окончил десятый класс. Прямо сейчас спину, обтянутую чëрной футболкой, нещадно сжигает солнце. И Курсед на сто процентов уверен, что спустя пару дней прибывания в этом солярии, его красное, как и правая половина собственных волос, лицо будет мазать вонючей сметаной чрезмерно заботливая бабушка Валентина.       И как бы сильно его родственница не нуждалась в мужском крепком плече, он прямо сейчас готов поднять с грязной земли все чемоданы и уехать обратно в Киев первым же рейсом. Потому что плечи его совсем не крепкие, а скорее даже наоборот, по-женски хрупкие и слабые, что обгорят сразу после первого похода на пруд за оврагом. Потому что просыпаться по утрам от старого дребезжащего будильника, сохранившегося еще со времён бабушкиной молодости, ему совершенно не хочется. Да и потому что, в конце концов, здесь он никого не знает. Где-то в родном городе сейчас, в десять утра, спокойным сном ещё пару часов проспит Миша, даже не подозревая того, что на другом конце Украины его лучший друг готов всë лето в школе проучиться, чем выискивать глазами среди похожих друг на друга домов дом своей родственницы, неприлично опаздывающей к нему навстречу.       Спустя, кажется, целую вечность, где-то вдалеке он замечает женщину пожилого возраста, мелькающую между деревьев голубым пятном. Это платье с ней уже лет восемь, поэтому в незнакомке он без труда узнаёт свою бабушку, счастливо улыбающуюся и заметно ускорившую шаг.

***

      За очередной чашкой зелёного чая, Валентина всë не устаëт обсуждать внешность внука, разглядывая заинтересовавший еë яркий цвет волос и кривые рисунки на теле. Она уже успела выдвинуть кучу теорий о «дьявольских символах», «зечной проволоки» и «культовой одежде». Удивительно, но причëска её удивляла меньше всего. Скорее, бабушка думает, что половина волос просто успела выгореть на солнце, пока он ждал еë с вещами, а длина и вовсе обрадовала, ведь у Иисуса тоже были длинные волосы.       — Я больше не буду чай, спасибо, — стал отнекиваться Кир, когда Валя заметила опустевшую чашку и встала из-за стола, взяв с собой чайник, направляясь, видимо, обратно в дом.       — Ну, я тогда ещë конфеток принесу, — махнула рукой женщина, оставив неуспевшего возразить подростка одного на веранде.       И всë-таки тут было красиво. От других домов, дом его бабушки отличала особая ухоженности еë маленького сада, двора, огорода и кустов вокруг него, всегда ровно подстриженных острым секатором. За домом даже небольшой бассейн круглый год был чист, а летом блестел так, словно его часами полировали. И как бы приятно не лобызало уши звонкое чириканье птиц, как бы невесомо не порхали над лилиями капустницы и крапивницы, здесь, будучи семнадцатилетним парнем, ему делать нечего. От помощи по хозяйству уже не отделаться, а это значит, что вплоть до конца августа, нужно будет находиться здесь, копать рыхлую землю на грядках, поливать душистые цветы, ремонтировать забор и рыться в поисках инструментов в старом сарае. Определённо не так ему хотелось провести это лето. Поэтому сейчас он обижен на всë и всех: на Мишу, который по-любому всë ещë спит у себя в квартире под прохладным воздухом кондиционера, даже не думающего написать ему и разбавить слишком скучное пару-часовое пребывание в этой местности, а в особенности на родную мать, решившую, что еë сын слишком много сидит дома и бездельничает, в то время как там, в деревне, старая бедная женщина годами одна сидит, без гостей и любимого внука.       Поток обиженных кировых мыслей прервала Валентина, вернувшаяся с деревянной плошкой в руках, доверху наполненной разноцветными конфетами, от сладости которых у Курседова скулы сведëт, а на лице вместе с красными пятнами от ожогов солнца, выступит мелкая чешущаяся сыпь.       Это будет его самое долгое лето.

***

      Пару часов назад, едва поднявшееся над горизонтом блëклое солнце, сейчас отражает свои лучи на красной черепице крыши, уже расколившейся в двести сорок градусов. На неё даже птицы не садятся, опасаясь обжечь розовые лапки. И проснулся Кир вовсе не от будильника, как представлял себе вчера. Возможно так только в его комнате, но из двух окон в стенах, ни на одном из них нет штор. Бабушка так сильно любит солнце или просто хочет, чтобы Курсед просыпался с первыми лучами? Ведь, как она любила говорить в детстве: кто рано встаёт, тому Бог подаëт. По его скромному мнению, всë что Бог когда-то кому-либо давал, он должен передать Киру. Потому что, мало того, что он рано встал, так ещë и всего за два часа успел отбелить забор за домом, прикрутить отвалившуюся в гостиной полку для книг и собрать сливу с дерева.       Волосы, всë время лезущие в лицо и свисающие почти до плеч, пришлось завязать в незатейливый слабый хвостик, ибо к блестящему от поту лбу постоянно липли непослушные цветные пряди. Он даже футболку снять не постеснялся, о чём сейчас в тысячный раз жалел, потому что, пускай и не болели, но плечи и шея, как и предполагал, стали краснее самой крыши дома, насмешливо блестящей где-то сверху. Он измученно стонет, роняя лопату и садясь под забор на влажную от недавней поливки траву, совсем не беспокоясь о сохранности чёрных шорт, привезëнных мамой когда-то из Одессы. Кир облегчённо вздыхает, когда, покрасневшими от усердной работы, пальцами перебирает сырое зелëное полотно под собой, головой прижимаясь к забору и вслушиваясь в стук собственного сердца.       Открыть глаза шире и устремить взор вверх заставляет сладковатый запах, который Курсед чувствует, как самому кажется, идущим со всех сторон. Изначально думает о том, что бабушка готовит оладьи, но все предположения мигом оказываются неверны, потому что упавший прямо рядом с ним фрукт даëт наконец различить мнимый запах. Персик. Единственное, что бабушка выращивает у себя на огороде, — это помидоры, картошку, огурцы и капусту с морковью. Единственные фрукты, что растут у неё во дворе, — это сливы, но никак не персики. Потому что у Курседа непереносимость. Грëбанных персиков.       Даже несмотря на аллергию, ему никогда не нравился этот фрукт. Особенно в конце июня, когда спелые плоды становятся противно-мягкими, а вокруг них, кружась, собираются осы. Кир обходил стороной страшно жужжащий притон, когда ещë в детстве, небольшое дерево стояло у них на территории. Плоды с жёлто-красной пушистой кожицей неприятно щекотали бледные пальцы, заставляя нос морщиться, а уголок рта мелко покалывать. В семь лет, вкусив однажды запретный плод, через пять минут он чесал всë тело, безудержно кашляя и шмыгая носом, чувствуя, как ком сдавливает шею.       Оперевшись на руки, Кир кое-как поднимается с земли, перебирает ослабленными ногами траву и заглядывает за высокий забор к соседнему дому, благо рост позволяет. У соседей деревьев посажено намного больше, из-за чего весь двор тенится под их пышными кронами. В принципе, ещë вчера вечером, как только Курсед стал осматриваться, сразу приметил, что там за забором будто и не живёт никто. Свет не горел, хоть и было не слишком поздно, голоса, а уж тем более запах выпечки, он оттуда не слышал. Поэтому даже не мог подумать, что соседний дом — это не просто муляж, будто не все люди ещë отсюда уехали, а вполне возможно чей-то дачный участок.       Ещë пару минут топчется на месте, глазами пытаясь выискать кого-то в окнах, кого-то — девушку. Желательно молодую. И желательно красивую. Потому что интрижку на лето всë-таки хочется, даже если в деревне. Ведь он парень в самом расцвете сил, расположенный духом и вполне себе симпатичный. Ведь в школе ему ни одна девчонка проходу не давала. Но, увы, даже когда сладкий запах постепенно стал утихать, из-за дверей не вышла миловидная деревенская девушка с золотыми волосами, бледными веснушками и голубыми глазами. Из-за дверей вообще никто не вышел. Опечаленным пришлось возвращаться к работе, а затем и в дом, когда живот начал умоляюще урчать.

***

      Безусловно, эта атмосфера полного уединения с природой завораживала. Вечером здесь ещë лучше. Жара спадает, солнце укатывается за горизонт, уступая своë место в небе бледной луне и мерцающим звездам. Низко в траве стрекочут и прыгают насекомые, а с дерева слетает последняя маленькая птичка, прячась за стенами дома. Облокотившись на бортик бассейна, Кир всплескивает руками воду, пальцами зачëсывает волосы назад. Бабушка, скорее всего, уже давно лежит в кровати и сопит под любовную передачу, и вокруг мгновенно становится так умиротворенно. Возможно, Курсед просто пытается себя в этом убедить, потому что уже второй день интернет отказывается хорошо ловить, от чего все голосовые сообщения, присланные Мишей, так и остаются наполовину загруженными и проигнорированными. Наверное, по возвращении домой, Кусакабе ему об этом напомнит в не очень хорошем ключе, но сейчас, пока отмокшие в тëплой воде уставшие пальцы, наконец могут двигаться, это уже не так беспокоит.       Повернув голову вбок, Кир всë ещë надеется увидеть зажжëнный в соседских окнах свет. Даже из воды вылезает, садясь на край бассейна и шею вытягивает, но за забором всë также — нелюдимо и темно. Обречëнно подросток вздыхает, хватая со стула, стоящего рядом, полотенце и огибает дом, держа путь к себе в спальню. За сегодня он безумно устал. Устал поливать, сажать, копать, собирать, да и помогать в целом. Ему кажется, что он здесь не просто волонтëром приехал устроиться, а рабом, пашущим под жарким солнцем с утра до вечера. И какое же счастье на лице мелькает, когда, обогнув половину двора к входной двери, за невысокой калиткой он видит парня. Заметив Кира, незнакомец открывает рот, чтобы что-то сказать, но затем вновь закрывает, решаясь дождаться, пока тот подойдет к нему ближе.       — Привет, — стараясь звучать как можно более непринуждённо, протягивает Курсед, открыв калитку и прислонившись к забору голым красным плечом.       — А Валентина... — Осторожно произносит, заглядывая за всë то же плечо.       — Я внук, — не даëт закончить Кир, моментально отвечая на незавершëнный вопрос парня, будто заранее понимая, какие вопросы возникают в голове, когда во дворе у одинокой семидесятилетней женщины оказывается молодой полуголый парень, свободно разгуливающий с полотенцем на плечах.       — Ясно, — безразлично бросает подошедший, отводя лицо в сторону.       Наверное, стоило засомневаться в том, что в одиннадцатом часу к ним в гости заявляется незнакомый парень, откуда-то знающий живущую здесь бабушку и по взгляду очевидно не ожидавший увидеть здесь кого-то ещë. Но человек, стоящий сейчас перед Киром, не то что не устрашает, а скорее вызывает достаточно смешанные чувства. От мысли о том, что он явился сюда для того, чтобы нанести пожилой женщине вред, становится смешно. Он на пол головы ниже, скорее всего даже младше, да и телосложением намного худее, чем Кир. А такие бывают вообще?       — Я в соседнем доме живу, — всë-таки подает голос незнакомец, спустя секунд тридцать ожидания. Кивает в сторону «заброшенного», как казалось изначально Курседу, дома, — извини что поздно, дома мука закончилась. Можно одолжить? Стакана хватит.       Такие сцены Кир разве что в фильмах видел. Как будто главная героиня просто ищет повод, чтобы увидеться с очаровавшим еë сердце бородатым маскулинным дядей за тридцать. Хотя он под это описание и не подходит. Вроде его бабушка любит такие сериалы.       — Мука? — Неверяще произносит подросток, едва сдерживая нервозную улыбку. Во-первых, соседский дом всë-таки оказался жилым. Во-вторых, девушка, живущая в этом самом доме — не девушка, а парень. Ну и в-третьих, за два дня он впервые говорит с человеком. С человеком своего возраста.       — Если нет, то я пошёл, — на мгновение Киру кажется, что собеседник хмурится.       Он разворачивается и собирается уйти, но Курсед вовремя хватает того за руку, не давая сдвинуться и на шаг. Ну уж нет. Упустить единственный способ коммуницировать хоть с кем-то вне забора бабушкиного дома он не хочет.       — Бля, серьёзно? Ща принесу, не уходи.       Под вопросительно изогнутую бровь соседа Кир уходит в дом, стараясь тихо открыть скрипучие дверцы шкафчика на кухне в поисках муки, потому что сопящая на втором этаже бабушка, со своим на удивление острым слухом и чутким сном, может загнать его в комнату, ибо, если шляться мокрым по вечернему ветру — можно заболеть. И кто же ей тогда помогать будет? Найдя пакет с мукой, спустя пару длительных минут, он едва не рассыпал еë на пол, когда пытался пересыпать в стеклянный стакан. А возвращался к калитке уже с надеждой на великое терпение парня, ожидающего его за забором, молясь не упустить свой контакт с ним, чтобы не сгнить здесь за эти два месяца в одиночестве.       — Вот, — стараясь незаметно отдышаться, произносит Кир, открыв скрипучую дверь и впихнув тому в руки стакан с мукой, — можешь не возвращать.       Пару секунд заявившийся молчит, смотря то на стакан, то на Кира обратно. И что он такого увидел на его лице?       — Спасибо. — Коротко бросает парень, разворачиваясь в сторону своего дома, но останавливается, сделав шаг. Оборачивается и всë же решает добавить. — Серëжа Акумов.       Курсед как идиот смотрит тому в зелëные глаза. Спустя мгновение до него наконец доходит и он отвечает, крикнув вслед.       — А я Кир, — выглядывает из-за угла забора, неловко поднимая упавшее с плеча полотенце, — Курсед Кир.       И всë что он может услышать от Серëжи, это разрывающие покров ночи слова:       — Очень приятно, Кир.       Хочется ответить: «Бля, а мне то как приятно», но дверь в чужой двор защëлкивается, оставляя поднявшего в смятении брови Кира одного.

***

      Очередное утро дарит Курседу самые незабываемые ощущения. Он просыпается весь в поту, шипящий от натëршей красные плечи простыни. Телефон, неожиданно поймавший сигнал, вибрирует от неоднократных сообщений лучшего друга и мамы, прочтение которых он откладывает на потом, потому что срочно ретируется в душ, под холодные струи воды, каплями так приятно стекавшей по горячей коже. Жалеет о том, что отказался от сметаны, предложенной Валей вчера и спускается на первый этаж, где пахнет чем-то вкусным. От запаха домашней еды слюнки текут. Пускай сюда и не ходят доставки, бабушкину выпечку он любил в любом возрасте. Кир стесняется говорить об этом, но некоторые блюда он любит даже намного больше, чем мамины. И этим определенно льстит Валентине.       — Кирюш, а ты чего, на кухне вчера готовил что-то? В холодильнике же еда была, — отпивая чай и подпирая рукой щëку, обеспокоенно начинает женщина, не без радости в глазах замечая, с каким аппетитом уплетает еë внук жаркóе.       «Кирюшей» бабушка называла его всë детство. Пускай это перекликается с другим именем, но ей очень нравилось это уменьшительно-ласкательное.       — Да парень соседский вчера приходил, — непринужденно отвечает Курсед, допивая холодный компот из чашки, — муку просил.       — А-а, понятно, — шурша конфетой ириской, тянет задумчиво Валентина. Но спустя всего секунду охает, что-то неожиданно вспомнив, — Кирюш, а ты какой ему стакан отдал?       — Да обычный, — искренне не понимая, пожимает плечами, — стеклянный такой.       В очередной раз вздохнув, бабушка начинает рассказ о том, что ещë в девяносто восьмом году этот стакан, вместе с остальным сервизом ей подарил дедушка и это почти единственное, что осталось после его смерти. Чуть ли не со слезами на глазах она отправляет Кира за несчастным стаканом, продолжая обеспокоенно бубнить себе под нос, тяжело охая через каждое слово. И успокаиваться она начала только тогда, когда, затянув шнурки на кроссовках, Курсед захлопывает за собой дверь, преодолевая расстояние к калитке и скрывается за забором.

***

      Так странно он себя, наверное, никогда прежде не чувствовал. Вот дверь, вот звонок. Ты же знаешь что делать. Кир из кармана телефон достаëт, прослушивает бессмысленные голосовые от Кусакабе, каждое из которых по минуте длится. Ответом на сообщения следует стикер кота со средним пальцем. Читает смс от мамы, ставит на каждое из них злые и грустные реакции поочередно. Реакция «сердечко» заслуживает лишь последнее из них, назначенное на двадцать второе августа — день, когда его отсюда заберут. Очень даже радует. Мимо него уже женщина дважды прошла, в магазинчик неподалëку и обратно. Она на него странно посмотрела. Думает, что маньяк или вор? Нет, это бред. По-любому влюбилась. И не важно что на вид ей лет сорок — женщины всегда считали его обаятельным.       Как бы он ни старался оттянуть этот момент, но всë же, занеся руку над дверью, костяшками пару раз стучит по металлу и только в этот момент осознает, что логичнее было бы нажать на звонок рядом, а не беспокоить уличных собак железным громким стуком, прокатившимся, как кажется, по всей деревне. Но спустя ещë секунд двадцать, дверь с противным писком открывается и взору предстаëт слегка сонный и потрепанный Серëжа, в забавном цветастом фартуке и с обручем на голове.       — Ой, это ты... — И снова он отводит взгляд в сторону, как вчера вечером. Слегка неловкий. — Что-то хотел?       Пару секунд ступора. Не то что бы вид этого парня вызывал безудержный смех — скорее наоборот, почему-то торчащие из-под обруча чëрные локоны заставили сердце пару раз ударить чуть громче нормы. Наверное, стоит записаться к кардиологу.       — Привет, Серëг. — Добродушно улыбнувшись, здоровается Кир, с тихим хлопком шлëпая Серëжу по протянутой руке, пальцами сжимая его слегка влажную ладонь. — Помнишь, я тебе вчера сказал, что можешь не возвращать тот стакан?       Сразу поняв что к чему, Акумов коротко кивает, делая пару шагов к дому, но, не услышав топота сзади, он оборачивается.       — Проходи, — Курсед непонимающе сдвигает к переносице брови, замерев, что со стороны по-любому выглядит достаточно глупо, — ты же за стаканом пришёл. — Серëжа флегматично пожимает плечами. — Только дверь за собой прикрой.

***

      Внутри дома тихо. Ни шума телевизора, ни скрипа половиц. Даже часы не тикают, от чего Кир в принципе сомневается в их существовании в стенах этого дома. Смешно конечно, если Акумов целыми днями не выходит из дома и живëт как отшельник, не ориентируясь по времени, потому что часов нет, а во дворе из-за деревьев постоянно полумрак такой, что не понятно, день сейчас или вечер. Но в комнатах, ожидаемо, уютно и чисто. Ковры без единой складки, книги на полках по буквам расставленны, а в вазе на столе стоят три веточки пионов. Отчего здесь и пахнет приятно.       — Держи свой стакан, — одной рукой взяв его с сушилки-трофлекс. Курседу кажется, что стекло стало блестеть ещë ярче.       — А, спасибо, — для чего-то кивает Кир и продолжает стоять на месте.       Молчание неловко оседает в помещении. Серëжа втыкает себе под ноги, почëсывая короткими ногтями запястье, а Курсед и взгляда оторвать не может. В прошлую их встречу он его не достаточно хорошо разглядел. Только волосы тёмные и рост средний. При хорошем освещении он и родинку на щеке правой заметил, глаза бледно-зелëные, под которыми усталостью скопились нечëткие синяки и кожа бледная. Всë-таки не показалось.       — А я изначально думал что здесь никто не живëт, — наконец-то он поднимает на него свой взгляд, заинтересованный и внимательный, — просто тут так тихо было.       Заинтересованность за секунду сменяется отрешëнностью. На мгновение Серëжа будто сквозь Кира посмотрел, переставая чесать запястье, где под пальцами образовалось небольшое красное пятно.       — Да тут и некому шуметь, — пожимает плечами, развязывая фартук с талии и снимая обруч с головы, — бабушка почти всегда в кровати лежит, а мне как-то не до этого.       Поздно осознав всю бестактность своих слов, Курсед виновато чешет затылок, с тихим стуком отставляя стакан на стол и прикусывая щëку изнутри.       — Эм... — Заметив, что Кир хочет что-то сказать, а это что-то — вероятно ненужные извинения, Серëжа его сразу перебивает. — Если это всë, то можешь...       — Да, извини, — тоже не даëт договорить Курсед. Он снова хватает со стола предмет сервиза, — прости.       Становится неловко. Он тихо прощается с соседом, не вслушиваясь в такой же, на грани слышимости, ответ, натягивает обувь и спешно покидает дом. Весь оставшийся день, будучи погружëнным в свои мысли и раздумия, вменяемо выполнять все требования Вали не удавалось, от чего, смиловавшись, она послала его на попечение спальной комнаты и непременного отдыха, видимо сделав вывод о том, что внук просто перетрудился. И даже поздно вечером, едва ловя крупицы сознания из-за сонливости, думать о чём-то другом, кроме Серёжи — не выходило. Перед глазами стоял его образ: уставшее выражение лица, частые нервозные почëсывания запястья и мраморная кожа, не тронутая солнцем.

***

      За все пару недель пребывания в деревне, Кир понял, что ещё никогда так часто и беспричинно не врал. В который раз стучался в соседнюю дверь: то рис закончился, то стремянка неожиданно понадобилась, то сиропа от кашля дома нет. Какие проблемы Курсед только не придумывал, лишь бы снова найти повод наведаться к Серёже. Он всегда какой-нибудь непринужденный разговор заводил, когда получал нужное, в попытке растянуть изредка поддерживаемый Акумовым диалог ещё хотя бы на пару минут. Кажется, что иногда Кир заявлялся не совсем вовремя. Даже когда Серёжа выходил к нему в одних домашних шортах, из-за которых внутри будто всë мгновенно переворачивалось, или вспотевший, в том самом забавно фартуке, видимо, в процессе жарки чего-то — не имеет значения, ведь в любой ситуации находил свободное время, чтобы открыть Киру дверь. Вероятно, это потому что ему тоже за весь месяц не с кем было поговорить.       Ни разу Кир не замечал, чтобы помимо него кто-то ещë стучал в соседскую дверь или, как минимум, из неё выходил. А это значит, что друзей у Серёжи здесь нет, что довольно странно — кажется, будто он пробыл в деревне намного дольше, чем сам Курсед. Но тем не менее, это ни разу не смущало. От осознания того, что он единственный, с кем общается парень за соседним забором — становилось забавно и грустно одновременно. Лишь один раз Акумов вскользь упомянул что-то о парнях с улицы и частых насмешках, но переспросить подробнее Кир пока не решался. Будто эта тема настолько же личная, насколько и разговоры о больной хозяйки дома. Спрашивать напрямую не этично, хоть и странно, что бестактного во всём и всегда Кира это волнует. Наверное, это очередной способ сохранить ровные отношения между ними, но разбираться с чувствами в любом случае не хочется, ведь если начнëт — быть честным с собой не получится.       — Ты в сантехнике разбираешься? — Выбивает из раздумий чужой голос. Снова уставший. Снова виноватый.       Курсед пару мгновений смотрит на него, сжимая в руках отпариватель, который у Валентины, между делом, тоже есть. Тоже белый. Ему неожиданно понадобилось погладить рубашку, которая, к слову, находится аж в Киеве на пятом этаже в его родной квартире. Но знать Серёже об этом не обязательно. В сантехнике он разбирается. Разбирается ровно от помощи отцу, когда тот просит светить фонарëм под ванной, под его же неодобрительные вздохи и редкие маты, пролетающие в предложениях, когда луч света случайно попадал на лицо, а не на указанное ранее место, и до лично просмотренных видео по устранению засора в санузле.       — Во всём, — с неприкрытым рвением отзывается Кир. И даже для самого себя не пытается оправдаться тем, будто хочет помочь лишь потому, что Серëжа сам его в который раз выручает. От части это правда. Но настоящая причина кроется совсем в другом — он хочет общаться ещë чаще, чем сейчас.       Акумов безмолвно отходит на шаг назад, тем самым приглашая парня в их небольшой тенистый двор. Через какое-то время Кир уже во всю ползает под раковиной на кухне, волосы смахивает, мельтешащие перед глазами, когда голову наклоняет для лучшего обзора, и на локти опирается, лишь бы в скопившуюся под трубой лужу не упасть. Всё оказывается куда более очевидно — всего лишь сифон протекает. Визуально Курсед не замечает более никаких повреждений, от чего и решает просто подкрутить пару ослабленных гаек. Об этом он знает и без видеороликов, от всё того же отца, прописывающего по затылку непутевого сына за незнание таких очевидных вещей, как замена слива. Так что протечка — всего-лишь вершина того, что он способен собственноручно починить. Когда поднимается с пола, то моментально ловит взгляд Серёжи, стоящего рядом, и чувствует запах чего-то сладкого, уже не сырого, как было под раковиной.       — Спасибо, — тут же кивает в сторону стола, где, пыщущая жаром, стоит тарелка с пирожками, а рядом с ними банка оранжевых фруктов. Кир сразу догадывается, каких именно. — Ты чай какой будешь?       Не хотелось бы отвертеться от ухаживаний соседа, с которым он так рвался подружиться, но смотрящие на него со стола персики думали совсем об обратном.       — Да нет, я наверное пойду. Мне ещё по дому... — Замолкает, когда Серёжа смотрит на него угнетающе, безмолвно указывая на то, что не потерпит никаких оправданий и лишь больше захочет отплатить за помощь. Пусть и сам дал слишком много. — Любой подойдет.       На это Акумов мычит что-то утвердительное, а затем нагибается к ящикам в столе, звеня посудой. И только сейчас Кир решает осмотреться. Здесь значительно теплее, чем в остальной части дома — от жары не спасает даже настежь открытое окно. Это отражается и на самом Курседе, заметно вспотевшем после позлания по всему полу в душном помещении. Он оглядывает светлые стены, с мелким цветочком на обоях, где невысоко, прямо над столом, весят фотографии людей. Среди них нет никого, хотя бы отдалённо напоминающего парня с чёрными волосами и тощим телосложением, потому-то незаинтересованно перемещает взгляд на самого Серёжу, уже поставившего на плиту чайник, что неловко начинает тянуться на какую-то высокую полку, видимо в попытках найти чай. Для чего же он стоит так далеко, раз Акумов самостоятельно взять его не может? Особо не вдаваясь в подробности — всё равно ситуация разворачивается достаточно благоприятным для Курседа образом — он сам делает пару шагов к Серёже.       Изначально вправду хотелось лишь подшутить над слишком флегматичным и отстранëнным соседом, так забавно шатающимся из стороны в сторону в тщетных попытках дотянуться, но как будто на автомате Кир встаëт к нему вплотную, не силясь больше наблюдать за жалким зрелищем, вытягивая руку над головой, мгновенно находя нужную чёрную коробочку, прижимаясь к остолбеневшему парню слишком близко. Настолько, что грудью касается его спины, непривычно хрупкой и заметно дрогнувшей. Как ни в чëм не бывало, отдаёт ему в раскрытые ладони чай, незначительно отодвигаясь, от чего, кажется, плечи Акумова всë-таки расслабляются. Словно не обратив на это никакого внимания, он тихо благодарит Кира, который, к счастью, не замечает трясущиеся руки — Серёже едва удается открыть коробку.       Курсед устремляет взгляд на его шею. Он и раньше про себя подметил, но Акумов действительно будто с ног до головы усыпан редкими родинками. Мелкими, так гармонично вписывающимися в его образ, складывающиеся в целые созвездия. И стоило Серëже только отойти от недавних неожиданных действий гостя — как тут же чувствует мягкое касание до, как оказывается, слабого места. Кир ведёт пальцем по его коже, нажимает сильнее, когда достигает участка с тёмными пятнышками, от чего Серёжа сутулится, головы не поднимает, моментально прикрывая ладонью бледную шею.       — Ой, прости, — виновато вскинув руки, произносит Курсед, отступая на шаг от смутившегося соседа, — увлëкся немного. Просто... Родинок так много.       Слышен свист чайника. Клацание, когда отключается конфорка и размеренный стук железной ложки об керамику. Серёжа даже сахар добавить забывает, разворачиваясь с полными чаем кружками и совершенно невозмутимым выражением лица.       — И что? — Сухо бросает парень, обходя вставшего по середине кухни Кира.       — Ничего. Просто это мило.       В следующую секунду Акумов болезненно шипит, ведь от неожиданности проливает на пол, попадая ещë и на ноги, добрую половину содержимого в кружках, под удивленный взгляд Курседа.

***

      Они не виделись уже около двух недель. Серёжа не выходил во двор, когда Кир, с уже уставшими от частых постукиваний об дверь костяшками, который раз за день стоял за забором в ожидании того, что Акумов наконец выйдет. Но он не выходил. В тот день оставил гостя одного в жаркой кухне, а вернулся обратно уже только тогда, когда кружка с чаем была опустошена. Проводил до выхода и лишь попрощался коротко, глаз не поднимая. Скорее всего... Нет. В тот момент Курсед точно повëл себя слишком однозначно и прямо. Но понимает, что даже если бы знал, что на Серёжу так подействуют его слова — всë равно бы не осмелился промолчать, предпочитая выдать очевидную для самого себя правду и навесить на него ярлыком неожиданный факт. «Мило». И за свои слова пришлось ответить обгорешим в очередной раз лицом и истощëнным, за ежедневные домашние поручения от Валентины, состоянием, при котором даже руками шевелить было трудно — зажатые и напряжëнные мышцы горели, как только Кир брал в руки что-то тяжелее ящика с пахучими фруктами.       Собаки в других дворах гремели цепями и звонко лаяли, когда Курсед, не переставая, снова стучал в дверь. Отчаявшись, уже было хотел бросить эту затею, развернуться и уйти, а оставшиеся каникулы провести запертым в стенах дома своей бабушки, с головой уведëнный в рутинную работу в виде бесчисленного вспахивания грядок, поливания сорняков и заколачивания дырок в заборах, как дверь неожиданно распахивается, а взгляд невольно падает ниже, чем обычно. Не так, как когда выходит к нему Акумов, чтобы установить зрительный контакт. Перед ним стоит седая, пожилая женщина, поправляющая комично круглые, большие очки на носу, которая губы тонкие в улыбке растягивает, стоит только ей присмотреться к юноше получше.       — А вас случайно не Кир зовут? — Хриплым голосом вопрошает старушка, сощуривая и без того маленькие серые глаза.

***

      Примерно час забывчивой бабушке приходилось напоминать о непереносимости персиков, классе, в котором Кир учится и то, зачем в принципе он пришел. Зато Раиса отлично запомнила его имя, что удивительно. Она рассказывала о своей молодости, толпе ухажëров и пяти дочерях. Иногда повторялась, забывая о том, что говорила пару минут назад и снова толкала в чужой рот оладьи с жидким персиком поверх, удивляясь изворотливости парня. Женщина изредка что-то нервно хихикала, мяла в руках край лëгкой накидки и не упускала возможности вновь распросить о значении чужих татуировок, будто в первый раз охая, когда взгляд невольно ниже уровня лица спускался. В этом они с Валентиной похожи. Раиса рассказывала о своих трёх инфарктах, о частых приездах Серёжи, стремящегося всем возможным помочь бабушке в трудный период, и о деменции. Затем повторялась снова и снова под тихое тиканье настенных часов, пока Курсед всё время только кивал, усмехался, когда это было нужно, а после, когда старушка вспомнила об упавшей шторке в ванной рано утром — попросила «здорового и молодого парня» — с её слов, помочь прикрепить хлипкую балку обратно.       Кир отнекиваться, естественно, не стал. Морочился с ненадëжными присосками по бокам от перекладины, решив что более разумным решением станет всё-таки прикрутить её гвоздями и около минут пятнадцати просто пытался выведать у Раисы местоположение нужных инструментов, пока та с темы на тему перескакивала, а он тактично молчал, слушал, а когда она замолкала — снова спрашивал и снова слушал. Так продолжалось ровно до того момента, пока двери протяжно не скрипнули, а замок не щëлкнул, уведомляя обитателей о том, что кто-то вернулся. Курседов знал, кто именно. От этого, попутно помогая бабушке с тростью перешагивать пороги комнат, дошёл до прихожей, где, сгорбившись, стаскивал с ног туго завязанные кеды Серëжа. Шуршал пакетами, явно ещё не привыкший ходить такие расстояния от магазина с внушительным грузом, а затем, выпрямявшись, на секунду застыл.       — Привет, — успевает лишь кинуть вслед уходящему на кухню парню, когда Раиса сама из-под локтя его выпутывается, направляясь вслед за внуком.       — Серëженька, ты маслин купил? — Скрипом, как и от дверей, донеслось от женщины. — А тут вот твой друг пришëл. Такой хороший юноша, уже и штору мне прибил.       — Ну, ещë пока не прибил. — Сознаëтся Курсед, обращая на себя внимание родственников. — А вот если вы мне скажете, где лежат молоток с гвоздями...       Серëжа вздыхает, что-то говорит старушке нежное, успокаивающее, принимая её протянутые ладони в свои, а после помогает дойти до ступеней на второй этаж, уводя ту, видимо, обратно в свою спальню, после возвращаясь всё с такой же кислой миной, не удосуживаясь даже на лицо чужое взглянуть. Игнорируя присутствие Кира, Акумов раскладывает продукты в холодильник, крупы в отдельный шкафчик, а затем, как ни в чём не бывало, умывает руки в раковине, тут же берясь за нож и отставленные ранее картошку с луком.       — Приятная женщина. — Невзначай бросает Курседов, пытаясь завести разговор. Опирается плечом об косяк двери, складывая на груди руки. Неотрывно следит за безуспешными попытками Серёжи срезать с картошки как можно меньше кожуры, но у того, словно от пристального взгляда, все былые кулинарные способности неожиданно утратились — выходило слишком плохо. — Тебе помочь?       — Ты и так достаточно помог, спасибо, — ничуть не с сарказмом отзывается Акумов, споласкивая нож под струёй воды, принимаясь за чистку лука. — Сделай то, о чём просила бабушка и возвращайся домой, наверное тебя... — В очередной раз обрывается на полуслове, когда сбоку от него встаёт Кир, упираясь ладонью в столешницу, почти нависая над тут же громко сглотнувшем Серёжей, начавшем нервозно шелуху между пальцев мять.       — Серёж, — по спине от чего-то мурашки пробежались. Хотя не «от чего-то» — это точно случилось от вкрадчивого и тягучего, словно мёд, голоса, донëсшегося прямо над ухом настолько неожиданно, что пришлось со свистом выдохнуть, опустив голову ещë ниже, — поясницу уже который день ломит.       И что делать с этой информацией — Серёжа представления не имел. Санитаром он никаким не подрабатывал да и вряд ли станет, ведь никогда таким не интересовался. Наконец-то, спустя отчаянные попытки Кира заглянуть в своë лицо, поднимает на него расстерянные глаза, давая тем самым немой сигнал, разрешение продолжить очевидно незаконченную мысль.       — Помнëшь мне плечи? — Тихо произносит Курсед, так, будто опасается того, что кто-то кроме Серёжи сможет услышать эти слова. Готов уже и к тому, что без каких-либо сомнений Акумов выставит его за дверь, словно уличного щенка, предварительно повесив на пушистую шею табличку, с надписью во весь пошарпанный картон: «Любые руки подойдут. Просто заберите его отсюда».       Но ожидаемые действия не оправдываются. Со стуком Серёжа опускает рукоять небольшого ножа на деревянную доску, молчит какое-то время, пальцы поочередно заламывая с едва слышимым хрустом, а затем наконец отвечает, неуверенно, явно смутившись и не до конца приняв трезвое решение:       — Хорошо.

***

      К Киру часто после занятий приходил Миша. Пока родителей не было — они курили на светлом балконе Парламент, почëсывая спрыгнувшую к ним соседскую кошку за ухом, наедались запрятанными в холодильнике сладостями, от которых потом живот крутило, тошнить начинало. Играли на приставке, вызванивали все известные им номера, представляясь администраторами какой-нибудь выдуманной компании, чтоб денег выклянчить за не покрытый кредит, да и впринципе занимались всем, лишь бы домашку не делать. Но ни разу сам Курсед в гостях у друга не был. Виной всему его плохая успеваемость или не самая лучшая и объективная репутация, заслуженная в школе — но за порог его другие родители в любом случае ни разу не пускали. Именно поэтому находиться прямо сейчас в чужой спальне становится слишком волнительно.       Он лежит на кровати Серëжи и, кажется, вот — почти идентичного размера подушка, мягкий матрас, да даже постельное бельë само по себе совсем непримечательное, обычного тускло-синего цвета, на котором даже рисунков никаких нет, — но даже так, рассматривает его Кир так внимательно, маниакально-странно со стороны, будто в попытке запомнить каждую складку или неясное пятно после недавней стрики, судя по свежему запаху. Оглядывает светлые стены, на которых по-разному напичканы маленькие и большие рисунки, посыл которых не сразу понятен, но несмотря на это ему всё равно нравится. Полки забиты разными блестящими безделушками, а из-за дверей большого деревянного шкафа выбивается пару вещей с ярким принтом. Всë совсем не так, как у стремящегося к минимализму Курседа, где из беспорядка только несколько неубранных фантиков за игровым столом.       — Извини, немного грязно, — без явного сожаления выдаëт Акумов, замечая заинтересованно бегающий по всему помещению взгляд соседа, — но я и не рассчитывал, что ко мне сегодня кто-то придëт.       — Врëшь, — усмехается Кир, расстягивая улыбку на лице. Он усаживается на кровати удобнее, скрипя матрасом, отодвигаясь ближе к стене, чтобы спиной облокотиться, — я же постоянно к тебе хожу.       Хочется задать вопрос: «Если Серëжа действительно об этом знает, то почему не открывал каждый раз, когда Курсед около часа возился у его двери, заглядывал за высокий забор, в попытке разглядеть в окнах дома знакомый силуэт?». Но заведомо знает ответ. Всë потому, что он стеснялся. И даже сейчас стесняется, пускай старательно пытается это скрыть, строя настолько невозмутимое лицо, из-за которого, если не знать Акумова хотя бы немного, — можно было бы подумать, что его это действительно не волнует. Но Кир знает, как оно на самом деле. Видит, как тот вновь пытается незаметно запястье почесать.       — Мне ещë ужин готовить. Ложись, — проигнорировав чужие слова, Серëжа складывает на груди руки, в ожидании исполнения указанных действий, — или уходи, если просто поговорить пришëл.       Курсед уже губы размыкает, дабы упрекнуть соседа за то, что он общается с ним так просто, словно с незнакомцем, от которого побыстрее отвязаться хочется, но слишком понятно вдруг становится, что, скорее всего, таковым для Серëжи он и является. Поэтому приходится, проглотив всю желчь и обиду, лечь животом на постель, обхватив руками подушку, с чувством того, как в мире всë несправедливо и как снова мышцы от растяжения болеть начинают. Сбоку прогибаются пружины матраса, когда Акумов садится совсем рядом с ним. Какое-то время он явно борется с сомнением, прежде чем наконец коснуться чужой спины, — теплоту ладоней можно было почувствовать даже сквозь ткань плотной чёрной футболки. Серëжа как будто его за самое сердце трогает, заставляя толпу мурашек бежать по чувствительной коже, стоит совсем немного сдавить трапецевидные мышцы у шеи и выбить с уст Кира слабый, глухой вздох.       — Мне раздеться? — Мычит в подушку, но Акумов всë равно слышит, потому продолжает будто нарочно сильнее мять руками тело под собой, разминая затëкшие плечи. Курсед болезненно стонет и ругается, осознавая, что сделано это было вовсе не случайно.       — А ты когда-нибудь замолкаешь? — В том же тоне язвит Серëжа, не стесняясь будто невзначай ущипнуть парня под лопаткой, опускаясь ниже.       В опровержение намëка на свою болтливость, Кир кусает губу, через нос дышит в подушку и стискивает её в ладонях сильнее, в то время как чужие, будто зеркаля, давят на широчайшие мышцы спины, совсем не жалея. Но если говорить откровенно, несмотря на жжение после действий Акумова — становится заметно легче. Спазм отпускает, пусть сам массаж не шибко профессиональный и, скорее всего, даже неправильный. Если после этого, по возвращении в родной Киев, придëтся потратить уйму денег и времени на поход к хирургу-костоправу — Кир ему точно спасибо не скажет. Но точно найдëт в этом повод снова увидеться с Серëжей.       — Сильнее дави, я не сломаюсь.       Он мнëт его плечи и шею ещë какое-то время. Пересчитывает позвонки и вскользь даже руки, ровно обгоревшие по контуру футболки, разминает, но всë никак не может сделать это вменяемо и достаточно ощутимо, ведь злость, через какое-то время, всë же отпустила и повода терзать спину Кира уже не было. Сначала левой ладонью давил сильнее чем правой, ëрзал от неудобного положения на кровати, то привстая немного, то снова на край кровати усаживаясь, в попытке найти комфортную для себя позу. И как бы ближе к стене не отодвигался Кир — в пустую. Акумов лишь вздыхал чаще самого Курседа, а к концу «сеанса», по мнению последнего, сам со сломанной поясницей такими темпами окажется. Поэтому, не находя варианта лучше, Кир выдаëт, отлипая лицом от подушки, поворачивая голову в сторону Серëжи и заглядывая чëтко в глаза, очевидно боясь того, что ему прямо сейчас всë надоест и не откроет дверей в будущем даже Раиса, уже предупреждëнная, удивлëнная убедительной клеветой внука на «странного соседского мальчика»:       — Может сядешь на меня? — Не силясь больше терпеть эти едва ощутимые поглаживания, показавшимися до боли нежными руками.       Пребывая в секундном смятении, Серëжа лишь скверно губы кривит, смотря на Кира как на последнее уцелевшее в истребление чудовище.       — Я имел ввиду на спину, — в ответ снова молчание, сподвигшее Курседа на продолжение своих не озвученных мыслей, — тебе же неудобно. Нет, но если ты хочешь ещë куда-нибудь сесть, тогда, конечно...       Тут же вздрагивает, ведь Серëжа больно сжимает его бок. Кажется, что даже ногти через одежду вонзает, заставляя лицом впечататься обратно в подушку и мгновенно пожалеть о своих словах. Но жалеть о сказанном Кир не станет. Особенно после того, как в последний момент замечает в миг порозовевшее лицо и задрожавшие руки на спине, об которую Акумов опирается, прежде чем действительно сесть верхом, закинув ногу на другую от его тела сторону, к стене.       — Блять, ну больно же... — Стонет Курсед, заводя руку назад, чтобы потереть пострадавший бок.       — Ты заслужил, идиот, — в чужом голосе, вместе с обыденными стальными нотками и пессимизмом, проскальзывает что-то неуловимое, едва различимое. То, что хочется услышать ещë не раз, но уже лицом к лицу.       — Правда? — Не успевает Серëжа на это положительно ответить, потому что сразу, переворачиваясь, Кир скидывает его на кровать, где только что лежал сам. Лицо соседа всë ещë румяное, отражающее уличный свет, мягко осевший на щеках, придавший вечно хмурому выражению невинности, в комбо со сведëнными к переносице бровями. Бледные губы слегка приотрыты — они больше не кривятся в недовольстве или раздражение, а лишь сильнее манят, заставляют хотеть пробовать себя на вкус: кусать, облизывать, мять. И без того тонкие запястья, прижатые к простыням, кажутся ещë тоньше, хрупче, будто если сжать их чуть сильнее — сломаются, не соберёшь обратно. Сердце пропускает удар, когда взгляды соприкасаются. Смотрит так преданно, трепетно, даже по сторонам не бегая, а наоборот — выжидая, не прерывая контакт. Грудная клетка вздымается быстро и часто, словно кислорода не хватает, хотя удивлением не станет, если так оно и есть. Курсед высвобождает одно запястье из хватки, скользя ладонью по мраморной шее, очерчивая линию челюсти, а после достигая финиша, оттягивая нижнюю губу, заставляя приоткрыть рот ещë чуть шире. — А что ещë я заслужил?       Серëжа опускает взгляд вниз, когда кончики ушей начинают яро пылать. В свободной руке он мнëт край подушки, так же, как мял недавно обгоревшие плечи Курседа. И становится совершенно не ясно — жарко ему из-за плюсовой температуры за окном и палящего лицо солнца или от осознания того, что, если бëдрами толкнëтся чуть ниже, то непременно почувствует трение об чужое колено? Собственными мыслями смущает себя сильнее, чем развернувшаяся ситуация. А ещë тем, что все представления, если он попросит — Кир без сомнений сможет воплотить наяву. «Если попросит». Возвращает глаза обратно, встречаясь с карими, выжидающими, заворажëнными. Курсед нагибается ближе, выдыхая горячий воздух в приоткрытые губы, большим пальцем обводя их контур. Проскальзывает дальше, ногтëм задевает зубы, вынуждая ресницами раз хлопнуть, прежде чем раскрыть рот шире и позволить коснуться его губам собственных. Кир целует нежно, не напористо, но определëнно задавая ритм, ловя тяжëлые, рваные вздохи, рвущиеся изнутри. С запястья скользит на ладонь, сцепляя их пальцы в замок. Другой обводит шею, спускается на грудь, где бешено бьëтся сердце, а затем забирается под резинку выгоревших шорт. На это Акумов дëргается, прикрывает глаза, сжимая его ладонь в своей и рвано выстанывает в поцелуй, стоит Курседу совсем немного коснуться члена, но, не уделив должного внимания, тот спускается ещë ниже — к сжавшейся дырочке.       — Ты когда-нибудь пробовал? — Шëпотом спрашивает Кир, разрывая поцелуй. В ответ получает лишь мотание головой. — Я тоже.       Серëжа открывает глаза, что бы точно удостовериться — сосед облизывает губы, смотрит вниз, на текущий от одного лишь поцелуя член, оттянув резинку шорт сильнее, выставляя всë напоказ, из-за чего приходится смущëнно прикусить щеку изнутри, откинув назад голову, но продолжить следить за чужими действиями. Всего пару секунд до этого Курсед вёл себя намного увереннее, а сейчас смотрит так изучающе, будто не он вместе с Мишей кучу папиных кассет с неприличным содержанием дома пересмотрел, в теории зная, что следует после. Приходится расцепить руки нехотя, чтобы зачесать липнущую ко лбу чëлку назад. Даже так он понимает, что на сухую сделать это, вероятнее всего, можно. Но Кир уверен, что Серëжа — точно не тот человек, кому он хотел бы причинить хоть какую-то, самую мало-мальскую боль. Поэтому, не долго думая, находит решение.       — Что ты... — Будто протрезвев, лепечет Акумов, когда Курсед сдвигается, устраивая свою голову между его ног. От этого вида внутри словно что-то переворачивается, но даже так, подорвавшись, приходится от неожиданности упереться ладонью в цветную макушку.       — Хочу сделать тебе приятно, — схватившись обеими руками за край серëженых шорт, он стягивает предмет гардероба через его ноги. Хочет повторить те же действия с нижним бельëм, но его останавливает их же обладатель, заставляя разочарованно вздохнуть, — расслабься.       — Ты хочешь... Что ты, блять, хочешь сделать? — Вновь нахлынувшее смущение не даëт нормально расценить свои силы и, как только собственные пальцы ослабли, Кир совершает задуманное, оставляя Серëжу в одной лишь футболке, едва прикрывающей все постыдные места.       — Мне правда сказать это вслух? — Опомнившись, Акумов тут же машет головой из стороны в сторону, понимая, что совершенно не готов это услышать, потому что точно не выдержит и точно сойдëт с ума от безграничного смущения, но Курсед как назло продолжает, неожиданно севшим голосом. — Хочу вылизать тебя.       Зажав рот рукой, Серëжа, с замиранием сердца, следит за тем, как, не разрывая зрительный контакт, Кир хватает его за бëдра, заставляя съехать на кровати ещë сильнее, а после, высунув язык, проходится по всей длине между ягодиц. Ещë с таким рвением, будто пробует на вкус самую сладкую в мире конфету. Скользит кончиком совсем немного внутрь, играется, целует дрожащее колечко мышц, как не каждый целует своего партнера в губы. При этом делая Серëжу снизу слишком мокрым — действительно вылизывает. Акумов стонет, зажимает рот ладонью, но сдержаться не может, когда горячий язык лижет вновь и вновь. Хочет упрекнуть, заикнуться хоть как-то о том, что это грязно и негигиенично, но слишком боится того, что, если хоть на секунду отнимет от лица руку — стонами разбудет не только Раису, скорее всего уже заснувшую от порции принятых таблеток, но и всю деревню в целом потревожит. А может это лишь оправдание, ведь, возможно подсознательно он хочет, чтобы Кир не останавливался. Он никогда не чувствовал себя так прежде. Внизу всë зудит, слюна вперемешку с предэякулятом стекает на поясницу и капает на простынь частыми каплями, от чего на белье после этого точно останутся мокрые тëмные пятна. Серёжа едва не кончает, дëрнув ногой, часто дышит, когда Курсед наконец отстраняется от пульсирующей покрасневшей дырочки. Он не язвит, встречается с Акумовым взглядом и лишь ухмыляется, отпуская из рук дрожащие бëдра. Ничего не произносит, расстëгивает ремень на джинсовых чёрных шортах, спуская их до колен вместе с трусами. Кладëт на низ живота ладонь, только ближе придвигаясь.       — Так... Можно? — Осторожно просит разрешения Кир, опуская голову, смотря на него такими глазами, что на мгновение кажется, что перед Серëжей действительно стоит щеночек. Хотя странно сравнивать прямо сейчас.       Ответом служит короткий кивок. Акумов продолжает мять рукой затрещавшую подушку, когда Курсед качается, устраиваясь между его ног удобнее, разводя чужие колени шире. Какое-то время гладит серëжины бëдра. От части потому, что даëт настроиться парню под ним, а от части потому, что у самого-то случится это впервые. Это не очередной просмотр порно в спальне вместе с другом. Это не «случайные» подглядывания в женскую раздевалку после физкультуры в седьмом классе. Это Акумов Серëжа. Горячий, мягкий, с широко раздвинутыми ногами и трепетным взглядом. Это парень, от взгляда на которого у самого щëки рдеют, руки становятся влажными, а сердце в разы быстрее биться начинает, словно от вколенной дозы дофамина. Серëжа — дофамин, от нехватки которого ломать хуже всякого заядлого наркомана начнëт. И даже представлять не хочется, что с ним будет, когда совсем скоро придëтся уехать из этого поначалу ненавистного места.       Кир входит в него, придерживая за таз. Не до конца — ждëт, пока все мелкие морщинки разгладятся на влажном лбу. Лишь после, поймав судорожный вздох, толкается до упора с характерным шлепком. Мнëт губами губы под ним, набирая темп, пока на уголках глаз от удовольствия слëзы не начнут скапливаться. Гладит бархатные щëки, замедляясь, когда Серëжа ногтями плечи царапает, кусая кончик языка. Чувствует, как сам тает. В комнате — жара, парень на кровати — ещë горячее. От этих мыслей улыбается через поцелуй, в ладонь беря истекающий смазкой член, стоит Акумову раз об этом заикнуться. Видимо, давит на что-то изнутри. На что-то очень приятное, судя по реакции и выгнутой пояснице соседа. От просьбы двигаться только в том направлении тихо смеется, исполняя, вслушиваясь в частые всхлипы и замечая трогательно заломанные брови. Кир кончает, пачкая плоский живот Серëжи, мешая сперму с чужой, доводя парня до пика парой резких движений.       Ноги Акумова всë ещë слегка дрожат после оргазма. Поэтому Курсед не перестаëт их гладить, в попытке ослабить мелкую дрожь. Солнце греет лицо, глаза снова встречаются. Другой рукой Кир трогает бледную шею, опять замечая родинки. Скорее всего — это галлюцинация, но, кажется, их стало больше. Думает о том, что совсем не против остаться здесь ещë на хотя бы пару месяцев. Нужно сходить на озеро около леса, поворовать соседской черешни, испечь вместе яблочный пирог и обцеловать, запомнить каждую родинку на чужом теле. Ради этого, кажется, он не против и персикового варенья наесться.       Остались считанные недели, но думать об этом как-то невмоготу. Теперь действительно хочется, что бы это лето было самым долгим в его жизни.