shadow proportion.

акума себя понимает всё хуже и хуже и теряет себя с годами всё стремительнее. он голодает или садится на щадящие питьевые после каждых набранных граммов отёков; он, чтобы себя порадовать сладким, питается весь день лишь на двести грамм шоколада; он панически боится сливочного масла, колы с сахаром и свинины. иногда голову наполняют «вредные» мысли: о том, что он смертен, что смысла себя мучить нет, раз уж умрёт. их перебивают немного похожие: «я смертен, а значит, в любой момент могу закончить это всё». стало сложно отождествлять себя с парнем со школьных фотографий. отец больше не травит за мясистые ляжки, а бывшая девушка не щипает за мягкие щёки. он боится людей, «я боюсь его» – проносится в голове после случайного взгляда на своё отражение. бледная кожа, синяки под глазами, тонкие запястья и совсем чужие ломкие волосы. каждый месяц – новый. куда-то делся его вчерашний близнец. за пару лет сохранил в себе лишь местоимение. имт чуть больше шестнадцати. постоянная беготня за красивым числом лишает остальных аспектов жизни. акума забыл свои интересы. кто он теперь вообще? принимает контрастный душ и ест свежие помидоры, чтобы избавиться от отёков. ненароком объедается за ужином и спешит к унитазу с ложкой во рту. сегодня вот так: семьсот двадцать калорий и жороблёв. – серёг? – знакомый голос над ухом. курсед с выпускного тоже сильно изменился, но так же узнаваем из тысячи. раньше с ним было хорошо. акуме приходится оторваться от выбора хлебцев. – ты что ли? – совсем-совсем будто не узнает, актёрище. – приве-ет, – машет рукой зачем-то и неловко улыбается. – пиздец, чел, у тебя лица нет, – усмехается курсед, а акуму медленно заполняет раздражение. какое ему дело? – ты как вообще? почему отвечать перестал? – ещё момент и захочется наорать. пару лет не общались – не ебало, чего пристал-то... – да как-то времени не было. – м-да. но почему-то они снова проводят время вместе, как тогда. почему-то курсед курит на балконе, пока акума в чужой комнате залипает в телефоне, доедая свою половину пиццы. в калораж, вроде, уложился... они так раз в неделю сидеть начали. в красивые диеты из «diet world» это явно не вписывается, а блевать в квартире кира почти нереально. спасением становятся шесть таблеток бисакодила вечером. комментариев о внешнем виде больше не слышно. курсед делится, что его в женщинах худоба привлекает, а акуме стыдно, ведь его привлекает курсед. он недостаточно для него худой. он, в общем-то, и недостаточно девушка для него. это наверняка не влюблённость никакая, это просто привязанность, желание остаться хотя бы с ним дольше, чем со всеми остальными партнёршами. он уверен. почти. вспыльчивость серёжи из-за постоянного голода сказывается на нервах курседа нехорошо. иногда бывает даже физически больно. он терпит это весьма спокойно, весьма покорно старается угодить. потом выслушивает извинения. не даёт акуме переедать со стресса, ему не нравится, когда тот ест слишком много. вроде, понимает, в положение входит... курсед часто подмечает его юмор и умение располагать. но это всё не его. и тело не его. совершенно несуразный нос на худом лице и глупые пухлые губы мешают смотреть в зеркало, а курседу нравится его в нос щёлкать по-доброму, словно стремясь изменить градус его мыслей на более положительный. – пиздец, – акума в микрофон шипит. сидеть в войсе в моменты разлуки тоже стало частым занятием. – чё такое? – в небольшом сете больше двух тыщ ккал, не знаю, что тогда заказывать...хочу вкусно поесть сегодня. может, шоко? – м-м, не знаю. от шоколада же не наешься. – ну да. – может заедешь? с сетом помогу. – можно. курсед начал особое внимание уделять худым коленям, или, может, акуме так только кажется... иногда он на них руку кладёт, поглаживает. приятно, но щекотно. бабочки. акума раздражается от смущения и отталкивает чужие прикосновения. ещё, бывает, курсед излишне увлечённо гладит спину, прощупывая пальцами все торчащие позвонки и рёбра, лопатки, избегает редкие прыщи. то есть, особенное внимание курсед уделяет прикосновениям к телу серёжи и молчит о его же состоянии. или, всё же, может, акуме так только кажется. наверняка. пожалуй. акума часто мёрзнет, и небольшой вес способствует росту волос на теле. он тёмненький, волосы на ногах, руках, в зоне паха – тоже. волосатость курседу не нравится. серёжа начинает иногда брить руки. – ты почему не ешь? – строго спрашивает акума, когда чужая тарелка почти не пустеет. – не хочу. я позже поем. – нет, ты прямо сейчас поешь, – снова злится. злится от нежелания допускать то, что курсед станет худеть. что курсед станет худее, чем он. – да не хочу я, отъебись. сам-то поешь, – хмурится, укоризненно глядя на вторую нетронутую порцию. – у тебя лица нет. – у меня его никогда не было, – срывается на полукрик, задыхаясь от возмущения, словно так станет звучать убедительнее, и спор прекратится. – было! ты теперь почти прозрачный, нахуй ты этим занимаешься вообще? – курсед чужой рюкзак пинает: из раскрытого кармана падает опустошённый блистер бисакодила и пара голых таблеток сенаде. – это пиздец привлекательно по-твоему? отъебись от меня, за своими костями следи. я нормальный. – да пошёл ты, – нос щиплет, хочется зареветь, но не при нём. акума спешит забрать с пола рюкзак, обуться и заказать такси. в спину прилетает ядовитое «рпп-принцесса». совсем сплитовый прихуел. дома он щупает всё своё голое тело пальцами перед зеркалом, вспоминая слова курседа. «почти прозрачный» – может, не так уж и плохо? звучит невесомо. чужой профиль в телеграмме раздражает и застравляет злиться. диалог с чужим человеком на чужом языке навеет тоску, ведь едкое чувство обиды не понравится. кир чужой. чужой – плохой. расстройства пищевого поведения в ста процентах случаев ведут к деградации личности. с акумой поговорить не о чем, он скучный, противный и глупый. курседа это не смущало почему-то. он сам странный. общение прекращается и возобновляется ещё несколько раз. – сдохнуть бы от истощения, – они выпивают, хотя от алкоголя улучшается аппетит. курседу нравится, когда он так говорит, – хмыкает. – и что мне тогда делать? – он гладит пальцами ногу, спускаясь с колена лишь до середины ляжки, но акуме это ужасно нервозно. – в доту поиграешь и забудешь, – смеётся серёжа, догоняя сегодняшнюю «норму» шоколадом. рука плавно двигается всё ниже. – перестань. – что? – дразнить, – режим питания, казалось, убил его либидо, но именно эти касания акума хочет. – ну ладно, – курсед пожимает плечами и, лениво улыбаясь, складывает руки на груди. от неожиданности накатывает раздражение. – и чего? – ты попросил прекратить. – ну... господи, – вздыхает возмущённо и спешит вернуть чужую руку на место, сжать ей ногу посильнее. ещё пара потерянных килограмм, и пальцы курседа сомкнутся на ляжке. он же хмыкает ужасно довольно. ласки ещё пару минут. курсед откидывает голову назад, и акуме, скорее, хочется рассмотреть во всех подробностях его татуировку на шее, чем снимать с себя одежду, хотя ужасно хочется горячее и ближе. широкий лонгслив летит на пол, а горячие пальцы щупают позвонки и лопатки, щекотно гуляют по спине. курседу короткие тёмные волосы на руках не нравятся, он эгоистично старается избегать касаний чужих предплечий, а серёжа внимание на это не обращает – голова кругом. следом за лонгом на полу оказываются спортивки. акуме стыдно за все свои складки кожи, он боится всех своих поз и находиться сверху. курсед руки тянет к бёдрам, завлекаемый острыми очертаниями тазобедренной кости. ещё пара минут – курсед входит пальцами. в ухо горячо шипит сквозь улыбку что-то глупое, типа «разрабатывал, пока был один?», но ответа не находится, потому что это неправда, потому что, если совсем-совсем честно, акума не трогал себя почти полгода и думал, что ему больше совсем ничего такого не хочется. курсед свободной рукой гладит щёку, скулу, губы, а после выходит и грубо суёт пальцы акуме в рот. неглубоко, чтобы чтобы глаза от позыва не слезились. – бисак уже срабатывал? – совсем не вовремя. – да. – ты золото. кир толкается. серёжа рот прикрывает рукой. узко, тесно, недостаточно влажно, даже сухо. акума глухо мычит в ладонь – дискомфортно и больно, а курседу неважно. грязно. хотя это даже ещё больше заводит. горячие руки снова сжимают бёдра, заставляют двигаться и шипеть скозь зубы. окончание для акумы происходит даже слишком быстро. лонг курседа оказывается испорчен, что владельца не устраивает ужасно. он принуждает сменить позу, ставит худое тело впереди себя, давит на спину, на острые позвонки и лопатки ради арки. костлявая задница ему очень доставляет. – подожди, – хнычет акума и валится на бок, когда курсед собирается вставлять. – ну я же ещё не кончил. потерпи. хамство кира ему нравится, но нравится действительно лишь до тех пор, пока акума не лишается всех положительных качеств этого насилия – и для этого курсед, кажется, все усилия прикладывает. плюёт на анус и снова толкается внутрь, хватается за узкие плечи крепко, до побелевших кончиков пальцев. думает, что восхищается чужой хрупкостью и тонкостью, грубо втрахивая в диван. он не видит друга или партнёра, он видит только кости. акума кусает небольшие плотно набитые декоративные подушки, даже почти смыкает зубы, лишь бы не вскрикнуть. окончание на спину – курсед довольно мажет пальцами вдоль позвоночника вверх, поглаживает сбоку, пересчитывая пальцами рёбра, не слишком ласково трогает лицо, сжимая щёки, играется с сухими волосами. эта ночь заставляет серёжу чувствовать её грязь на своём теле. помыться мало – он царапает себя дешёвой мочалкой и стоит под кипятком в душе. дома курсед его больше не трогает, хотя какой-то частью мозга он хотел бы, чтобы было наоборот. кто-то встаёт с кровати и падает обратно, теряя ощущение земли под ногами. кто-то выпивает больше тридцати таблеток сенаде, а потом мучается от диареи. кто-то внушает себе, что наедается несколькими кешью на весь день, лишь бы похудеть для курседа. у кого-то на ложке остаются кровавые разводы после очередного очищения. раньше папа говорил, что мужчину «украшают шрамы», и лучше бы шрамами считались ломкие ногти, убитые желудок и кишечник и испорченные зубы, иначе больше акуму ничто не красит. даже странные отношения с симпатичным парнем. долгий сонный анализ пьяного секса приводит к тому, что густые красные волосы символизируют матку, а острые тонкие линии татуировок – пуповину, если анализировать вот так абсурдно. значит, акума родился, типа, наполовину. это говорит о нежелании взрослеть и развиваться. то есть, об исчезновении потребности расти. то есть, о деградации его как личности. он иногда думает о попытке выйти ремиссию. курсед предлагает съехаться. блевать, зная, что он услышит, становится нормой. – мне неприятны эти твои друзья, – в какой-то момент делать киру мозг входит в привычку. – и чё? – зачем ты с ними таскаешься? тебе меня мало? – тебя в самый раз, – хмыкает курсед и сжимает чужую ляжку. – хотя в минималке ты был немножко лучше. – нахуй иди. в какой-то момент в привычку входит друг друга ненавидеть. – какие у тебя с ними проблемы? – никаких. – у нас не было ничё такого. – я знаю. не получать удовольствие от близости привычно тоже. желание курседа основано только на фетишизации истощённого тела и желании доминировать. желание акумы теперь отсутствует напрочь. «потерпи, тебе сложно что ли?». а потом драки. а потом акума лезет извиняться, подставляет к ширинке лицо, не ест и снова пьёт таблетки. в какой-то момент обыденно крохотные порции акумова постепенно полнеют. – я чё-то не понял, – курсед вилкой раскидывает овощи в чужой тарелке, хмуря брови. – не жирно тебе? – мне нормально. – щёки наесть решил? – только от этих слов серёжа почти готов вывалить салат в мусорку и зареветь. – я в ремиссию выхожу. я совсем немного, наверное, наберу, не переживай. я же худой. – серёг, нет. истерика: разбитая губа у курседа – акума бьёт посуду от эмоций, у самого акумы же жуткие синяки по всему телу. соседи полицию вызывают, но к ментам выходить и объясняться никому не хочется. один – нефор, второй – худой и болезненный. надумают ещё чего-то, в употреблении, например, обвинят... но такого, конечно, не случается. серёжа закуривает от чужой сигареты. на балконе прохладно, свежо. – я же тебя люблю, зачем ты мне больно делаешь? – вздыхает курсед, но это ничего не значит. – я знаю. извини. у них на двоих остались только однушка, вино и гориллаз на колонке. акума не знает ни себя, ни этого парня рядом. за пару лет сохранил в себе только местоимение.