Регенерация и неуязвимость

      — Да как ты, блядь, это делаешь? — негодующе рычит Шенн, едва разлепив глаза.       Он лежит на диване, весь покрытый пылью и кровью. Левую руку приятно покалывает: поломанная кость срастается, а разодранная кожа смыкается, пряча от чужого взора порванные мышцы. То же приятное покалывание затрагивает висок и щёку (но теряется под ощущением стягивающей кожу засохшей крови), зудит парочка рёбер с правого бока и что-то внутри: кажется, проткнуто лёгкое. А нижняя часть тела не ощущается вовсе: перебит позвоночник? Регенерация ещё не справилась с этой досадной случайностью — значит, в отключке Шенн пробыл совсем недолго.       Напротив него стоит Белый, сука, Рыцарь. Целёхонек, и одежда его прямо-таки слепит своей белизной. А ведь накрыло их обломками разрушенного потолка вместе, и хотя бы пятнышко на его ёбаном костюме должно было появиться. Но нет, всё как обычно: какой бы пиздец ни случился, этот уёбок остаётся незапятнанным, как сраный боженька чистоты. Странно даже, что его супергеройское имя такое приземлённое. Страннее только то, как этот мудак в камеры вещает о том, что блюдёт чистоту души и не подвергается греху блуда, весь такой символ чистоты и непорочности, а потом часами кувыркается с Ши Ёном. Это на публике они великолепный Белый Рыцарь и могучий, непобедимый Шенн, а за закрытыми дверями позволяют себе снять образы героев детишек и влажных фантазий взрослых.       Как удачно, что двери сейчас закрыты, и нет необходимости корчить из себя то, чего жаждет толпа тупых животных… людей, в смысле.       — Очнулся? — хмыкает Муан Гай — не Белый Рыцарь, хоть и всё ещё в костюме — и нависает над своим коллегой-любовником-братом-по-снесённой-башне.       Его белые, в тон наряду, волосы скользят по лицу Ши Ёна, и тот думает, что мог бы сцарапать себе кожу на лице и пустить кровь, чтобы запятнать эту кипенную чистоту. Но он пачкает его иначе: вскидывается вверх, не чтобы сломать чужой нос — ёбаная неуязвимость, он скорее себе навредит — а чтобы впиться в губы поцелуем. На языке ярко ощущается привкус крови, что почти булькает в горле, и Ши Ён рад обляпать ею хотя бы так. Единственная грязь, которую этот поехавший на чистоте больной ублюдок готов на себе терпеть — это кровь. Не врагов и не собственная (как будто ему можно пустить кровь, ха) — только его, только Ши Ёна. Даже льстит.       Того и ожидая, Муан обхватывает любовника за шею и подтягивает к себе. От недостатка кислорода того ведёт, а когда Гай ещё и всем весом наваливается, так что сломанное ребро ещё сильнее в лёгкое втыкается, и вовсе перед глазами звёзды вспыхивают. Чем больше повреждений — тем больше удовольствия, когда все они будут зарастать. Ши Ён — больной ублюдок не меньше, и как здорово, что они однажды нашли друг друга! Состыковались своими бедами с башкой, да больше расцепиться не смогли. Не захотели.       Движение руки по талии Ши Ён скорее видит, чем чувствует — позвоночник регенерирует долго, чувствительность ещё не вернулась, поэтому шипит:       — Лапы убери! Пока не почувствую свою задницу, даже не думай!       Муан недовольства не прячет, но руку всё же поднимает выше, и хватку на шее усиливает, сжимая уже двумя ладонями. Теперь при всём желании заговорить не получится. Но поползновения пока останавливаются: спасибо и на том, что Гаю не доставляет никакого удовольствия трахать обездвиженное и нечувствительное тело. Ему по нраву, когда любовник всё чувствует, стонет громко, подмахивает и сжимает внутри себя.       В награду за сдержанность, Ши Ён опускает раненную руку на чужой пах. Сжимает крепко, как бы говоря: «несмотря ни на что, я держу тебя за яйца». Муан стонет и толкается в его ладонь. Мышцы ещё не срослись окончательно, и действительно много силы приложить у Ши Ёна не получается — его рука сейчас не сильнее руки обычного человека, но этого хватает. Потому что Гай резко отстраняется, чтобы встать — какая ж, блядь, неожиданность, его костюм даже теперь остался совершенно чистым — и нервно срывает с себя злоебучие белые тряпки, от которых у Ши Ёна в глазах рябит (на самом деле, рябит-то от того, что его несколько минут душили, но это мелочи).       Закончив со своим костюмом, Муан принимается за одежду Ши Ёна. Жалкие обрывки костюмом уже не назвать, но что поделать — к суперсиле и регенерации способность избегать грязи не прилагается. Сука, ну правда, как Гай это делает??       Когда одежды не остаётся, Ши Ён, наконец, получает возможность оценить степень своих повреждений. Он не просто не чувствует нижней половины тела: отчасти у него и возможности такой нет. Одной ноги не хватает, только обрубок до середины бедра видать.       — Не помню, чтобы мне ногу отрывало, — щурится Ши Ён в сторону Муана, который пожирает его голодным взглядом.       — Кость раздробило целиком, и мышцы задело. Она на куске кожи, по сути, болталась. Извини, был недостаточно осторожен, когда доставал тебя оттуда, — что ж, уёбку хотя бы хватило совести сделать вид, что ему стыдно.       Не стыдно, конечно, на самом-то деле. Знает, что срастить даже почти оторванное куда легче, чем отрастить целиком. Да и срастающиеся ткани хотя бы чувство приятное приносят, а вот отрастающие заново конечности — нихуя подобного. Не неприятно, да, но и удовольствия никакого.       А ещё Ши Ён прекрасно знает, что где-то Муан все его оторванные конечности хранит. Столько уже «кусков» накопил, что хоть ещё одного Ши Ёна собирай. Спасибо хоть берёт только то, что «отвалилось» на заданиях, но сам никогда не пытался ничего оттяпать (а на шутливое предложение разругался и обиделся так, что больше к таким насмешкам Ши Ён решил не возвращаться).       Бонусом идёт то, что отрастающие части тела, мелкие, нелепые, Гая возбуждают просто до животного состояния. Ши Ён поначалу бесился, предлагал пойти уже и снять себе ёбаную малолетку, или обратиться к кому-нибудь из суперов, у кого «мелкость» среди способностей, чтоб никто не пострадал. Вот только педофилом Муан не является, и других ебать не хочет, а если кто предложить смеет — ломает так, что не починишь. И стоит у него только на «непобедимого Шенна». Это тоже льстит — после того случая, когда Гай соизволил объяснить ход своих идиотских мыслей, Ши Ён уже не особо противился его просьбам.       — Как твой позвоночник? — можно было бы подумать, что Гай проявляет заботу, вот только член выдаёт его — стоит крепко, как камень, весь смазкой истекает, так что заботится он прежде всего о своём желании потрахаться.       Чего греха таить, Ши Ёну тоже хочется побыстрее уже к делу перейти, чтобы Муан засадил ему — вот так, без подготовки — и он, на удачу, как раз уже чувствует постепенно растекающуюся боль внизу. Но позволить этому ёбырю-террористу наброситься сейчас — значит, снова поломать то, что заживать только начало. Поэтому приходится оттянуть момент — он чувствовать всё хочет, в конце концов. И как ткани повреждённые затягиваются с приятным покалыванием, и как внутри всё трепещет, когда Муан двигается правильно.       — Жди, я сказал, — осаживает Ши Ён.       Гай в обиде не остаётся — понимает, что проебался. Обычно хоть как-то прикрыть успевает, уберечь от совсем серьёзных ранений. Потому пытается задобрить: целует почти мягко. Ну, в их общем понимании мягко: простой человек уже выл бы от боли и сбежать пытался, но что поделать, если у Ши Ёна давным-давно ощущения исказились и частично атрофировались — издержки суперсилы. Муан кусает его губы и язык, и только так получается прочувствовать его страсть. Снова шею сжимает, но аккуратно, чтобы не задеть позвонки. И сверху больше не наваливается, сука такая, но это уже и не важно — ребро всё-таки встало на место, и повреждённое лёгкое стало зарастать. Даже кровь во рту ощущается меньше, и запятнать чужие губы уже сложнее.       Они целуются, кусаются, хнычут оба от нетерпения — ничто так не пробуждает сексуальный аппетит, как пара тонн бетона, пригвоздившего к полу. Ши Ёна уже даже не волнует, упустил ли братец Гай тех выблядков, которых они ловили, или в тот же самый бетон и закатал, когда увидел любовника поломанным. Странный он, конечно: лезет трахаться, когда Ши Ён ранен (когда он жив-цел — тоже, но не с таким напором, там он бывает даже по-своему нежным), но тех, кто появлению ранений поспособствовал, тонким слоем по полу и стенам размазывает (сам, конечно, остаётся чистеньким, всем на зависть). А потом утаскивает своё сокровище к себе в берлогу и вылюбливает так, что звёзды из глаз сыпятся. Странный, но свой, Ши Ёна всё более чем устраивает, и менять ему ничего не хочется — в конце концов, какими бы кончеными играми они не баловались, всё по согласию же. Ему вот тоже никого другого не хочется и не надо, ему до Гая вообще похеру на секс было, всё этот чистюля порушил.       Почти час приходится терпеть: у Ши Ёна рука уже успела целиком регенерировать, и лёгкое снова функционирует полноценно, так что он даже почти здоров. И нога — ножка, дебильная и непропорционально мелкая — уже сформировалась, и через пару часов уже будет точно как старая. Вон, у Гая аж глаза блестят и чуть не слюнка течёт: супергеройская выдержка иногда приносит дискомфорт, потому что член его за всё это время даже не подумал обмякнуть.       И всё же без разрешения он себя сдерживает. Это даже мило, и Ши Ён думает, что не будет просить сделать ему больно, и так приятно будет.       Он мог бы сказать что-нибудь, но слова — бесполезная трата времени (кроме тех случаев, когда Муана охватывают приступы словоблудия, в комплиментах он чертовски хорош), поэтому Ши Ён с самым невинным видом двигает своей новой ножкой и упирается ступнёй прямо в Гаев член. Кожа ещё нежная и достаточно чувствительная, и приятно ощущать, как раскрасневшийся орган пульсирует, будто Муан уже готов кончить. Вот только такой расклад не устраивает обоих.       На попытку перевернуть его на живот Ши Ён отвечает суровым взглядом и ощутимым ударом ногой в челюсть (какая разница, навредить это Гаю не может). Он себе такого красавчика урвал не для того, чтобы лежать мордой в подушку, пока его трахают.       — В глаза мне смотри, — тихо, но упрямо требует Ши Ён. Гай спорить не смеет.       Вновь накрывает своим телом, вжимается сильно и целует. Кусает до боли, вылизывает рот, и вжимает в себя так, что кости за малым не трещат. Мог бы и сильнее — чтобы поломались, но ранить Ши Ёна он не любит. Берёт всё, что может, когда тот ранится сам, но собственные разрушительные порывы сдерживает, пока прямо не попросят — это своеобразно мило.       — Ну давай уже, — требует Ши Ён. У него, вообще-то, тоже давно стоит. Член твердел вместе с возвращением чувствительности к ногам, и Муан это всё видел, знает, что его хотят ничуть не меньше.       Единственное, что Ши Ён отвоевал себе раз и навсегда — это то, что Гай берёт его без подготовки. Нормальным людям это опасно с обеих сторон: у одного жопа рвётся, второму тоже пихать больно, но как хорошо быть суперами! Навредить каким-то давлением неуязвимому Муану невозможно, а Ши Ёну только в кайф.       Вот и сейчас — мышцы тянутся болезненно, что-то рвётся, так что Гаю войти проще. А регенерация делает своё дело: покалывает, ощущения усиливая, и возвращая всё в нормальное состояние. Всего лишь кожа — восстанавливается быстро и приятно.       Муан двигается быстро, внизу хлюпает, а Ши Ён, распластанный на диване, смотрит на своего сосредоточенного любовника с восторгом. Но лежать бревном скучно, поэтому он тянет руки и обнимает Гая. Тот сильнее, двигаться ему это не мешает, но он словно только теперь просыпается и снова целует. От его напора, как и всегда, сносит крышу. Ши Ён мычит, сам кусается, а где-то фоном мелькает мысль, что ему снова удалось запачкать «блюстителя чистоты тела и помыслов». Сука, как же ему смешно каждый раз на интервью слушать все эти бредни! Сколько раз его тянуло отдаться «другу» прямо во время прямого эфира, перед камерами, чтобы все увидели его истинное лицо. Но порывы давятся даже не «репутационными рисками» — да похер, они даже не в Семёрке, — а тем, что душу греет знание, что вот такой вот Гай — он только перед ним, только его. Пусть это тупое стадо продолжает верить в чистый образ Белого Рыцаря. А Муан Гая Ши Ён прибережёт для себя лично.       Дёрнувшись вперёд, он меняет их положение. Муан без проблем позволяет, лишь с удовольствием наблюдает, как любовник устраивается на его члене поудобнее, подгибает подросшую новую ногу и начинает двигаться, уже сам задавая темп — не менее дикий. Ши Ён ловит его взгляд, мутный и влюблённый, и сам плывёт. Хорошо ему, хорошо Гаю — и это они только начали!       А потом Муан тянет руку к нежной ножке, уже больше похожей на подростковую, и Ши Ён вдруг останавливается. Он вспоминает о вопросе, который давно хотел задать — и в таком положении ответ точно получит.       Эта остановка Гаю не нравится, даже взгляд его проясняется. Но увидев улыбку Ши Ёна, он тут же сдаётся и улыбается тоже.       — Что-то не так? — спрашивает вместо того, чтобы подгонять. Какой послушный.       Приходится пока отложить мысль о том, чтобы проверить, насколько он может быть послушным, если хорошо попросить.       Ши Ён качает тазом, вышибая из Муана сбитый стон и, не прекращая улыбаться, говорит:       — Давно было интересно, почему всё-таки тебя так заводят мои новые конечности. Ты так и не объяснил, кроме того, что дело не в их «детском» виде.       Гай не выглядит удивлённым, только улыбается как-то умилённо и протягивает ладонь. Касается щеки Ши Ёна и аккуратно стряхивает с неё крупинки высохшей крови. А потом — перемещает ладонь на его шею и тянет к себе. Воркует непривычно ласково:       — Ты в самом деле не понимаешь?       Рука его остаётся на том же месте, но при этом горло он не сдавливает, чтобы не сбивать ход мысли. Ши Ён чуть недовольно морщится:       — Не спрашивал бы, если бы понимал.       Его слух ласкает тихий смех.       — Всё потому, что ты бессмертный, — это ничуть ситуацию не проясняет, и Муан легко это считывает в глазах любовника, поэтому становится чуть серьёзнее. — Меня восхищает твоя способность к восстановлению. Моя неуязвимость скучна, и вместе с тем, если кто-то найдёт способ оторвать мне руку, я понимаю, что новую отрастить не смогу. Найдут способ убить меня — я не вернусь. А вот ты… Как бы тебя ни ранили, ты всегда сможешь вернуться. Ко мне. И возвращаешься. Пока ты можешь отращивать свои утраченные части — я уверен, что не потеряю тебя, что ты будешь со мной. Такой же прекрасный, такой же бессмертный, и никто не сможет забрать тебя у меня навсегда. Ты так красив в своём бессмертии, что у меня дух захватывает. Обожаю.       Это так похоже на слова, которые они никогда друг другу вслух не говорят, но подразумевают в каждом направленном друг на друга жесте.       Муан начинает снова двигаться. Как-то по особенному, почти трепетно, и Ши Ён на несколько мгновений погружается в ощущения, но потом сказанное вновь захватывает его мысли. Он сжимает Гая в себе особенно крепко, а потом грубо хватает за волосы и шипит в лицо:       — Даже думать не смей о том, чтобы сдохнуть. Говоришь, не вернёшься? Только, блядь, попробуй оставить меня.       — Ты от меня не отделаешься, — обещает Муан, а потом плюёт на все нежности и, обхватив любовника за талию, вновь вбивается, насаживает на себя с такой силой, что у Ши Ёна поясница ноет.       — Укуси, — требует он, и Гай мгновенно подчиняется.       Кусает так сильно, что кожу прокусывает, и Ши Ён чувствует, как капли крови бегут по его ключицам. Пальцами собирает алое и мажет по Муанову лицу, пачкая. Кровь оттеняет синеву его глаз. Красиво так. Губы вжимаются в чужие, язык настойчиво проникает в рот, а резкие движения не замедляются ни на мгновение.       От металлического запаха обоих ведёт, крышу, и без того давно отъехавшую, срывает окончательно. Боль приносит такой кайф, что нет сил остановиться — и не нужно.       Диван жалобно скрипит. На тумбочке жужжит телефон, надрывается — наверняка агент пытается дозвониться. Да похуй.       Весь мир может нахер пойти.