Внутри все по-снежному

      Путями трамвайными, линиями метро

      Из этой реальности им не сбежать всё равно

      Октябрь вместе с холодными каплями дождя нагло забирается через горловину водолазки и стальной хваткой сковывает все внутри. Серое затянутое тучами небо низким куполом почти наваливается на крыши зданий. Несильный ветер треплет воротник пальто и рябью водит воду в лужах с радужными разводами — единственными яркими пятнами в городе. Пожухлая некогда рубиновая листва теперь влажной грязной кучей прибита к обочинам, полностью смешиваясь с общей блеклостью.       Очередная фотосъемка в такую смурную погоду заканчивается мокрыми насквозь ботинками и закоченевшими пальцами, которыми Марк еле попадает по домофону перед тем, как ввалиться в парадную. Внутри пахнет сыростью от натоптанных обувью луж и пылью, прибитой водой к темно-синей плитке. Каждый его шаг раздается эхом и усталостью, накатившей по пути домой еще в трамвае, размеренно плывущем по переулкам Северной столицы.       На лестничном пролете между четвертым и пятым его гордое и молчаливое одиночество прерывается соседкой, тоже явно недовольной сегодняшним днем. Светловолосая сидит на холодных бетонных ступенях в одной лишь балетной пачке, совсем не заботясь о возможных последствиях. Вероятно, только вернулась с репетиций из театра, где какой год, кажется, танцует в кордебалете. Они редко видят друг друга — она с самого утра до поздней ночи в Александринке, он — целыми сутками бродит с фотоаппаратом по городу, а потом вечерами ретуширует все снимки заказчиков изредка выглядывая на балкон, где постоянно сидят громкоголосые чайки. Они мало друг о друге знают — иногда здороваются при встрече и потом понуро расходятся по разным этажам, всецело погружаясь мыслями в гнетущие каждого неурядицы.       Ее открытие плечи заметно подрагивают от гуляющего по низу сквозняка, но та лишь незаметно поеживается и продолжает вертеть в тонких пальцах тлеющую сигарету, иногда прикладывая ее к обветренным губам. Карие глаза сейчас кажутся ему совсем черными и немного заплаканными, кожа — бледной, ярко контрастирующей с полумраком в парадной. Взгляда от окна девушка не отводит и вовсе не реагирует на его приближающееся шарканье, лишь слегка пододвигается к перилам, освобождая путь.

      Отыскать среди вечного хаоса

      Что-то большее чем просто иллюзии

      Марк неторопливо плетется по лестнице, с каждым шагом приближаясь к ней.       — Неудачный день? — отчего-то решает заговорить: то ли слишком необщительные клиенты, решившие, что середина осени в Петербурге — отличное время для двухчасовой фотосессии, настолько надоели, что хотелось поговорить с любой живой душой, то ли вызывающий опасения вид белокурой из вежливости вынуждает поинтересоваться все ли у нее в порядке.       — Скорее неудачная жизнь, — хмурится Юлия и медленно поднимает голову, чтобы рассмотреть внезапно появившегося соседа, — скажите, Вы хоть раз были на балете? — резко выдыхает и вываливает навалившуюся усталость в неуместный вопрос после непродолжительной паузы.       — В детстве, кажется, — Тишман поправляет мокрые волосы в попытках вспомнить нечто подобное в своей жизни и глуповато улыбается.       — Вот и оно, — уныло тянет девушка и выпускает серебристое облако табачного дыма, — зачем все, непонятно, культуры давно уже нет, — неразборчиво говорит что-что себе под нос и теребит черную сетку на юбке, которая уже запылилась от парадной грязи, — Вы извините меня, я, пожалуй, пойду, — отрывается от размышлений Юля, замечая искренний непонимающий взгляд голубоглазого, оперевшегося на стену с лепниной.       — У Вас что-то случилось? — Тишман успевает пожалеть о сказанном, когда видит, как ее губы сводит едкая ухмылка.       — Нет, почему же… — задумчиво отмахивается внезапно возникшая собеседница, — все н-о-р-м-а-л-ь-н-о, — слишком внушительно долго протягивает последнее слово, будто саму себя пытается убедить в правдивости этой фразы — на деле ничего хорошего и глобально ужасного не случается, но внутри все равно сидит крамольное чувство того, что все идет не так, как ей бы хотелось.       — Можно я Вас сейчас сниму? — совсем внезапно выдает Тишман, сбивая девушку с толку.       Желание запечатлеть потерянность, пустоту и холод в ее глазах пересиливает и бестактным вопросом вываливается на балерину. В его голове моментально рисуется некая картинка, которая в полной мере отразит состояние, кажется, их двоих в данный момент — одиночество и низменность. Ее светлые пряди, вылезшие из низкого пучка, трогательно обрамляют лицо, где за последние десять минут не проскочило ничего кроме вымученной улыбки в попытках быть вежливой и доброжелательной. Черная сетка на пачке опала ровно так же, как и надежды ее обладательницы на большое перспективное будущее — пахать по восемь часов у станка в компании дикого постановщика, чтобы мелькать в третьем ряду слева уже кажется Юле не таким разумным выбором. Сольные партии вместе с адекватным руководством театра растаяли, как самый сладкий и воздушный сон.       — Делайте, что хотите, — отмахивается Юля: сейчас ей совсем побоку то, что происходит вокруг.

      Лестница в небо оказалась расшатаной стремянкой,

      Годной лишь на то, чтоб достать с антресолей банку.

      Отнесу в кладовку — пусть пылится

      Сегодняшний срыв на репетиции стал чуть ли не последней каплей в усилиях сохранять самообладание. Надо сказать, что ее сосед выглядел не сильно лучше — такой же замотанный и остывший ко всему. Марк чувствует абсолютно такую же прибитость к вымоченному в осенних дождях асфальту. Сейчас он кажется себе пожухлым листом, сорвавшимся последней надеждой с ветки и прилипшим на обочине шумной дороги, где каждый день проезжает куча людей, но рядом все равно никого. Недавнее расставание до сих пор нарывающей болячкой напоминает о себе, ровно, как и оставшиеся фотографии на компе в отдельной папке. Летняя сказка пару месяцев как закончилась, а опустошенность и одиночество еще сильнее начали вылезать и отягощать жизнь в и без того осеннюю хандру. У Тишмана, в отличие от соседки снизу, глобальных планов на карьеру не было: текущие своим чередом дела его вполне устраивали, но вот чувство неудовлетворенности процессом заставляло очень сильно тревожиться и тысячу раз по ночам прокручивать в голове, где же что-то пошло не так. Съемки перестали быть для голубоглазого глотком свежего воздуха, кажется, наоборот душили с каждым разом, будто стесняя в творческих порывах и решениях. Все стало очень шаблонно, вычищено, слишком просто и совсем не интересно.       Искусственно натянутые слащавые улыбки клиентов вонзаются в подсознание и иногда заставляют задуматься о идее начать уже просто фотографировать прохожих для хоть какой-то разгрузки. Своеобразным маяком, потенциально способным помочь выплыть из этой ситуации, сейчас становится надломленная соседка. Ее точеное лицо с полным непринятием происходящего отрезвляет, обдавая холодным и томным взглядом исподлобья.       — Юля, если захочется поделиться — заходите, я весь вечер буду дома, — перед уходом зачем-то предупреждает ее темноволосый. Ему кажется, что девушке просто нужно выговориться, а ему, наоборот, хоть кого-то послушать, чтобы заглушить давящую в квартире тишину.       Девушка лишь коротко кивает и медленно поднимется, руками притягивая себя к железным перилам. Все тело ломит то ли от холода, то ли от очередного генерального прогона. Пока она раскачивается и пытается собраться с силами, чтобы сделать пару шагов до квартиры, входная дверь этажом сверху громко хлопает, скрывая за собой только что стоящего здесь фотографа. «Откуда у него столько энергии, целый день по городу бегает — и ничего», — с завистью проносится у светловолосой в голове, пока она лениво перешагивает ступени темной парадной.       Однушка встречает привычной сыростью, несмотря на слабо работающие батареи. Паршута чуть не спотыкается о наспех брошенное пальто, своенравно сползшее на пол. Желания включать свет у нее не возникает, поэтому десять минут в попытках переодеться та бродит в полумраке, нарушаемом проблесками света из зашторенного окна. Юля наконец падает на диван и с облегчением шумно выдыхает — наконец-то этот день заканчивается. За окном вновь начинает барабанить дождь и, кажется, сейчас просто идеальный момент, чтобы лечь спать и оставить все мысли, едко сидящие внутри, в этом дне. Как назло, в сон совсем не клонит, будто судьба заставляет балерину как можно дольше сидеть в компании собственных тараканов в голове. Долго одна Паршута не выдерживает и плетется на кухню в поисках чего-то сладкого к чаю — на верхней полке навесного шкафа находит завалявшуюся неоткрытую пачку печенья.       По абсолютному наитию она поднимается на этаж выше и решительно звонит в дверь — сам пригласил, пусть теперь переваривает ее компанию на этот вечер. Юле уже невыносимо одной мучаться, поэтому она сдается и умело пользуется предложением пусть и малознакомого молодого человека. Слишком легкомысленно? Возможно. Но в ее жизни и так полно сложностей, что хоть сейчас хочется простоты и некой необдуманности.       — Проходи, — мягко улыбается голубоглазый, плавно переходя на «ты» и стирая этим самым формальные границы, словно ломая бетонные стены, разделяющие их между собой, — на кухню заходи, там чайник уже горячий, — он пропускает девушку вперед и долго копается с заедающим замком.       — Ты знал, что я приду? — кричит ему Паршута, с непривычной легкостью опускаясь на мягкое кресло.       — Скажем так, надеялся, — фотограф появляется на пороге комнаты и смущенно разлохмачивает волосы на макушке, — чай? Кофе?       — Давай чай, зеленый, если есть, — соглашается светловолосая и окидывает взглядом помещение.       В точности такая же планировка, как и у нее, казалась чуть шире из-за светлых стен, аккуратно заполненных некоторыми фотографиями, на которых чаще всего присутствовала архитектура, нежели люди. Все три Рима выстроились практически в ряд на одной из них, переплетая между собой многовековую историю и существующую реальность. Низкий кофейный столик на железных ножках казался вообще чем-то невообразимым. Темные длинные шторы с аквамариновым отливом ярко контрастировали с общей беленой, вытягивая и без того высокие потолки. Сбоку от кресла, в углу между книжными шкафами, стояли самые разнообразные штативы, стабилизаторы, что у Юли глаза на лоб чуть ли не лезли от их количества. Это у нее две пары пуант и столько же юбок — все остальное в Александринке. Иногда ей кажется, что она то домой приходит только, чтобы там не спать на скамейке. От ее квартиры совсем не веет спокойствием и уютом, добавляет тоски еще и несолнечная сторона, выходящая окнами во двор-колодец. У Марка же как будто вечный день несмотря даже на затянутое тучами небо. За стеклом виднеется Красноармейская, летом усыпанная зеленью разбитого неподалеку сада. Парадоксально, но в квартире совсем незнакомого человека Юле куда спокойнее и приятнее, чем у себя.       — Так что произошло у тебя? — отвлекает мужчина своим появлением в поле зрения и ставит кружку на столик перед ней, — на тебе лица вообще нет, — нерешительно и немного тише добавляет Тишман, будто находя аргументы для такого фирменного любопытства.       — Да ничего особенного, — отмахивается светловолосая и с ухмылкой цитирует строчки из Онегина, — недуг, которого причину давно бы отыскать пора, подобный английскому сплину, короче, русская хандра.       — Ну так причина хандры твоей-то в чем? — не оставляет ее в покое темноволосый, продолжая попытки вытащить из девушки хоть что-то, — ты почему меня тогда спросила про балет?       — К слову пришлось, поэтому и спросила, — нехотя тянет Паршута — Марк понимает, что нащупал больную для нее тему. В темных глазах вновь начинают скапливаться слезы после очередного напоминания. Вроде бы, стоит остановиться и не лезть туда, но фотограф почему-то уверен, что сейчас это нужно сделать.       — Хочешь я приду к тебе на спектакль?       — Марк, не надо делать мне одолжений, — огрызается девушка и вскидывает наверх брови, — еще и было бы на что смотреть, — чуть тише бурчит себе под нос, вновь произнося самую большую боль ее нынешнего существования. Собеседник прекрасно слышит и теперь полностью понимает в чем же причина. Детская мечта разбилась вдребезги, а выстроить новую на осколках старой не получилось.       — Давно ты служишь там?       — Четыре года уже, — вяло тянет Юля, будто с ненавистью вспоминая место работы, куда завтра ей вновь придется бежать, перепрыгивая лужи на Невском.       — И совсем никак? — сочувственно интересуется Тишман, пододвигая ближе к ней розетку с малиновым вареньем. Жалко ее очень: каждый день прыгать по восемь часов и не видеть никакого результата. Синяки под глазами вместе с очень бледной кожей выдавали накопившуюся за несколько месяцев усталость.       — Да нормально, если сильно не драматизировать. Просто замоталась адски, — храбрится балерина — не привыкла жаловаться на то, что сама выбрала в качестве собственного пути, хотя мать сто раз предупреждала и заставляла все хорошо обдумать. Но Юля сделала по-своему в очередной раз и теперь не знает, жалеет ли об этом.       — Какие же вы мазохисты, конечно, — усмехается Марк и уточняет, ловля недоумевающий взгляд напротив, — пашете с самого детства, так еще и признаться даже себе не можете, что все идет по одному месту. Зачем-то пытаешься игнорировать то, что явно тяготит и мучит. Видела бы ты себя со стороны, я сколько раз замечал: вроде приветственно улыбаешься, а в глазах почти слезы стоят.       — А что ты предлагаешь? Бросить театр и свалить в закат? — с пол-оборота взвивается девушка, потому что Марк сейчас озвучил то, что она подсознательно пыталась закопать внутри несколько лет, а он с легкостью, словно крючком, вытащил все наружу. Ей выть уже хочется от беспомощности и обиды на саму себя, — я ничего больше не умею, кроме того, как около этого гребаного станка горбатиться да фуросемид литрами пить.       — Но что-то сделать же можно?       — Марк! Это система, пойми! — шипит раздраженная Юля, она забывает о том, что люди, далекие от этой сферы, не знают какой серпентарий творится за стенами здания, казалось бы, пышущего возвышенностью и аристократией, — у тебя лишь выбор мириться с этой системой, либо быть ею же поглощенным. Третьего не дано. Это не ходить по городу с фотиком и щелкать все, что на глаза …       — Ну, знаешь, у меня тоже не все так просто, как ты думаешь, — серьезно перебивает ее Тишман, чувствуя укол уже в свою сторону, — здесь не система, но гадюшник ничуть не хуже твоего — все как будто друг друга знают. Эти знакомства мне по горло уже, — цедит голубоглазый и активно жестикулирует, подтверждая только что сказанное, — приходят одни и те же неадекваты с запросами «хочу то, не знаю что». Потом сто раз жалеешь, что согласился с ними на съемку.       Каждый выплеснул на собеседника порцию отборного яда, совсем того не ожидая и не желая. Но от этого стало на душе чуть легче и будто спокойнее. Хотя бы молчаливое осознание происходящего хаоса и такое же смирение с этим больше не сидели крамольной мыслью где-то в подсознании. Можно больше не делать вид, что все так и должно быть, или хотя бы не таить копившееся годами недовольство.       — Извини, я перегнула, — шумно выдает девушка и зарывается пальцами в разлохматившиеся волосы в попытках унять пульсирующую головную боль, — нервы не к черту. А, если серьезно, приходи — пригласительный без проблем достану.       — Кстати, почему Александринка? Это же вообще по большей части драматический театр, — Марк неспешно отпивает немного остывший чай и замечает удрученную ухмылку на лице девушки.       — Потому что не всем дано быть примой в Большом или Мариинке, теперь вот второй лебедь слева в третьем ряду, — Юля с тоской констатирует нелицеприятный факт из своей жизни и не хочет поднимать голову — чувствует, что иначе столкнется с парой пронзительно-голубых. Паршута стыдится саму себя: ощущение неполноценности из-за нереализованной мечты набатом трубит о том, что и другие будут считать ее полной неудачницей. За столько лет балет уже успел осточертеть, что романтичные сказки про любовь и призвание к этому виду искусства больше не спасают от желания бросить все к чертовой матери.       — Жалеешь?       Мужчине неловко дальше мучить ее, но аккуратно увести разговор в другое русло не получается, и невзначай заданный вопрос попадет в самую цель, сражая балерину наповал. Губы резко искривляются, а потом вновь собираются в фальшивую улыбку, за которой кареглазая пытается скрыть настоящие чувства. Все на свете из пластмассы.       — Знаешь, и не раз, — пустая чашка шумно опускается на столешницу, ставя жирную точку в Юлиных откровениях на сегодняшний вечер, — ты сегодня тоже снимал?       — К сожалению. Вымок насквозь, а результат — полная ерунда. Я еще не смотрел, но промежуточно ничего не понравилось, — теперь разочарование и досада опускаются на мужские острые плечи, спрятанные под горчичной водолазкой, — сейчас хочется снимать что-то нестандартное, тематическое, а такое попадается крайне редко — всегда практически семейные или парные фотосессии, — разводит руками фотограф.       Натянутые для позирования тошнотворные улыбки въедаются в память словно темное чернильное пятно, не выводящееся ничем. Простой, открой, бытовой искренности Тишман не заставал давно — иногда удавалось поймать детскую непосредственность ровно до момента, пока тех не одернут родители с просьбой не кривляться.       Едкая тишина воцаряется в комнате — из закрытого окна едва улавливается стук железных колёс о рельсы мимо проезжающего последнего трамвая и скрежет тормозов мчащихся по узкой улице машин. Чернота полностью заполоняет небо над Петербургом так, что ярко-белый полумесяц невозможно разглядеть среди мрачной дымки грозовых облаков. На душе все так же продолжали скрестись промокшие насквозь кошки, только теперь, кажется, царапины от их когтей не такие глубокие, но все еще зудящие и кровоточащие.       — Я, наверное, пойду — поздно уже, — Юля шумно встает из-за стола и неприятный скрежет стула проходится по ушам, отчего та морщится.       Марк не сразу реагирует на только что сказанное — отстраненные мысли полностью заполонили собой разум. Он успевает лишь коротко кивнуть перед тем, как девушка скроется за поворотом в коридор, намекая на то, чтобы тот закрыл за ней дверь. Чувство какой-то недосказанности и скованности проскальзывает между ними, поэтому светловолосая спешно старается сбежать отсюда, чтобы вновь не погрязнуть в обсуждении того, что кажется сейчас было бы уже неуместно.       Как только входная дверь громко хлопает и на лестничной площадке раздаются удаляющиеся шаги, мужчина задумчиво бредет к ноутбуку, совсем не убирая кружки и тарелки со стола, чтобы привычно поработать и разобраться с сегодняшними снимками. Самой первой на экране, после перекидывания карты памяти с фотоаппарата на компьютер, вылезает последняя сделанная фотография. Сейчас, в привычном полумраке из-за выключенного света в комнате, Марку кажется, что на него смотрят почти черные глаза Юли, до боли безжизненные и блестящие лишь от слез, а нет от задора или желания действовать. От экрана буквально отдает холодом и безнадегой. Тонкие руки обвивают корпус, будто защищая девушку от внешнего мира, уже успевшего принести немало обид и разочарований. Острые скулы ярко выделяются на ее фарфоровом бледном лице, охваченном смятением и тоской. Девушка выглядит как статуэтка из открывающейся с мелодией шкатулки. Только вот эту куколку как будто потрепали нерадивые хозяева, и на теле осталось множество ссадин и синяков, равноценных по количеству с теми, что не видны больше никому, потому что запрятаны глубоко-глубоко внутри. К этой фотографии необъяснимо что-то тянет, хочется всматриваться в черты лица, точеную фигуру, тени, упавшие темным шлейфом, черную сетку на юбке, которая практически слилась с лестницей во мраке уже почти родной парадной. Давно такой магии и притягательности в человеке голубоглазый не видел — перелистнуть на следующую и наконец начать работу снимок никак не позволял и заставлял возвращаться к себе в течение всего вечера. Тогда Марк однозначно решил, что ему жизненно необходима съемка с ней.