Любимец твоих дьяволов

— Пи’Ким, впусти меня! Пожалуйста… Ким делает глубокий вздох, отдающийся болью в поломанных рёбрах. Заламывает руки с такой силой, что слышится хруст сломанных пальцев. Больно. Но зато теперь он точно не сможет открыть дверь. — Не могу, Ангел. Это опасно. Хотя всем измученным сознанием кричит: «Освободи меня, Ангел! Я так тоскую без тебя...» Нет, не Ким... Это говорит оно… — Сегодня четырнадцатый день, Пи‘. Ты в порядке. Я в полной безопасности. Просто открой дверь. Пожалуйста… Да, сегодня четырнадцатый день с момента проявления первого симптома. На утро после возвращения из Южной Кореи (сделка на баснословную сумму была успешно заключена) у Кима пошла кровь из носа. Её было так много, что, казалось, вместе с ней вытечет мозг. До той роковой секунды слухи об неизвестной болезни, обращающей в монстров из самых трешовых ужастиков воспринималась младшим Тирпанякуном как наркоманский бред. За что и поплатился. — Пи’Ким? Почему молчишь? Пугаешь меня… — Прости, Чэй! — голос хрипит. Кимхана нещадно трясёт, ломает. Он разрезает ножом кожу на руке. Втыкает лезвие в грудь и проворачивает медленно, силясь продырявить себя насквозь. Ищет спасения в боли, покинувшей тело. Чернота застилает глаза, а голос, жуткий, чужой, противно пищащий, злобно смеётся: «Сопротивляться бесполезно, Кимми. Ты всегда был монстром. Почему же сейчас вдруг упорно пытаешься удержать ничтожного маленького человека внутри? Позволь ему уже окончательно сдохнуть! Хватит притворства!» — Пи‘Ким? — голос Ангела пронизан тревогой. А потом… дверь начинает дрожать. — КИМ? — крик Порчэ перекрывает непрекращающиеся удары. «Ах вот оно что! Его ты первым и убьёшь! Поверь мне, удовольствие получишь несравненное!» — Нет! — Кимхан рычит, заставляет себя отползти в тёмный угол. Он чувствует, как неверно срастаются поломанные кости. Ему кажется, что тело будто растекается, и он превращается в рассыпчатое нечто. Киму до одури хочется оказаться в любимых руках Ангела, чтобы насладиться их ласковым теплом, а затем вытечь сквозь родные пальцы прямиком в огонь. «О нет, Кимми. Такая смерть слишком сладкая для тебя!» Монстр гогочет, кусочек за кусочком отбирая разум. Оно постепенно заполняет все эмоции и воспоминания, уничтожая их в чёрной жажде и страшном голоде. «Еда! Еда! Еда!» Дверь снова содрогается от ударов. Ким слышит чей-то крик, истошный, поглощённый отчаянием. Мучительно пытается вспомнить, почему ему знаком этот нежный голос, пронизанный адской болью? — Пи’Ким! «Порчэй… Ангел, ради которого я живу. Не имею права оставить его!» И тут… дверь распахивается... Наступает тишина... Кимхан открывает глаза, с неким удивлением оглядываясь по сторонам. Он видит мир будто через осколки разбитого зеркала. Разноцветные грани сияют, зайчиками убегают от попытки сосредоточиться, ослепляют и без того ничего не понимающий мозг. Кимхан моргает... И устремляет взгляд на что-то шевелящееся. Скользит по карамельной коже, почему-то испачканной кровью, пристально смотрит на трясущиеся руки, сжатые в замок пальцы, впившиеся в ладонь до кровавых царапин, поднимает взор на лицо и видит огромные, блестящие от слёз глаза, в которых плещется горестный страх вперемешку с тоскливым восхищением. Всё вокруг рассыпается вдребезги, и только… оно… для Кимхана остаётся цельным. Не сияет, не прыгает надоедливыми бликами, не пытается куда-то исчезнуть. Лишь дрожит, зябко поёживаясь, да плямкает губами в попытке что-то… сказать… «Порчэй! Его зовут Порчэй...» — Пи’Ким…, — существо медленно тянет руку. С трепетным благоговением касается заострившихся скул, легко поглаживая. Убирает с лица выпавшую прядь. Ведёт мягкой ладонью по лбу и… обвивает цепкими пальцами тонкие, причудливо завитые изящной спиралью… рога… Улыбается восхищённо. Смущённо алеет щеками, чувствуя встречный изучающий взгляд. — Ужасает тебя то, что ты видишь? — голос сквозит ехидным кокетством. Киму нравится играть с этой невнятной зверушкой. Кажется, человеком зовётся. — Нет. И ты это чувствуешь, — существо снова ярко улыбается и… обнимает крепко-крепко. Прижимается как можно плотнее, утыкается щекой в костлявое плечо, глубоко вздыхает и расслабляется, переставая дрожать. — Пи’Ким, ты не сможешь мне навредить. Обними меня. Кимхан ошеломлён прелестной наглостью человеческого существа. В некоторой степени его забавляет и даже пугает слепая уверенность Порчэя в своей безопасности. Какая-то часть, тёмная, жаждущая крови и боли, хочет вонзить когти в плоть и драть до тех пор, пока не стихнут умоляющие крики и горячее сердце, вырванное из груди, не коснётся холодных губ последним упрямым толчком. Но то мутное, жалкое, недостижимо далёкое, вспышками бередящее ледяное спокойствие воспоминаниями о счастье в чужих-родных глазах, о кротких поцелуях и признаниях, коих не счесть. Неважно, голос ли шепчет с нежностью имя, иль руки сжимают ласковым захватом, заставляющим делать кульбиты заполошное сердце. Всё это складывается в простое, до банальности смешное, но необходимое: «Люблю…» Даже сейчас... Ким ощущает на коже мягкую усмешку, когда… инстинктивно повторяет движения странного существа, впечатывая в себя приятное трепещущее тепло. Зарывается носом в шелковистые волосы и осторожно втягивает тонкий аромат ванили и… шоколада. Удивляется, что находит этот запах чертовски вкусным и родным. И тому, что ему не хочется убивать это человеческое создание. Порчэ чувствует замешательство Кима. Успокаивает тихим шёпотом: — Я буду рядом с тобой до конца своей жизни. И добавляет, смотря в глаза прямо, жёстко, с толикой счастья и предвкушения: — Ведь я любимец твоих дьяволов…