Связи

Нея не верит своим глазам, когда видит ее впервые здесь. Кармина Мора, пропавшая сюрреалистка — черт, да встретить ее почти тоже самое, что пожать руку Малевичу или Фриде Кало. Нея тащится с ее работ: громких, вызывающих, охренеть каких искренних. В каждом потеке черной туши было заложено с десяток смыслов, а если смотреть в целом, то и под сотню наберется. У нее самой не получается так даже близко — правильно говорила Кейси, что теги ничего не значат, если в них не вкладываться. Какая разница, на какую опасную высоту ты залез, если тебе нечего сказать? А Кармине всегда было что. И места она выбирала такие, что Бэнкси мог помереть от зависти. Каждый ее перформанс звучал, как гимн, трогал за душу, вскрывал проблемы как хирургический скальпель: гной еще с месяц обсуждали во всей прессе. Нея не застала ее при жизни, но видела еще черно-белые фотографии с выставок. Высокая, статная Кармина в расшитых платьях экстравагантного покроя — рядом с ней все другие художники казались маленькими и незначительными. Каждое фото сочилось уверенностью и непоколебимой твердостью духа, а хрипящие перезаписи ее поэм с пластинок состояли из чистой мощи. Твердый голос, злые, острые слова, исполненные гнева и огня — Нея переслушивала их раз за разом, по кругу. Segur que tomba, tomba, tomba, i ens podrem alliberar. Каждое слово Кармины имело значение. Это здорово подстегнуло Нею, она впервые сделала что-то действительно значимое: забралась на одну из башен завода, и рисовала до самого рассвета. Не ради себя, не ради Кейси, не ради признания и славы — ради людей, отравленных ртутной водой. Вкладывала в каждую линию всю боль и злость, страх и отчаяние, гнев, до тех пор, пока не кончился последний баллончик. Только тогда Нея отступила, чтобы в рассветном свете наконец увидеть то, что она сделала. Это были люди. Десятки людей — разномастных и разноцветных, искаженных, даже не претендующих на реализм. Текущая между ними серебряная река, в которой стирают одежду, купаются, пьют. Изменяются: чем ближе к воде, тем сильнее гротексность. Вывихнутые пальцы, язвы, безумие и боль во взгляде. Дальше кучка бизнесменов, на костре из денег варящих заживо лобстеров — конечно, используя бутилированную воду. Давящиеся ими со звериными лицами, пачкающие дорогие костюмы нежной мякотью, утирающие жирные щеки толстым пачками купюр. Ее вывернуло прямо там, и еще долго трясло от усталости и изнеможения. Домой к Кейси она добралась кое-как и отсыпалась добрые сутки, восстанавливаясь не сколько физически, сколько морально. Нея вложила все, что у нее было, и не оставила ничего для себя, но ощущала себя так, будто покорила Олимп, а не вершину завода с херовой охраной. И, одновременно, будто она не сделала ничего — в городе никто волшебным образом не исцелился, а вода в душе все так же отдавала железом и гнилью. Чувствовала ли себя Кармина так же, когда нарисовала то, последнее граффити, после которого исчезла? Коррумпированные уебки все так же остались на своих местах, а все новости были потерты спустя сутки, а граффити прожило всего несколько часов, прежде чем было закрашено демонстративно-патриотическим флагом Чили, будто в насмешку.  Ее уже и не спросишь — Сущность исказила ее сознание до неузнаваемости. Нея и не пытается: идет привычными тропами, сперва изучая объект интереса. Находит ее наброски на верхнем этаже мавзолея, перебирает их, долго вдумываясь в каждый, пока история не становится цельным — она умерла за свою идею. Умерла за других, лишилась языка и рук: что ты сможешь сказать, если лишить тебя голоса и возможности творить? Сущность проявила к ней даже большее милосердие, чем реальный мир: воссоздала руки из черной туши, вернула возможность говорить через картины. Только в Кармине совсем не осталось ничего человеческого после смерти. Только обуревающая ярость, полностью захлестнувшая ее сознание. Это видно в каждом росчерке, в каждой линии, детали. Нея очень долго смотрит на пустой мольберт, и, решившись, оставляет Кармине послание — на том языке, на котором она точно поймет. Схематично повторяет ее последнюю работу. У нее нет нескольких дней, лишь несколько минут, но мрачный жнец вполне узнаваем. Добавляет в поля знакомые до боли крючья, ворон и паучьи лапы в небе — выходит очень перегружено, но это не картина, а лишь безмолвный вопрос. Знала ли Кармина, к чему это может привести? Заканчивает, закалывая рисунок кнопкой, и спрыгивает вниз — вопросы-вопросами, а испытание все же надо пройти. — Она гениальна, — Нея говорит с набитым ртом, оживленно жестикулируя. — Что-то вроде голоса своего поколения. Как прерафаэлиты или поп-арт в свое время. Ну или Бэнкси, ты же знаешь Бэнкси? — Нет. — Нэнси пожимает плечами. — Я не особо следила за современным искусством. Я заканчивала школу, а потом готовилась к поступлению в колледж, и как-то упустила все новые течения в искусстве. Хотя мне нравилось рисовать когда-то давно. Я даже думала вступить в художественный кружок, но как-то не сложилось. — Ничего хорошего бы тебя там не ждало. Я вот ходила, и как-то… херня херней. Развлекать, а не доносить идеи. Рисуй пейзажи, портреты и натюрморты, и не смей написать что-то, что тебя действительно волнует.  — У нас был хороший учитель ИЗО. Думаю, он бы не стал делать что-то подобное. Нея неопределенно ведет плечами, знаем мы, мол, таких учителей. Все одинаковые. Все что-то говорят о знаниях, а сами только обрезают творческий запал по заданному трафарету. Тянется еще за кукурузой, варящейся в старом котелке — есть хочется ужасно. Не то чтобы это было нужно здесь, во владениях Сущности, но всегда было приятнее ощутить себя чуть более живым. Быть призраком ужасно надоедает, и она заземляет себя в простых вещах: еде, дыхании, рисовании. Рядом сидит Стив и пусто смотрит в огонь — не слушает совсем, думает о своем. Нэнси косится на него иногда, тянется коснуться плеча и одергивает себя, будто натыкается на невидимое стекло. За этим даже как-то гадко наблюдать — они совсем не пара друг другу, но все еще пытаются тянуть что-то на взаимном отчаянии. Лишь бы не свихнуться от бесконечного круговорота смертей. Джонатан старательно избегает смотреть на них, только пристально изучает землю под ногами. Их дело, и Нея не может их судить за это. Но все равно наблюдать за ними как-то неприятно. Будто смотришь на что-то, чего не должно быть. На то, как кто-то тонет в зыбучих песках или болоте, и ничем не помочь — сам увязнешь. Да и не нанималась она в спасатели, не ее это дело, пусть разбираются сами. Надо же было оказаться именно в такой компании. Кукуруза вполне материально обжигает пальцы, сочно хрустит на зубах. Даже вкусно — жаль, нет соли. — Так вот. Я очень любила ее работы — такие яркие, хоть и в черно-белом, говорящие громче любых слов и поэм. Чистое, концентрированное искусство. И если припомнить, во всех работах Кармины можно было заметить ворон — неудивительно, что сейчас вся ее сила завязана на них. — Это так странно, — тихо говорит Нэнси. — Что? — Узнавать что-то человеческое о убийцах. Мне всегда казалось, что они только похожи на людей, чтобы нам было страшнее. А тут — художница. — Они все были людьми когда-то. И нет никого страшнее, чем человек. Это же люди изобрели пытки, войны и даже “Говарда-утку”. Ни одно животное не убивает чисто ради забавы. Только люди. — Кошки, — вдруг говорит молчавший до этого Джонатан. — Кошки убивают ради развлечения. — Ну все тебе надо испортить, а? — Нея фыркает, пихает его в колено. Болтает она, на самом деле, куда больше для того, чтобы разрядить давящую тишину и напряжение — этот сраный любовный треугольник здорово мотает ей нервы. Нет бы поговорить, как нормальным людям, все надо тихо упиваться страданиями и драматично молчать. Молчать до тех пор, пока все не взорвется, разорвав всех троих в клочья. — Я просто терпеть не могу кошек, — Джонатан тушуется, снова утыкается взглядом в землю, будто недостаточно разглядел камешки под ногами. С ним нечего разговаривать. Пусть тема собак и кошек вечна, но он ничего не скажет. Слишком боится привлечь к себе внимание. Боится своего голоса, боится взгляда Нэнси, боится идти дальше. Боится себя. — Кармина не просто художница, — Нея обращается к Нэнси снова, как к единственной, кто хоть как-то способен поддержать разговор. — Она Художница с большой буквы. У нее было столько потрясающих перформансов, столько поэм, столько картин. Она как да Винчи — делала все, что только может сделать человек, и была во всем потрясающа. Я видела ее последнюю работу, перед тем как ее убили. Это была смерть, пожинающая поля с чилийскими семьями. Очень сильно и пронзительно, аж до слез.  — Ее убили? — Стив отрывается от костра как-то слишком резко, смотрит с какой-то смесью отчаяния и надежды во взгляде, делающего его каким-то совсем безумным. — Ты уверена? — Ну, да? Она пропала, а сейчас у нее нет рук и языка, и этот жуткий разрез на шее. Ее точно убили за это высказывание. Я даже могу тыкнуть пальцем в того, кто это сделал. Ну и сейчас ей должно быть за восемьдесят, но ей нихрена не восемьдесят. Она выглядит так же, как и на последнем фото. Нея даже теряется от его странной реакции, хоть и отвечает в привычной манере. Подбирается — от людей, которые смотрят так, лучше держаться подальше. И уж точно не идти с ними в туман на очередную смерть. И сами умрут ни за что, и с собой заберут, и хорошо, если в тумане, а не прямо здесь и сейчас. Напрягается не только она — Нэнси каменеет будто, а Джонатан вскакивает с бревна, подходит ближе. И лицо у него совсем бледное и напряженное, до того, что желваки ходят на челюсти. — Я могу за себя постоять, — быстро говорит Нея, обращаясь к Джонатану. — Спокойно. Мне не нужен рыцарь в белых доспехах. Эти слова будто надламывают что-то — Стив вздрагивает, будто от удара. Моргает, и вместе с тем из его взгляда исчезает разгорающееся безумие, оставляя только липкую, глухую тоску. Вину. — Я… извини, — он отводит глаза, устало трет виски ладонями, а пальцами лохматит волосы, — Не хотел тебя пугать. Просто… — Просто что? — Она точно была убита? Ее тело нашли? Как это произошло?  — Слишком много вопросов. Но нет, ее тело не нашли — фактически, Кармина пропала без вести. Но все новости о ее исчезновении так старательно потирали, а еще она насолила влиятельным людям ровно перед своим исчезновением, так что я не сомневаюсь, что ее убили. Ну и внешний вид. А что случилось? Ты ее знал? — Разве тут могут быть мертвые? Я вот не мертв, точно не мертв, и ты не мертва. Мы живые. — Мы, может, и живые, но Кармина точно нет. Стив, что происходит? Он открывает рот и будто давится словами на пару мгновений, как кошка, пытающаяся откашлять комок шерсти. Прикрывается ладонью, закрывает глаза. Плечи обессиленно опускаются, будто он держит на них все мироздание, как атлант. И очень, очень устал им быть. — Просто дурацкие мысли. Забей. — Нет, не забью, — резко отвечает Нея. — Что не так, Стив? Мне еще выживать с тобой в компании, знаешь ли. Я не собираюсь умирать из-за какой-то херни, которую ты недоговариваешь. — Это не будет мешать, я обещаю. — Слушай, я не собираюсь играть в молчанку, как вы трое. Я нихрена не понимаю что в твоей башке и насколько это опасно для меня. — Не опасно, — у Нэнси дрожит голос. — Это личное. Оно же не повлияет на испытание, да, Стив? — Не повлияет, — кивает коротко. Нея поджимает губы, встает, пихая бедром Стива в плечо. Ногтями впивается в ладони, сдерживая порыв наорать на них за все их чертовы недомолвки. Или вмазать, вправляя мозги на место, тут как посмотреть. — Раз это личное, вы с ним и разгребайтесь. И поговорите уже, блять, наконец. Заебали. Совсем промолчать не выходит, но оно и не нужно. Оставаться здесь Нея больше не собирается — закидывает рюкзак на плечо, и уходит в лес одна. Перед уходом мелочно бросает недоеденную кукурузу в костер: пусть пообщаются с Максом, может, хоть удар молотом по башке вправит им мозги на место. Нея сама не может, но вот он — вполне.  На мольберт кнопками закреплен лист — дорогая, сияюще-белая бумага исчерчена короткими и толстыми линиями. Кармина, кажется, рисовала пальцами: в нескольких местах остались прорехи от ее птичьих когтей. Глубокие, даже планшету досталось — кусочки древесины застыли в туши, как в смоле. В резких мазках угадывается туман и стоящее над ним черное солнце, истекающее гнилым и мертвым светом. Как негатив фото — все наоборот, перевернуто, наизнанку. Белая птица улетает в темноту, где ее пронзает острый паучий коготь, тянет вверх, к пустому солнечному свету. Нея осторожно касается рисунка — тушь просохла не до конца, пятнает пальцы. Пишет ниже, на самом планшете — бумаги тут больше нет, а марать поверх не хочется. Да и не видно будет. Рисует — схематично, не зная, как выглядит настоящая Ла Монеда, просто наугад. Все правительственные здания похожи между собой — широкие, белые, с колоннами, и обязательно с флагами, развевающимися на ветру. Честно сказать, только по флагу-то и можно узнать, что Нея имеет в виду. Добавляет перед зданием столб, обвитый веревками, которые тянут десятки людей, трещины у основания и пыль.  Чуть в стороне рисует уже второй рисунок: разбитый столб, и стоящих на нем людей с кирками. Разрушающими остатки того, что еще осталось — чтобы выстроить новое. Не то, чтобы Нея действительно разбирается в политике, просто читала много форумов, где обсуждали влияние Кармины на государственный переворот. Годы писать не решается — не хочет соврать. Да и незачем ей знать, что прошел десяток лет после ее смерти, прежде чем смели военную хунту. Главное ведь то, чем закончилось. Что все было не зря. Протесты и бунты не рождаются из ничего — всегда нужны сотни рук, помогающие вырасти этому семени. И кровь Кармины не была пролита зря: люди ее не забыли, помнили всегда, что именно она была их голосом в свое время. Бережно хранили память о каждой жизни, положенной за общее дело. От мыслей отвлекает хриплое карканье — ворона садится на мачту мольберта, смотрит пристально и немигающе. Не переминается с ноги на ногу и не поворачивает голову, как обычные птицы, следящие за происходящим боковым зрением. Следит прямо, как хищник. По загривку идут мурашки, но Нея все равно медленно протягивает к ней руку — ворона больно клюет в центр раскрытой ладони, пачкая ее еще и кровью. Вырывает кусок мяса, каркает снова, прежде чем улететь. Нея еще раз смотрит на набросок и, наконец, заканчивает его — ведет красную линию по флагам.  У костра снова собирается разношерстная компания — в этот раз, слава всему, безо всяких поломанных треугольников. Но Стива Нея все равно не рада видеть: он все же здорово напряг ее в прошлый раз. — Надо отойти, — говорит он, кивает в сторону пролеска. — Есть разговор. В этот раз он выглядит напускно-расслабленным и уверенным. Входит в привычный образ звезды школы, перед которым девушки складываются штабелями: харизматичный, красивый, с хорошо подвешенным языком, идеальной прической и щенячьими глазами, когда нужно. Чего еще желать? Вот только Нее давно не семнадцать, чтобы купиться на такую хрень. — Говори тут, — отвечает лениво, вытягивая ноги к костру.  Тянется за банкой пива, салютует увлеченно обсуждающим ставки Дэвиду и Джеффу — они также вскидывают банки вверх, и снова возвращаются к своей запутанной теории, как-то связывающей букмейкеров, олимпийский комитет и почему-то иллюминатов. Уже лучше, чем компания из Леона, Криса и Билла, оживленно спорящих, как эффективнее убивать зомби. С такими разговорами пиво вообще не шло. Вернее, шло, но наружу. — Это личное, — последнее слово Стив говорит с нажимом. — Если ты мне хочешь пожаловаться на Нэнси или Джонатана, я не заинтересована. Это ваши проблемы и ебитесь с ними сами. — Дело не в них, а во мне. Нея, пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить. В его голосе проскальзывает что-то искреннее, уязвимое. Будто он сыплет себе соль на рану, пытаясь прижечь. Избавиться от заражения, и плевать на дикую боль. Исцелиться любой ценой, вырвать из себя наживую все, что гложет. Пожирает. Разъедает. Нея задумчиво постукивает пальцами по банке, вздыхает. И почему все проблемы всегда находят именно ее, а не какую-то сострадательную душу, вроде того же Джеффа? Вот уж кто-кто, а он умеет врачевать душевные раны под пиво. А это явно не та рана, которой ей самой хотелось бы заняться. Но какое-то шестое, седьмое и двадцатое чувство подсказывает, что выслушать все же стоит. А интуиции Нея привыкла доверять — если не верить себе, то кому вообще можно верить? — Пошли, пока я не передумала. Эй, лови. Стив ловит свое пиво, улыбается — снова дурацкой уверенной улыбкой, в которой нет искренности. Прячется из последних сил за треснувшей маской.  Они не ищут поваленное бревно или пень — Нея заваливается на траву прямо так, не заботясь о пятнах на джинсах. Хуже им точно не будет. Скрещивает ноги, ставит банку на колено. Ярко горит костер вдалеке. Почти как путеводная звезда. — Ну? — Во-первых, я хотел извиниться, — Стив вздыхает, и с явным недовольством тоже усаживается на траву. Стряхивает с лодыжки прицепившегося жука. — Извиняйся, — Нея пожимает плечами. — Извини, я действительно не хотел тебя напугать. Просто не думал о том, что тут могут быть мертвые среди живых, и сорвался. Так что… виноват.  — Я не напугалась. Скорее, приготовилась к драке. — Я не бью девчонок, эй! За кого ты меня вообще принимаешь?! — Да кто тебя знает, Стив Харрингтон. Тут лучше быть готовой ко всему. Ты мне не друг, чтобы я была в тебе уверена. — Да. Ты мне не друг, — повторяет негромко, задумчиво постукивая пальцами по пиву. Замолкает, явно думая о чем-то своем, на добрую минуту. Потом встряхивается, будто пытается отбросить от себя тяжелые мысли, усмехается и открывает пиво. Знает, что делает — стуком снижает разницу давления, чтобы не брызнуло. Особенно если бить по стенкам, а не по крышке. — У тебя, смотрю, богатый опыт по открытию пива. — Типа того, — Стив прикладывается к банке. — Я года два держал титул короля кеги. — Солидно. — Я был еще тем королем вечеринок. Однажды мы с Томми и Кэрол… — Так что у тебя во-вторых? - Нея бесцеремонно перебивает его. Сама глотает пиво, смотрит с укоризной. На любезности Нея размениваться не собирается — они тут не дружбу строить собрались и обмениваться милыми воспоминаниями и прошлым. Все дело явно не в каких-то Томми и Кэрол, иначе бы они не всплыли в пустой болтовне, которой Стив пытается оттянуть неизбежно тяжелые слова. — Не даешь мне собраться с мыслями, а. — Стоило собираться раньше, — Нея безразлично пожимает плечами, — Давай уже к делу. — Ты совсем как Робин. Такая же прямая. — Так зовут ту, которую ты надеешься тут встретить? — Что? Упаси боже, нет! Уж кому-кому, а Робин бы я такого не пожелал. Хоть кто-то из нашей компании должен остаться в нормальной жизни, а не вот тут. Хотя какой же бред называть нашу жизнь нормальной. Последние несколько лет мы только и делали, что пытались выбраться из паранормального дерьма.  — Стив. Как зовут человека, которого ты хочешь встретить? — Нея аккуратно касается его запястья, стараясь заземлить в теле и моменте. Не дать уйти от самого себя в какую-то незначительную сейчас хрень. Обычно это работало. Сработало и в этот раз. — Эдди. Эдди Мансон, — голос у Стива совсем тихий, подавленный. Надломленный. Полный безграничной усталости и отчаяния. Имя, которое нельзя произносить. Центр заражения, которое надо выжечь солью. — Так, хорошо, у нас есть имя, уже что-то. Позволит отвлечь тебя от Томми и Кэрол, — Нея улыбается, надеясь чуть разрядить атмосферу плохонькой шуткой, и чуть крепче сжимает его запястье. — Итак, Эдди Мансон. Кто он? — Тот еще долбоеб, если быть честным, — Стив усмехается, снова прикладывается к пиву. Говорит в сторону, пусто смотря перед собой. — Мы учились в одной школе и он дважды загремел на второй год. Все говорили, что у него нет будущего. И я так говорил, ржал с его “Hellfire Club” — то еще сборище неудачников. И самое поганое то, что все кругом оказались правы — не было у него будущего. И я тоже… оказался прав. Чтоб меня, а. Улыбается — с профиля плохо видно, но Нея точно знает, что в этой улыбке есть только горечь и ничего кроме. Не перебивает, давая Стиву время — о потерях всегда тяжело говорить. Тем более, перед чужим по сути человеком так раздеться до самых костей. Отпускает запястье — чужое прикосновение сейчас может только помешать. Сбить. Она уже направила его — пусть дальше идет сам. — В какой-то момент случилось совпадение — в его трейлере была убита девушка. С особой жестокостью, но это был не он. Но весь город объявил охоту на ведьм. Все слишком устали от бесконечных смертей. Каждый год кто-то умирал при “загадочных”, — Стив делает кавычку одной рукой — вторая все еще занята пивом, —  обстоятельствах. Все решили обвинить Эдди. Повесить на него всех собак, найти серийного убийцу, который был виновен во всем. Сделать вид, что мы живем в обычном городе, где нет никаких лабораторий и правительственных экспериментов — ты же знаешь, кто такой Демогоргон, вот, вроде таких тварей и выпустили в наш город по случайности. Это всегда были они. Не было никакого серийного убийцы. Тогда еще пошла волна, что D&D это сатанистский культ, и название “Hellfire Club” вообще не сделало ситуацию проще. Так что… Эдди стал легкой целью. Всегда проще ненавидеть кого-то, кто отличается от других. Затихает, тщательно всматриваясь в заросли бурьяна — будто они были самым загадочным и удивительным, что он видел в своей жизни, и хранили в себе ответы на все вопросы человечества, вроде смысла жизни. Собирается с мыслями — Нея не торопит, давая ему время. Уж чего-чего, а времени у них через край — конечно, она бы предпочла погреться у костра, а не слушать о чужой боли, но раз уж подписалась на это, стоит идти до конца. Шелестит листва на несуществующем ветру. — Он очень глупо умер, — тихо говорит Стив, — ни за что. Просто так. Мог уйти, но не ушел. Зациклился на мысли, что храбрый он только за игровым столом и решил дать нам больше времени на сражение с Векной. Пожертвовал собой, будто это их дурацкое D&D, и он в любой момент может сделать нового персонажа. Будто смерть это какая-то шутка. Будто мы героически победим, а затем отправимся пить пиво и праздновать. А утром проснемся с похмельем и будем жить дальше. Но мы не победили — продули с таким треском, что, мне кажется, даже тут было слышно, — усмехается тяжело и горько, все так же смотря в сторону. — Не знаю, каким чудом я и Нэнси выжили. Но точно не из-за этой бессмысленной жертвы. — Не знаю, зачем ты себя винишь, — задумчиво говорит Нея, прикладывается к пиву. Рассказ сбился и стал совсем неразборчивым, будто он рассказал только начало и конец, забыв о середине, но суть она уловила. — Его же выбор. — Да, но… Он поверил в нас, в меня, а я подвел. Не справился. Все было зря. — Может, и так. Но ты не можешь решать за других — он выбрал умереть. Его право. Я не буду говорить таких вещей, что ты не должен брать на себя ответственность за чужую жизнь, отпусти и забудь, всю прочую херню. Хочешь тащить это на себе — тащи, это тоже твое право. — Я рассказал это не ради утешений — честно говоря, они у меня вот здесь стоят, — Стив ладонью перечеркивает свое горло. — Я просто… Я дурак, наверное, но это место такое… неправильное. И ты сказала, что тут есть мертвые. Кармина эта, а я потом еще подумал, что и Дух тоже неживая, Чумная, этот урод с пирамидой вместо головы. А среди нас есть такие? Может… Стив недоговаривает, будто боится, что вопрос, облеченный в слова, станет совсем невыносимым. Раздавит его вместе со всем остальным грузом ответственности. Сломает, как верблюду ломает спину последняя соломинка. Прикладывается к пиву и переводит взгляд на Нею — безгранично уставший и тяжелый. Отчаянный. Теперь уже очередь Неи отвести глаза — и правда, бурьян выглядит удивительно занимательным в обманчивом лунном свету. — Мне надо подумать, — говорит негромко, отпивая пиво, ставшее удивительно безвкусным. — Подумай. Мы же никуда не торопимся, да? — Ага, типа того. И раз не торопимся, Стив, будь лапушкой, попроси у Джеффа сигарет? А я пока подумаю. На самом деле, ей не нужны сигареты — сама может создать в любой момент, нечего стрелять у тех, кто их бережет на последний день. Хочется просто побыть одной. Подумать. Взвесить. Оценить каждое слово, чтобы не сказать лишнего — кто Стив вообще такой, чтобы делиться с ним настолько личным? Не друг, так, знакомый, с которым разойдешься в тумане и через полгода забудешь, что он вообще существовал. Стив кивает, отходит — вместе с ним уходит и тяжелое, почти осязаемое давление. Будто вес в двадцать атмосферных тонн снова становится легким, привычным. А до этого ощущался каждый грамм, беспощадно давящий на кости, стирающий их в порошок. Нея щелкает пальцами, не задумываясь — ловит рассеянный в воздухе аурит, собирая его в единую форму. Прихватывает фильтр губами, прикрывает ладонью ненадежный, слабый огонек зажигалки, затягивается. Пусто и долго и смотрит на траву и зеленый подтек на собственном колене. Дышит попеременно то отравленным Сущностью кислородом, то горьким дымом. Слушает биение собственного сердца, смотрит на худые, все в ссадинах, руки — настоящие, живые, в ссадинах и застарелых ожогах. Думает о невнятном, сбивчивом рассказе Стива, и все не может понять — он опустил часть потому, что слишком больно, или берег чужие, ей не нужные, тайны? — Ну и зачем? — Ты так выразительно молчишь, что рядом с тобой думать не получается, — Нея встряхивается, ухмыляется: теперь уже ее очередь надевать маску, которая скоро треснет. — Сказала бы я, чтобы ты отошел, ты бы отошел? — Не знаю. Наверное? — Вот тебе и ответ, — она снова прикладывается к пиву, забирает новую сигарету у Стива, пряча ее за ухо — пригодится. — Так что? — он усаживается на примятую траву рядом, смотрит с какой-то безумной надеждой. Которая, если честно, разбивает Нее сердце — лгать, когда смотрят так, у нее не получалось никогда. И не получится, потому что даже пытаться не хочется. Это почти тоже самое, что лупить уличного котенка, которому итак от жизни досталось. — Ну, ты был честным со мной, и я побуду честной с тобой. Но если уйдет куда-то дальше, я сделаю все, что только могу, чтобы ты пожалел. Понял? — Взаимно. Я тоже тебе рассказал, знаешь, не с мыслью о том, что это дойдет до всех. Личные вещи должны оставаться личными. — Я серьезно, Стив. Мне итак хватает здесь проблем и недоверия. — Я тоже. Я умею хранить секреты. — Ну, тогда, — Нея вдыхает, будто перед прыжком в воду, — Да, есть. Я мертва. Абсолютно точно мертва, хоть так и не кажется. На меня упал потолок, когда Кротус горел — я помню, как лежала с переломанным… кажется, всем, и умирала. А потом оказалась здесь. Без переломов, без крови, но точно мертвая. Мне не нужно дышать, например, но если здесь ты отличаешься, ты чужой. Так что… я дышу. И много чего еще делаю, чтобы сильно не выделяться. Такие дела, — заканчивает, поведя плечом. Будто не сказала чего-то действительно важного, не доверила страшной тайны — так, пустяк. Ей хочется, чтобы это было пустяком. Не стоящей упоминания мелочью — мертва и мертва, что такого? Она слишком устала от отчуждения и недоверчивых взглядов, слухов и пересудов. Люди сменяются один за одним, уходя в пустоту, а она все еще здесь. Навсегда, застряла в чертовом Лимбе. А слухи тянутся за Неей сквозь года — и вот уже новые люди, едва попавшие в туман, смотрят на нее с опаской и страхом. Избегают, даже не понимая, почему. Просто кто-то сказал им — не доверяйте. Не верьте. Она опасна. Опасности в Нее ровно столько же, сколько пива в ее банке. Так, по стенкам капли размазаны - подумаешь, предпочла чужому спасению поговорить с убийцей. Будто они здесь ни разу не умирали. — Спасибо, — негромко говорит Стив, несмело и чисто улыбается. По-настоящему улыбается, без тени плейбойской фальши — улыбка у него открытая и добрая какая-то. Нею от нее тошнит. — Если распиздишь — пожалеешь, — повторяет пустую угрозу, сминает банку, отбрасывая ее куда-то в сторону разросшегося бурьяна. — Не распизжу, — обещает легко. — Знаешь, у нас была компания детишек — я почему-то возился с ними, они… ну, интересные. Любопытные, всюду надо сунуть нос, а я вечно ловил их за шкиряк и тряс, как напрудивших котят. Разве что только носом не тыкал со словами “кто это сделал?”. — Сам такой же. Нос суешь, куда не следует. — Может, потому с ними и возился, — Стив будто и не замечает резкого, вызывающего тона Неи. — у меня в детстве не было кого-то, кто бы мне вовремя объяснил мои ошибки. Я к чему это: у детишек было свое правило, и они над ним тряслись, как дракон над золотом. Друзья никогда не лгут. — Мы не друзья, — снова повторяет Нея. — Но мы сказали друг другу правду. Может, теперь мы чуть ближе к друзьям. Нея устало смотрит на него — нет, здесь Стив не протянет и полгода. Слишком светлый, слишком наивный, слишком добрый. Идеалист. Сущность таких жрет первыми. Но фраза — действительно стоящая. Цепляет чем-то, и Нея даже не поймет — чем. Какая-то она просто правильная. — Я к костру, — говорит утомленно, и уходит, не дожидаясь Стива. Ветер кидает песок в лицо — Нея кашляет, инстинктивно прикрывает глаза рукой. Щурится. В вороньем гнездовье все так же, как и всегда: затонувшие в песке могилы, сухие искореженные деревья, величественный мавзолей, окруженный роем птиц. Именно роем — назвать это количество ворон стаей язык не поворачивается. Нея не удивилась бы, будь у них коллективный разум. Она игнорирует махнувшего в сторону генератора Дэвида, идет напрямик в мавзолей — Кармина точно там. Уж слишком громко кричала ее очередная жертва, чтобы ошибиться дорогой. Это оказывается Джонатан — еще живой, распотрошенный, окруженный десятком ворон. Периодически они подбегают к нему, только чтобы вырвать острыми клювами еще кусок мяса и отпрыгнуть назад, чтобы не мешать Кармине. Она слишком увлечена рисованием. В этот раз она использует не тушь, а кровь. Рисует на присыпанном песком полу ладонями, как ребенок, горбится и цепко изучает взглядом каждый мазок. Слышно только оглушающе громкое биение ее сердца и хрипы Джонатана — вороны замолкают, смотрят все, как одна, стоит Нее переступить за порог. Кармина медленно оборачивается. Ее губы и подбородок испачканы кровью. Склоняет голову набок, смотрит внимательно и оценивающе. Но нападать не торопится. Глаза у нее черные, как сама пустота, пожирающая все на своем пути. Истекающие тьмой и ненавистью ко всему белому свету. — Привет, — негромко говорит Нея и садится рядом с ней, привычно скрещивая ноги. Джинсы на заднице неприятно мокнут и липнут, но ей все равно — ну вляпалась в кровь и вляпалась, что с того? С Джонатана уже натекло столько, что ему не выжить ни при каком раскладе. Чудо вообще, что он до сих пор жив. Дышит, борется за что-то, смотрит с мольбой. Нея отворачивается от него, с опаской смотрит на собирающихся кружком ворон — с пика мавзолея летят все новые и новые, громко хлопая крыльями. Смотрят все так же недобро и хищно, перещелкивались клювами. Кармина резко теряет к ней интерес, снова обращает взгляд на пол, ведет по нему окровавленными руками. Шипит сквозь зубы, резким движением вбивая ладонь в скаляющуюся ребрами грудь Джонатана, загребает еще крови. Ведет чуть поодаль от основного рисунка, вырисовывая крупный знак вопроса, снова переводит взгляд на Нею. Издает хриплое, утробное каркание. Джонатан, кажется, сдох от этого удара — больше не хрипит. — Я не из Чили. Я очень плохо знаю вашу историю, — Нея задумчиво ведет пальцами по бритому виску, треплет волосы, собираясь с мыслями. — Но я точно знаю, что у вас случился переворот и Пиночет сейчас мертв. И люди больше не прозябают в бедности — по правде говоря, Чили сейчас довольно богатая страна. Хорошая медицина, свободная журналистика, социальное страхование, демократия, все дела. Тебя не забыли — я видела, как восстановили ту твою последнюю работу по архивным фото. Она все еще там. И, кажется, будет всегда. Люди тебя помнят. Помнят все, что ты сделала. Даже я тебя знаю, хотя я вообще из Швеции. Настолько твои работы были важны. При твоей жизни не было интернета, но это… знаешь, глобальная сеть информации, которая доступна каждому. И кто угодно из любого уголка мира может узнать о том, что ты сделала. Узнать тебя. Ты голос революции, которая закончилась так, как было нужно. Кармина снова издает хриплый, надсадный горловой звук, уже не похожий на карканье. Скорее, такой, который мог бы издать немой человек. Даже становится стыдно за собственные недоговорки — Нея говорит правду, но выворачивает ее так, чтобы Кармина не поняла, как все было на самом деле. Незачем ей знать, что страна боролась с военной властью, как с раковой опухолью в последних стадиях. Когда уже не получится просто вырезать, а надо долго выковыривать каждый метастаз, принимать отравленную химию, убивающую все на своем пути в безумной надежде наконец освободиться. Уж лучше пусть Кармина думает, что его просто убили, как Цезаря, ворвались и расправились в одно мгновение, повесили труп на главной площади, и люди ликовали, когда власть рухнула всего в мгновение. Кармина снова ведет ладонью по каменному полу, рисует замкнутый, идеальный круг. Смотрит на него долго, прежде чем яростно залить его кровью и тушью — удар за ударом, такие сильные, что камень трескается, высекает искру от ее когтей. Плечи вздрагивают, так, будто она совсем на грани от того, чтобы разрыдаться. Вскидывает голову, клекочет, дыша глубоко и сильно. Вороны недовольно каркают на нее в ответ и разлетаются, уходя обратно в гнездовье.  Надломанным жестом указывает в сторону — рука у нее движется совсем безвольно, так, будто потянули за нить марионетку. Чернильные пальцы висят безжизненно и мертво. Нея коротко касается ее плеча и уходит. Но не в сторону ворот, на которые она указала, идет по лестнице вверх, отмахиваясь от роящихся у гнездовья ворон — они слушаются указа Кармины, не нападают. Сверху видно то, что она рисовала. Сперва Нее кажется, что это очередная ворона, но линии непривычны. Не такие, какие Кармина изображает обычно. Это летучая мышь — мохнатое тело, перепончатые крылья, маленькие ушки. Нея заваливается за обеденный стол, задумчиво постукивает карандашом по корешку книги — блокнота у нее нет, потому рисовать приходится, где попало. В этот раз попало на бестиарий первой редакции: не то чтобы Нея когда-то была увлечена D&D, так, играла пару раз, так что такой реликт ей не особо жалко. Тем более, она рисует на первых, титульных страницах, где почти нет слов, зато есть чей-то автограф. Она повторяет увиденную летучую мышь, долго смотрит, пару раз отходит за кофе — здесь кто-то был совсем недавно, и нихрена за собой не прибрал. Но так даже лучше — самой копаться во многочисленных ящиках чужого дома в поисках кофе как-то не вдохновляет. Долго думает, но ничего сложнее Бэтмена, Дракулы и эхолокации не вспоминается. Даже шарится в книгах в чьей-то детской, но ничего интереснее энциклопедии не находит. Там уже все, что она итак знала. — Маршмеллоу, — скрипуче сообщает местная белая ворона, садится на изножье детской кровати. Смешно перебирает лапками, подбираясь ближе.  Совсем не боится. — Отстань. Брысь, — Нея отмахивается от нее, но ворона ловко перелетает на стол, где Нея разложила с десяток книг в безуспешных поисках. — Маршмеллоу! — уже более требовательно. Больно щиплет за ребро ладони, предусмотрительно перепрыгивает на комод. Каркает торжествующе. — Нет у меня ничего, катись отсюда, пока я из тебя подношение не сделала. — Жадная. Мешать, пока не маршмеллоу. Она абсолютно точно над ней издевается. — Поймаю и запру в туалете, там ты мне не помешаешь. Уйди. — Вентиляция. Мешать, пока не маршмеллоу. Дай. — Запихну в унитаз и придавлю крышку чем-то тяжелым. И не будет тебе никакой вентиляции. — Жадная. Маршмеллоу.  — Еще бы мне какая-то ворона не указывала! — Нея кидает в нее энциклопедией, от которого ворона ловко уворачивается, перелетает на вершину шкафа — туда так легко не попадешь. — Сама ворона, — гордо сообщает она. — Дай. В ворону летит еще несколько книг, но от третьей она не успевает увернуться — падает, оглушенная, возится по полу ошалевше и возмущенно голосит. Нея споро накрывает ее покрывалом с дурацкими самолетами, сгребает мешком. Закидывает на плечо — даже сквозь ткань когти больно проходятся по плечу. — Я же сказала — запру, — закидывает покрывало в ванную, закрывает дверь. Для надежности еще и припирает стулом — вдруг это тварь достаточно умна, чтобы воспользоваться дверной ручкой? Выдыхает наконец, сбрасывая накопившееся раздражение — вся эта перебранка здорово отвлекла от дела. На кухне находит чью-то полуразобранную аптечку, дезинфицирует и заклеивает порванное плечо пластырем. Снова садится за стол, смотря на летучую мышь, думает. Перебирает в голове все, что знает о Кармине, каждую ее работу, но ничего. Она никогда не рисовала летучих мышей. Или Бэтмена. Или звуковые волны — вернее, они были, но исходили всегда от ворон. В голову не идет больше никаких ассоциаций, кроме вампиров. Но и вампиров она тоже не изображала. Мысли снова ходят по кругу. Не помогает даже третья чашка кофе. Задумавшись, Нея добавляет вопрос и черный круг — конечно, это все не часть изначальной картины, но вдруг? Понятнее не становится. Она тяжело роняет голову на бестиарий, издает заебанный стон. Зачем она вообще этим занимается и просто не может оставить ситуацию в покое, а ведет себя как Шерлок Холмс? У нее нихрена нету дедукции и должного груза знаний, чтобы понять. Только внутреннее ощущение загадки и тайны, которая вообще не для нее предназначена. Замирает, отстраняясь, снова смотрит на летучую мышь — может, это было для кого-то из ее художественного братства? Тогда все точно пропало — о тех людях Нея не знает ничего, кроме имен и фамилий. Все они как-то… не впечатлили в свое время. Были слишком просты и очевидны в своих метафорах и аллегориях, и ни одна картина ее не зацепила и не отпечаталась в памяти. От мыслей ее отвлекает скрежет железа под потолком. — Да будь я проклята, — Нея шипит сквозь зубы, швыряет чашкой в вентиляцию. Прогнившая жесть не выдерживает удара и проваливается. Дыра щерится острыми металлическими зубьями, и, конечно же, именно в нее пролезает воронья башка — взгляд такой торжествующий и довольный, что руки чешутся прибить эту белую тварь, и будь что будет. — Маршмеллоу! — гаркает она и вылезает из дыры, распахивает широкие крылья, планируя на стол. — Если ты не заткнешься, я прибью тебя, — устало обещает Нея, откидывается на спинку стула, пусто смотря в потолок. — Нет у меня никакого маршмеллоу. Ворона издает тихий клекот, слышно, как ее когти постукивают по дереву — вредная же неуемная тварь, а. Но хотя бы заткнулась — видимо, испугалась угрозы. Уже хорошо. Мерцает новогодняя гирлянда под потолком — таинственным и манящим светом. Свет идет по ней, как ток крови по венам. Красиво — во владениях Сущности мало чего-то по-настоящему красивого, но это место какое-то живое. Обжитое. Легко можно представить, как за этим столом собиралась семья, как после смотрели старенький телик в зале.  Это место почти реально. Чей-то настоящий дом, исполненный уюта. — Лишнее, — вдруг говорит ворона. Раздается треск бумаги — Нея подскакивает, пихает обнаглевшую тварь в бок. Замирает. Когтями ворона вырвала знак вопроса и круг, стерла так же, как стирала Кармина. — Murciélago, —ворона запрыгивает на край книги, склоняется над рисунком. В ее голубых глазах отражается рисунок — маленькая перевернутая копия. Расползается в капле слез. — Ты узнаешь? — Murciélago, — повторяет ворона, кивает.  Как-то бережно и трепетно проводит лапкой по бумаге, поглаживая линии. Все встает на свои места — Нея задумчиво смотрит на ворону, явно забывшей о своем шантаже и маршмеллоу, совершенно по-человечески очарованной рисунком. Но почему здесь, а не в гнездовье? И почему она белая, а не такая, как все остальные? Нет никаких шипов, клыков и уродливых наростов на перьях, как у других питомцев Кармины. Нет никакой зловещей ауры — эта ворона вполне себе похожа на одомашненную, на редкость избалованную хозяевами.  — Показывай, где твое маршмеллоу. Ты их точно заслуживаешь. Самым сложным было убедить Кармину последовать за ней — провести в скрытые реалмы не такая уж и проблема, но как проведешь того, кто не хочет уходить с насиженного места? Тем более, в ее случае это буквально — она спит в гнезде на вершине мавзолея. Нея справляется раза с десятого, стоически вынося все вспышки агрессии — умирать страшно только в первую сотню раз. Приходит снова и снова, рисует ей, рассказывает обо всем на свете. Только про белую ворону не говорит — почему-то это кажется очень неправильным. Будто нарушит что-то. Сломает. Хотя это было бы самым простым путем. С десятой попытки Кармина неохотно ворчит, протягивает ей руки — они холодные, липкие и мертвые на ощупь, будто Нея влезла в смолу.  Хрипит, когда проходит через невидимую грань, оборачивает в последний раз на гнездовье: весь рой ворон столпился у разрыва, смотрел долго и пристально, пока не исчез за красной вспышкой. Нея отпускает чужие руки — тушь с них все так же липко и густо капает с ладоней. — Мы ненадолго, — обещает ей Нея. — И потом ты обязательно вернешься к ним назад. Кармина склоняет голову набок, издает тихий клекот — в нем вполне явственно ощущается раздражение и непонимание.  — Этот мир такой же сюрреалистичный, как твои картины, — Нея говорит, проводя ее по неведомым дорогам и искаженным реальностям, одна за одной. — И я уверена что то, что я тебе покажу, будет очень важно для тебя. Не знаю почему, я просто увидела и поняла, что тебя надо привести туда. Знаешь, как вдохновение, когда ты точно понимаешь, что ты должен сделать любой ценой. Вывернуться наизнанку, но дорисовать. И плевать, сколько времени на это уйдет. Ты же понимаешь это чувство, да? Кармина коротко кивает, перешагивая через очередной разрыв. Их почти сотня — в некоторые реальности Кармину не пускает, и нельзя просто вывести к костру и бросить подношение. Приходится идти окольными путями. С изнанки владения Сущности похожи на лужайку перед кампусом: где-то протоптаны широкие тропы, где трава едва примята, а где-то вообще нетронута. Только чутье, наработанное десятилетиями, позволяет Нее вести ее в этой темноте, по незатронутым другими реальностям, наугад находить нужное и не заблудиться. Внутренний компас у нее довольно точен. — Есть! — радостно кричит она, оказываясь наконец на крыше кинотеатра. — Мы почти пришли! Тут же отшатывается в сторону — над головой довольно близко свистит топор. Кажется, охота в этом реалме в самом разгаре. — Идем, идем быстрее, — говорит уже тише, и пригнувшись, добирается до последнего разрыва. Прыгает в него безо всяких раздумий. — … так не должно быть, это неправильно, и… Кто здесь?! — резкий женский голос ножом врезается в уши. От его громкости почти больно. — Спокойно, это я, — Нея кричит во весь голос, уже не боясь получить топором в голову. — Отходим, отходим! Перекатывается с дивана на пол, освобождая место для Кармины — она падает вслед, чуть не придавив Нею. — Ради всего святого, это не дом, а проходной двор! Можно нам хоть немного приватности, и… Ох, дерьмо. Нея промаргивается наконец, приходя в себя после короткого падения — в дверях стоит ошалевшие Джонатан и Нэнси, панически схватившие друг друга за руки. В глазах у обоих страх, и Джонатан оттесняет Нэнси за спину, прикрывая собой. — Ты кого сюда привела?! — Сюрприз, — Нея наконец сгребается с пола, отряхивается от побелки. — Я все объясню, но потом. — Нет, сейчас! Какого черта ты привела в мой дом ее?! Она меня распотрошила, как рыбу! — у Джонатана лицо искажено яростью и ужасом, он не раздумывая выходит вперед, защищая Нэнси. Хотя руки у него ходят ходуном, как у алкоголика. Нэнси выглядывает из-за его плеча, но смотрит уже без страха, с какой-то отчаянной решимостью сражаться до конца. Зрачки у нее расширяются, как от выброса адреналина, когда на полной скорости катишься на байке. — Смотрите! — она говорит громким шепотом. Джонатан тоже затихает, замирает. Смотрит за плечо Неи — она тоже оборачивается. Губы сами тянутся в широкой улыбке: у Кармины сейчас такое одухотворенное и нежное лицо. Она протягивает руки к гнезду в люстре, касается неверяще вороны, доверчиво прыгнувшей к ней в ладони. Прижимает к груди, поглаживая аккуратно по маленькой голове. Птица доверчиво льнет к ней, воркует ласково, прихватывает клювом пальцы. По белым перьям текут прозрачные слезы, а по мертвенному лицу — черные, как сама тьма. — Нам надо идти, — негромко говорит Нея, боясь спугнуть момент, оборачивается обратно, — Не будем им мешать. — Это мой дом, какого черта тут происходит? — Джонатан тоже сбавляет тон, не мешая им. — Я с первого раза поняла, что это твой дом, а теперь выметаемся отсюда. Быстрее. — Она права. Пойдем. Скорее, пока она не вспомнила что должна охотиться на нас, — Нэнси хватает его за запястье, тянет ко входной двери. Оглядывается испуганно, пока Джонатан возится с ключами. Нея выходит последней — и перед тем, как она закрывает дверь, Кармина смотрит на нее. Одними обескровленными губами произносит “спасибо”. — Блять, Джонатан. Ты чем открыл дверь? — Ключами. — Те, которые с желтым брелком? — Ты про мамины? Нет, я открыл своими. — Мой дом, мой дом, а пользоваться дверями до сих пор не умеешь, — Нея пихает его в плечо, оглядывается. Раздраженно трет ладонями голову, взлохватив волосы — сейчас бы сигарету, хоть чуть расслабиться и привести мысли в порядок. Ситуация хуже некуда. Конечно, из всех реальностей они оказались в самой поганой — в Лас-Вегасе. Тупике. Аппендиксе в теле Сущности. В прошлый раз Нея застряла тут на добрый месяц: хорошо, что не нуждалась в воде и еде, сдохнуть тут было бы довольно тупо. Здесь не было привычных прорех и разрывов, через которые можно было выйти в другие реальности. Она изучила здесь все, каждый сантиметр дороги, каждый светофор, разобрала их, ища что-то внутри, но все бестолку. Это был абсолютный тупик, из которого не было выхода — в прошлый раз ее вытащила Сейбл, так же случайно забредшая сюда, начертила символ на дороге, изменяя реальность. Но сейчас Сейбл или на худой конец Микаэлы или Витторио здесь нет — некому открыть проход.  — Мы здесь надолго, — Нея усаживается на асфальт. — Добро пожаловать в Лас-Вегас. — Это не Лас-Вегас, — Нэнси оглядывается, — Это просто… дорога? — Лас-Вегас это город, который никогда не спит, в котором всегда горят огни, — Нея широким жестом обводит десятки мерцающих желтым светофоров. — Поэтому и Лас-Вегас. — Это было Чикаго. В фильме “город, который никогда не спит”. — Да похер. Главное то, что мы тут застряли. Отсюда нет выхода — потому, блять, надо пользоваться ключами с желтым брелком, — Нея снизу вверх смотрит на растерянно оглядывающегося Джонатана, вздыхает. — Я исходила все возможные реальности — скрытые тоже, вроде дома Джонатана — но конкретно эта никуда не ведет. Так что, мы в ловушке, пока сюда не придет кто-то еще. Тут либо магический ритуал, либо не закрывать дверь. — Ты не видела, куда шла? Мы не знали, но ты знала, — Джонатан нервно ходит из стороны в сторону. — Я смотрела на Кармину. Моя вина, я понадеялась на то, что ты знаешь как работают двери в твоем доме. — Я запаниковал! И откуда мне знать, что есть такие места?! — Ну, теперь знаешь, — Нея пожимает плечами, пусто щелкает пальцами, надеясь привычным жестом сотворить сигарету из рассеянного в воздухе аурита. Ничего не выходит — так же, как и в прошлый раз. Здесь все по-другому. Неправильно в квадрате, так, что реальность работает почти нормально. Жаль, он скурила ту сигарету, что дал ей Стив — сейчас бы не было лишним. — И что нам теперь делать? — Нэнси обнимает себя руками, зябко ежится. — Ждать и беречь силы, так что садитесь. Тут нет скамеек, если что. Только асфальт, светофоры и пустота. Туда лучше не ходить — живым точно не выберешься. Я пробовала. — Грязно же. — Тебя пугает грязь после всего пережитого здесь? — Нея насмешливо вскидывает бровь, хлопает по асфальту рядом, — Садись уже. Тут тяжелый воздух, быстро упадешь от усталости. Ближе к земле легче. Нэнси брезгливо приподнимает юбку, подсаживается, аккуратно подобрав под себя ноги, стараясь не испачкать светлую ткань. Дергает Джонатана за штанину — он послушно садится рядом, не переставая все так же нервно оглядываться. Заламывает пальцы так же, как и Нея — у всех курильщиков жесты одинаковые. — Сущность развлекается не только жертвоприношениями, — начинает Нея издалека, привычно скрещивает ноги, локтями упираясь в колени. — У нее есть очень много неочевидных… назовем это играми. Загадки, ребусы, шарады — если их разрешить, то становишься на шаг ближе отсюда. Я могу решить далеко не все, к сожалению: например, я все еще никак не пойму, что у нее за прикол с золотыми ящиками или плюшевыми медведями. Но есть и попроще — я привела Кармину из-за той белой вороны. Я не знаю, почему эта ворона белая, почему именно в доме Джонатана. Просто поняла, что это для нее. Что надо привести. Я не хотела вам мешать, но так уж получилось, — разводит руками. — Может, если мы разгадаем, что Сущность хочет, то она нас отсюда выпустит. Идеи? — То есть, это место загадка? — Нэнси задумчиво оглядывается назад — туда, где пару минут назад исчезла дверь. — Да. Почему эта ворона была именно в его доме? — Нея переводит взгляд на Джонатана. — Может, кто-то в вашей семье был художником? Есть корни в Чили? Любая, даже самая безумная теория, вперед. — Уилл, мой брат, рисовал. Действительно хорошо и талантливо, но ничего похожего на… хотя… — Джонатан запинается, смотрит на Нэнси — та только кивает, давая ему зеленый свет, - в Хоукинсе было… черт, я не смогу это описать, Нэнс, давай ты. — Однажды его брат пропал. Его утащил Демогоргон на другую сторону реальности. Пропала еще целая куча людей, в том числе и… моя подруга. Барб, — Нэнси сглатывает, и ее лицо искажается болью. — Там был целый правительственный заговор, чтобы открыть портал на другую сторону. А получилось, что они открыли ящик Пандоры, и оттуда вылезло очень, очень много монстров. Демогоргон был не самым страшным из них. — Когда мы вытащили Уилла, он… он был заражен, — подхватывает Джонатан. — Там было существо — дети назвали его Свежевателем разума, и были очень правы. Роевое сознание, и Уилл после этого рисовал то, что он видел с другой стороны. То, что видел Свежеватель. Это похоже на Сущность, но… мы с Нэнс не были заражены, мы не можем сказать насколько это похоже. Просто… страшно. И напоминает то, что происходит здесь. Есть огромная тварь, которая всем заправляет, и ее слуги. Тот же шаблон. Нея кивает, задумчиво пытаясь составить в голове новые кусочки паззла: пока они разномастные, и совсем не подходят друг другу. Должно быть что-то еще, кроме ребенка-экстрасенса — какое же кинговское клише, а.  — Кармина тоже рисовала проявления Сущности. Всегда. Я не раз видела какие-то намеки пауков, крюки и туман. Ну и вороны, много ворон. Но это не то, что нам нужно. Многие люди здесь заранее знали, что попадут сюда. Чувствовали и проявляли в творчестве влияние Сущности, как та же Кейт или Микаэла. Это ложная зацепка, надо еще. Как насчет родственников в Чили? — Нет, не было. — Ну а ты? Не хочешь ничего добавить? — Нэнси склоняет голову, смотрит пристально на Нею. — Спрашивай. Черт, у вас нет сигарет? Не могу собраться с мыслями. — Нет. — Я не курю. — Херово. Правильно, но херово, — Нея снова ведет пальцами по вискам, пытаясь собраться. — Расскажи, что знаешь о Кармине. — Кармина Мора, художница-сюрреалистка, пропала, когда ей было сорок четыре года. До этого много рисовала политических картин, была подвержена преследованиям и репрессиям — Чили в то время было страшным местом. Диктатура, цензура, злые коммунисты, все, как положено. Она родилась в маленькой деревне, всегда рисовала, но потом у нее умер брат и… — Стоп, — Нэнси поднимает ладонь, — Умер брат? — Да. Утонул, когда она отошла на пару минут. Нэнси как-то многозначительно бросает взгляд на съежившегося, потерянного Джонатана. — Не пропал? Ты уверена? — Она не раз рисовала похороны, и на форумах писали, что у него есть могила, на которую она часто ходила. Я не знаю, может, и пропал, я не спрашивала. — Вот почему ворона была белой! — лицо Нэнси будто озаряется светом, и она улыбается. — Белая птичка! Ударяет ладонью по колену Джонатана — он вздрагивает, явно тоже не понимая, что она имеет в виду. — А можно объяснить для тупых? — Нея выжидающе смотрит на нее. — Вы же смотрели Питер Пэна? — Да, — осторожно отзывается Джонатан. Нея просто кивает. — Это вторая версия истории. Первая называлась “Белая птичка”. И там Питер Пэн очень жуткий. Это была викторианская книга, со всеми жестокостями той эпохи — все же читали сказки Братьев Гримм или Шарля Перро? “Белая птичка” из той же эпохи, но более… деликатная. Но я очень хорошо помню строчки о том, что Питер стоял на подоконнике и любовался кронами деревьев, и совсем забыл, что он не птичка и вдруг полетел над крышами домов. Понимаете? Он разбился. — Так. И причем тут белая птица? — Нея руками упирается в асфальт, придвигаясь ближе. Жадно ловит каждое слово. — Птичка, а не птица. В общем, рассказчик говорил о том, что изначально дети появляются в облике птиц, и только после рождения становятся людьми. Вот только они все еще чувствуют себя птичками, потому пытаются улететь от родителей. И Питер Пэн летит вместе с ними, после того, как они становятся птичками, в мир, которого никогда не было и нет. Неверленд. — Где все зациклено, — Нея быстро кивает, торопливо говорит, чтобы не упустить мысль. — За потерянными мальчиками охотятся индейцы, за индейцами хищные звери, за зверями пираты, а на пиратов уже охотятся потерянные дети во главе с Питер Пэном. И по кругу, как и здесь. — В точку, — Нэнси улыбается, экспрессивно взмахивает руками. — И Питэр Пэн похищает детей, которые были на смертном одре — в книге это описано, как выпавшие из колясок и забытые на целую неделю. За такое время ребенок точно умрет. — Это ее брат, — Нея проговаривает очевидный вывод, оглядывается. — Я нашла Матиаса Мору. Все так же насмешливо мерцают светофоры, лениво перетекает пустота. Ничего. Пусто колет раздражение — Нея нервно разминает пальцы, хрустя суставами. Мало, паззл все еще не сошелся. Они что-то упускают. — Должно что-то еще. — Мой дом, — тихо говорит Джонатан, — Это место, где пропал ребенок, и попал в мир, которого нет и не должно быть. Именно поэтому эта белая птичка была там. Кармина искала его так же, как и я искал Уилла. — Только вот твой брат не умер. — Он был очень близок к этому. — Но не умер. — И слава богу, что не умер! — Тише-тише, не кричи на меня. Я всего лишь пытаюсь понять, что мы упускаем. Есть что-то еще, но я никак не пойму, что. Нэнси успокаивающе касается его плеча, улыбается тепло — Джонатан чуть расслабляется, шумно выдыхает. Трет ладонью глаза. Нея усмехается — Стива Нэнси так и не смогла коснуться, несмотря на все желание поддержать. Удержать на краю пропасти и не дать упасть. Сейчас это совсем не важно, но может пригодится в будущем. Стоит учитывать чужие связи, если хочешь здесь выжить. — Больная тема. Мы его хоронили — эти правительственные мрази подбросили нам куклу, чтобы мы бросили поиски. Я тогда чуть не сошел с ума. — Мне жаль. Извини. На самом деле, не жаль. Нее все равно, что там у него в прошлом, и беречь чужие травмы она не собирается. Провести еще месяц, а то и несколько, в Лас-Вегасе точно не стоит душевного покоя Джонатана. И извиняется она для галочки — просто потому, что положено. — Проехали, — Джонатан кулаком проводит по влажным глазам, подбирается, возвращаясь к мозговому штурму. — Я думаю о том, как она меня убила. Не по правилам испытаний, а просто… убила. Что она тогда рисовала? — Летучую мышь. Я повторила ее рисунок, и Матиас узнал его. Это был рисунок из их прошлого. Так я и поняла, что ее надо привести именно туда. — И все? — Да.  — Что-то не сходится, — Нэнси задумчиво прикусывает нижнюю губу, смотрит снова в сторону исчезнувшей двери. — Почему? Она выбрала того, кто связан с той реальностью, нарисовала то, что ей было важно, тот рисунок узнала ворона, которая жила там, все. Что именно тут не сходится? — Все остальные части этой головоломки были многоуровневые. Тебе требовались знания на каждом шаге: знать прошлое Кармины, знать, где обитает белая птичка, и что она может узнать рисунок, а теперь мы оказались в этом тупике, который тоже явно с двойным дном. И летучую мышь мы сейчас тоже рассматриваем только на одном уровне. — Твоя фамилия случайно не Дрю? — Нея криво усмехается. Задумывается — в словах же есть смысл. Попадание в нужную реальность, правда, было всего лишь случайностью. Совпадением. Нея просто искала достаточно тихое место, чтобы подумать — и тихий деревянный домик в пригороде показался отличным решением. Пусть про него знают многие, но там есть чайник, чашки и с десяток пачек “Marlboro” в буфете. Чем не подходящее место? Вот только все совпадения тут всегда не случайны. Сущность что-то хочет от нее. От них. Ей нужно было, чтобы они втроем оказались в этой точке здесь и сейчас. Отгадали чертов ребус. Хотя, может, они все же просто застряли здесь и не стоит искать в этом потаенного дна? Джонатан всего лишь перепутал ключи, но почему тогда в таком случае его ключи ведут именно сюда? — Не смешно, — резко отрезает Нэнси — кажется, Нея задевает очередное больное место. Да сколько их у них? Куда не ткни, всюду больно. Ебаные неженки. — Да-да, буллинг в школе, я поняла. Никакой Нэнси Дрю, только мисс Марпл, — Нея усмехается, шутливо отдает честь. — Ну, я долго думала, что значит эта летучая мышь. Перебирала Бэтмена, Дракулу и хэллоуинские традиции. Ничего общего с творчеством Кармины. Это действительно был детский рисунок для брата, который она решила повторить, потому что скучает. А уже Сущность подсунула ей Джонатана, чтобы… наверное, чтобы подсказать мне, куда идти? — Этого недостаточно, — Нэнси мотает головой, нервно постукивает пальцами по асфальту. — Это только один уровень. Есть еще. — Я не знаю. Ты у нас детектив, ты и думай. — Летучая мышь, летучая мышь… У Векны были летучие мыши, но… — Когда? Я такого не помню. — Не тот Векна, который здесь. У нас был свой — существо с другой стороны реальности. Один из экспериментов правительства, который зашел слишком далеко. Даже смешно, насколько это эта глупая фэнтези-игра точно отражала все происходившее в Хоукинсе. — А еще смешнее то, что справочник-то реально рабочий, — Нея вздыхает, еще раз хлопает себя по карманам, чертыхается — сигарет не прибавилось. — Ну, Векна оказался вполне настоящим. И история совпала — я раз находила его глаз. — Фу. — Я тоже подумала что фу, но это сработало. Реально рабочий артефакт, знаешь ли, Гайгакс может собой гордиться. — Нам не до Гайгакса и глаза Векны сейчас. Вопрос стоит о летучих мышах. — Да, извини, — Нея звонко хлопает себя по коленям, наклоняется вперед, слушает. — Итак, что там с вашим Векной? Усмехается, косясь на Джонатана. Он явно растерян и не знает, куда себя пристроить. Кажется, вся эта история коснулась его лишь вскользь, в то время, как Нэнси была в самом эпицентре событий.  Нея узнает ее взгляд — лихорадочный, вдохновленный. Именно так и выглядит поиск истины. Такой же взгляд у был у Кармины на старых записях. У Кейси, когда она раскрывала заговор тех корпоративных уебанов об отравленной воде и соединяла красными нитями фото и газетные вырезки. У Макса, когда он возился с механизмом бензопилы, кропотливо и с любовью перебирая каждый винтик. У нее самой, когда она раньше смотрела в зеркало — пока еще отражалась в нем. — Он был частью коллективного разума. Когда мы пошли убивать его, мы опасались роя летучих мышей. Хотя мышами этих тварей можно назвать с большой натяжкой. Огромные, больше кошки размером, и очень опасные. Одна захлестывала шею хвостом, а остальные начинали есть жертву заживо. Стива очень сильно пожрали, но мы успели вовремя, чтобы его спасти. Но были слишком далеко и слишком заняты Векной, чтобы спасти Эдди. С ее последним словом все светофоры резко гаснут, будто кто-то обрезал кабель напряжения, и наступает тьма, густая и мертвая, как в пустоте. Нея подрывается, слышит, как это делают и они. Сердце долбится о грудную клетку, разрываясь от выброса адреналина — темнота здесь никогда не была хорошим знаком. Кто-то из них двоих находит ее плечо на ощупь, цепляется мертвой хваткой — первая мысль ударить и рвануть, и только то, что рука теплая и живая, удерживает ее от инстинктивного “бей и беги”. — Все живы? — Джонатан говорит шепотом, но даже так слышно, как голос у него дрожит от напряжения. И это его рука — он все таки представляет себя рыцарем на белом коне, пытается оттолкнуть себе за спину. Закрыть. Не то чтобы Нея была против того, чтобы умирать не самой первой, но прятаться за кем-то еще она не собирается. Тем более за Джонатаном, которому смелости хватает только на то, чтобы умирать за кого-то. — Живы, все в порядке. Отпусти меня. — Что произошло? — голос у Нэнси дрожит от плохо скрываемой паники. — Не знаю, но у нас точно прогресс, — Нея ведет плечом, выскальзывая из хватки, делает пару шагов вперед, чтобы ее не захватили снова. После первого выброса адреналина тьма уже не кажется угрожающей. Скорее, спокойной, как океан в штиле, и такой же глубокой. Дремлющей и ждущей. Она наугад идет вперед, слепо выставив руки перед собой, пока не натыкается на металлический хребет светофора. Его же убили летучие мыши, да? — Эдди Мансон, — говорит Нея тихо, и щурится. Светофор мигает пару раз и загорается доброжелательным зеленым. За ним и другие, один за одним. Как… — Как на гирлянде тогда, — хрипло говорит Джонатан. Конечно, он обнимает Нэнси, прижимает ее к себе. В отчаянном порыве перед лицом смерти эти двое стремятся друг к другу так же неизбежно, как магниты. Неловко размыкают объятия, смотрят в разные стороны. — Вы двое прям как Энни и Энди, — Нея хмыкает, машет ладонью в сторону разгоряющихся светофоров. — Идем, нам еще забирать наш приз за разгаданный ребус. Идет первой, не дожидаясь их. В какой-то момент даже почти обгоняет разжигающийся свет — приходится сбавить шаг. В конце пути, где дорога обрывается, упираясь в стенающую пустоту, они находят Эдди. Он валяется в крови и без сознания, совершенно очевидно мертвый — ну, только Нее очевидно, она видела слишком много настоящих живых мертвецов. А вот Нэнси — нет. Она срывается на бег, падает на колени, уже не беспокоясь о грязи, трясет его за плечи, зовет по имени.  — Не забудь сделать массаж сердца, — Нея приваливается к светофору, смотрит с нескрываемым интересом.  Советует с сарказмом, которого эти двое не замечают, всерьез принимаясь за реанимацию. Пустое — все равно очухается, раз Сущность выблевала его сюда. По-настоящему мертвым можно быть только в пустоте, и, кажется, именно там Эдди и находился все эти пару лет. Или пару дней — с какой точки зрения смотреть. В реальном мире должно было пройти совсем мало времени. Цепко оглядывается по сторонам, надеясь заметить что-то еще, какую-то мелочь, показывающую, откуда он взялся — обычно новые заблудившиеся оказывались вблизи у костра, а это что-то новое. Но нет никаких следов разрыва или чего-то подобного. Эдди будто взялся прямо из воздуха, или пинком был выкинут из пустоты. А уж туда лучше вообще не соваться, каким бы сильным не было любопытство. Ей достаточно пары заходов туда, хватит с нее. Когда Эдди наконец прокашливается, Нея идет к ним, садится на корточки. Бесцеремонно снимает с его пояса нож, подбрасывает на руке — тяжелый, охотничий. Точно не будет лишним. — Эй, эй! — возмущается Эдди, отплевывается кровью. — Не успел я прийти в себя, а меня уже грабят! — Я кинула на обыск и мне выпало двадцать. Ничего личного, ты тут в отключке валялся. Эдди издает дурацкий смешок, снова откашливается кровью прямо на светлую юбку Нэнси. Ей, впрочем, совсем не до того, она куда больше беспокоится о его ранах. Рвет рукав рубашки, перевязывает его. Джонатан тоже не стал жалеть свою футболку. Кое-как затягивают, не переставая задавать сто вопросов в секунду о самочувствии, на которые Эдди отвечает односложно и заебано. Шутка по D&D явно привлекла куда больше его внимания, чем однотипные беспокойные вопросы. — Да успокойтесь вы. Жить будет, тут не помирают навсегда. До костра дотащим, а там все само заживет. — Ты видишь тут костер? — огрызается Нэнси, накладывая еще один тур повязок поверх остальных — юбка у нее теперь оборвана выше колена. — Дамы, дамы, и один джентльмен, спорить вы будете потом, а сейчас объясните, что вообще здесь происходит и где мы?  Столь длинное предложение не обходится без последствий — Эдди в третий раз захлебывается кровью из израненной глотки, молчит после, слушая, что ему наперебой рассказывают Нэнси и Джонатан. Иногда и Нея вставляет пару уточнений: просто для того, чтобы они не сбились в сторону своих переживаний. Хотя, по сути, переживает только Нэнси, а Джонатан лишь отражает ее тревогу, как в зеркале. Джонатан и Эдди явно не общались, хотя по идее, должны быть знакомы. Дождавшись окончания длинного и запутанного рассказа, Нея, наконец, спрашивает то, что ее действительно беспокоит: — Есть курить? — О боже, Нея, ты все об одном и об одном, как тебе вообще в голову пришло… — начинает было строго отчитывать ее Нэнси. Эдди перебивает ее смешком — за этих добрых минут двадцать ему явно стало лучше. — Кинула бы действительно двадцатку, нашла бы. — Я напиздела и кинула на убеждение, — Нея фыркает, улыбается. — Тц, хитра, — Эдди слабо хлопает рукой по карману, достает измятую пачку, — Сигарету, а не самокрутку. — А ты человек вкуса, — Нея берет самую обычную сигарету, но хмыкает многозначительно, глядя на самокрутки — конечно же, нихрена там не табак. — Точно, двадцатка! — Джонатан выглядит так, будто у него над головой зажглась невидимая лампочка, и лицо озаряется внутренним светом. — Во всех непонятных ситуациях Уилл и Майк всегда находили ответ в этом вашем D&D. Эдди, чтобы ты делал, если бы эта ситуация была в вашей игре? Эдди и сам достает из пачки самокрутку, давит смешок, глядя на явно понимающее лицо Джонатана и подмигивает, одними губами произносит что-то вроде “потом, чувак”. Успевает все это сделать, пока Нэнси не смотрит, отчего уже Нея хихикает, не скрываясь. Своих всегда признаешь издалека. Галантно поджигает и свою сигарету, и самокрутку Эдди. — Спасибо, — он затягивается и задумывается на пару мгновений. — Самое очевидное, это туманный шаг или дверь в пространстве, но я без понятия, куда нам. Еще если бы тут был мой бард, я бы попробовал скастануть рассеивание магии — может, выход там, — он указывает самокруткой в сторону тумана. — Там точно нет никакой выхода, я проверяла, а вот насчет двери… Идея и правда хорошая — Нея закусывает сигарету, и принимается ковырять ножом по асфальту, стараясь выскрести хоть что-то, похожее на дверь. Как раз тут Сейбл в прошлый раз и рисовала знак, может, это и сработает. Асфальт скрипит и противится, плюется искрами, но все же поддается.  Возится она долго — Эдди все еще задает уточняющие вопросы, а Нэнси и Джонатан развернуто отвечают на них, быстро сбиваясь на свой Хоукинс. История занимательная: Нея слушает ее вполуха, не отвлекаясь от дела. Заканчивает, наконец, проскребывая замочную скважину, задумчиво смотрит на получившееся: дверь кривая, но если откроется, пролезть туда вполне можно. Кажется, это действительно сработает — Нея ведет рукой по нацарапанным линиям, прислушивается к ощущениям: слабое течение аурита в них ощущается почти как ток собственной крови. В скважине пульсирует сильнее всего, как сердце. — Эй, Джонатан. Дай свои ключи, м? — Зачем? — В носу поковыряться, — даже сарказм получается каким-то усталым. — Открыть дверь, зачем. Он перекидывает ей ключи, бормоча под нос что-то про бред и сумасшедших, но не до его нормативного взгляда на мир сейчас — Нея с усилием вталкивает ключ в трещину, проворачивает до сухого щелчка. Дверь с грохотом открывается вниз — как и была, куском асфальта. В открывшемся проеме видно примятую десятком ботинок траву, слабые оранжевые отблески костра, поваленное бревно и чью-то пустую банку пива. Возможно, это банка Стива так и валяется с того раза. Невысоко — едва ли с метр, так что даже не разобьешься. — Охренеть, — Эдди приподнимается на локте, с живым любопытством заглядывая в дыру. — Второй раз уже такое вижу, но все равно охренеть. А, и если следовать правилам D&D, это для двоих. Нея кидает взгляд на растерянно переглядывающихся Джонатана и Нэнси, усмехается.  — В этот раз джентльмены вперед. Я Эдди не утащу, а для нас с Нэнси еще раз открою дверь, если понадобится. — Да я и сам могу дойти. — Сам сказал, это на двоих. — Твоя взяла, — Эдди фыркает, двумя пальцами стреляет себе в висок. Все же описание “тот еще долбоеб” оказывается удивительно точным. И хорошо — от унылых и правильных Нэнси и Джонатана устаешь быстрее, чем от бесконечной починки генераторов.  А сейчас даже выходит искренне улыбаться. Джонатан прыгает первым, высовывается по пояс, помогая перелезть и Эдди. Дверь после двоих не закрывается, так что Нэнси спускается следующей. Нея уходит последней, напоследок снова оглянувшись — светофоры гаснут один за одним, будто что-то их пожирает. И скорее всего — не будто, так что она рывком вываливается к костру, пока пустота не сожрала и ее.   Дверь исчезает без малейших звуковых эффектов — просто распадается на клочья тумана, лениво стелющимися по траве. С тихим звоном выпадают ключи, и Нея ловко присваивает их себе, пока Джонатан возится с тем, чтобы устроить Эдди у костра. Лишним не будет. Да и мало ли, куда еще они могут открыть дорогу — Джонатан точно не заинтересован в исследовании реальностей. Пихает их в боковой карман рюкзака, заваливается на поваленное бревно, с удовольствием протягивая ноги к горящему костру — после такого суматошного дня даже короткая передышка как глоток свежего воздуха. Долго засиживаться не собирается: надо найти Стива, а Нэнси и Джонатан явно никуда уходить не собираются. Да и незачем, им еще Эдди вводить в курс дела. Навыки выживания здесь не берутся из воздуха. Нея уже и не помнит тех людей, что ее здесь встретили, но каждое их слово было нужным и важным. И не раз спасало ее шкуру.  И пусть лучше это будут его знакомые. Так проще поверить, что все это не нелепый розыгрыш. — Нам надо найти Стива, он точно будет очень рад тебя видеть, — Нэнси тепло улыбается, тоже садится на бревно рядышком с Эдди. Не так вальяжно, как Нея, а как-то очень аккуратно, будто не хочет занимать много места. — Он все говорит о том, что ему надо было идти с тобой. От него бы не вышло отмахнуться так же, как от Дастина. — Как вам троим это в голову вообще пришло, — Джонатан качает головой. — Та сторона не место для детей. Я бы костьми лег, но не пустил бы туда никого из них. — У нас не было выбора. Либо идет Дастин, либо Векна продолжает убивать и пытаться разрушить мир. — Он не такой уж и ребенок, как ты думаешь. С меня почти ростом, уже, прикинь? — Эдди ухмыляется. — Я бы ему что угодно доверил, не только свою шкуру. Да те мыши меня погрызли только потому, что я хотел их отвести подальше от шкета, не такой уж я и распиздяй, как ты думаешь. И у нас не было другого выхода, сам бы я не справился никак. Жаль, мы в первый заход так и не зашли в полицейский участок, может, там нашелся бы огнемет. Было бы охрененно круто! Мы как-то на выступлении нашей группы пытались устроить фаер-шоу, так организаторы нас чуть ли не на сцене стойкой от микрофона отпиздили. А тут такой простор! Но не быть мне Оззи Осборном, тц. — Они все уже не дети. Давно, — Нэнси тихонько вздыхает. — Они все пережили такое, что многим взрослым даже в кошмаре не приснится. Если уж кому и доверить спасение мира, так это им. Хотя я сама была не в восторге от этой идеи, но… Нужен был пятый человек и... Она осекается и замолкает, натянуто улыбается. — Эдди, как себя чувствуешь? — Нэнси очень неловко пытается перевести тему. Так неловко, что неуютно становится всем, а не только Джонатану, явно услышавшему невысказанный упрек. — Жив буду, — Эдди прижимает ладонью окровавленную повязку, морщится, глядя на следы крови на ладони. — Черт, из меня столько вытекло, что я сам не пойму, как до сих пор не сдох. — Это все короткий отдых, — Нея тянется кошкой, встает на ноги. — Я за Стивом. Если он не занят на испытании, приведу его минут через двадцать. Никуда не уходите и гоните каждого, кто сюда припрется.  Бросает в костер один из своих браслетов — так легче будет найти дорогу назад. Плутать между десятком костров со Стивом на хвосте может занять слишком много времени; так почему бы не упростить себе задачу и не протянуть нить, по которой можно вернуться? — А это зачем? — живо интересуется Эдди. — Пусть тебе эти двое рассказывают, как работают подношения, — Нея хмыкает только, машет рукой через плечо, уходя. — Бывайте. Далеко, впрочем, не уходит — даже не успевает уйти на тропу, когда чуть носом не сталкивается со Стивом. Сердце колет нехорошее, недоброе предчувствие. Слишком близко, слишком хорошо совпало и наверняка не случайно. Здесь нет случайностей и слепого везения — Сущность даже все клевера в своих реальностях сделала четырехлистными, тонко намекая на то, что удачи здесь нет даже близко.  — Привет, — Стив улыбается. — Ты куда? Опять неподходящая компания? — Не поверишь, искала тебя, — Нея нервно оглядывается назад — отсюда фигуры у костра кажутся просто черными силуэтами на фоне огня. — Меня? А говорила, не друзья. — Не друзья. Но мы нашли Эдди. И я подумала, что… Стой, куда ты! Стив резко меняется в лице, срывается с места, продираясь сквозь колючий бурьян и не замечая ничего на своем пути. Нея опасливо идет следом, ожидая, что Сущность отторгнет ее, нашепчет на ухо своими жуткими голосами, оттолкнет, застелет путь туманами. Этого не происходит. На душе становится еще тревожнее. Уже на самом краю опушки она идет быстрее, морщится от радостного гвалта и осторожных, но крепких объятий — Эдди стиснули, совсем как плюшевую игрушку. В разговор не вслушивается, сходу заглядывает под бревно, распихивает в сторону слежавшиеся камни, раскрывая свой тайник — ничего, полно и других. Достает оттуда фонарик с почти дохлыми батарейками, щелкает им. Еще работает. Должно хватить. — Пусти, раздавишь. Чуть оклемаюсь и тягай сколько хочешь, а сейчас… Бля, Стив, аккуратнее! — Прости, я просто слишком рад тебя видеть, — лицо у Стива сияющее, как в рекламе хлопьев. — Я думал уже не увижу тебя никогда, но ты живучий черт! Мы тебя, черт возьми, похоронили, я так рад, что Дастин ошибся и ты все таки живой! Неохотно опускает Эдди, садится на бревно рядом. Джонатан отползает в сторону, явно чувствуя себя лишним на этом празднике жизни. Одиночество и оторванность окружает его, как кокон. — Не хочу вам мешать, но я тут вспомнила, что по-хорошему стоит проверить на сотрясение. Ну-ка, иди сюда. Нея склоняется над Эдди, аккуратно светит ему в глаза, делая вид, что проверяет реакцию зрачков — на самом деле, конечно, нет. Пристально ищет проявления Сущности, тьму в глазах, черную паутину в капиллярах. Ничего. Эдди выглядит также, как обычный человек, и не испытывает боли от прямого света, но тревога от этого никуда не девается. Какое-то внутреннее ощущение вопит о опасности и угрозе, и Нея слишком привыкла доверять подобным ощущениям, чтобы просто забить. Игнорировать интуицию тут никогда не заканчивается добром. На всякий случай щелкает фонариком и в сторону Стива — нет, это точно не туманная иллюзия. — Что со мной, док, нашли сотрясение или мозги у меня просто набекрень? — Эдди ухмыляется, смотрит с задором. Огня и жажды жить в нем столько, что почти переливается через край. — Пф, самодиагностика. Но правильная, — Нея подмигивает ему, привычно пряча нервозность за шутками. — Нет у тебя сотрясения, сам по себе с дурью в башке. Фонарь прячет в рюкзак — оставлять его тут совсем плохая идея. Ее вещь, не хватало еще, чтобы кто-то из них увел — тут клювом не щелкают. Джонатан так свои ключи прощелкал и даже не заметил. — О нет, это же такой плохой диагноз, — Эдди показушно хватается за сердце. — Как долго мне осталось жить, док? — Долго и несчастливо. Добро пожаловать в реальность Сущности, — Нея шутовски раскланивается. — О, кстати, о Сущности… Стив начинает долго и подробно рассказывать о правилах и испытаниях, то и дело путаясь в мелочах и деталях, и его так же радостно и многословно то и дело прерывает Нэнси. Говорят они наперебой, то и дело заглушая друг друга, споря о каких-то совсем незначительных вещах. И, будто не веря в происходящее, Стив коленом упирается в колено Эдди, не решаясь касаться нормально. Будто стесняется чего-то — или кого-то. Кого-то вполне определенного, сидящего по другое плечо от Эдди. — Эй, Джонатан, — Нея отходит от них, кивает в сторону леса, — пошли, покурим. Ожидает дурацкого вопроса из разряда “зачем” или “почему не тут”, но он с готовностью цепляется за спасательный круг — видно, насколько он не в своей тарелке. Потерян. И наверняка ощущает себя чужим, Нея зуб за это готова дать. — Трудно наверное, когда все пропустил, да? — приваливается к дереву, привычным жестом создавая пачку сигарет и протягивая ее Джонатану, — Ты прям как побитый котенок, который обязательно выживет. — Это какой? — Да так, картинка одна.  — Не видел. Но да, я действительно как побитый котенок сейчас. Они так рады, а я все упустил, — вздыхает, прикрывает огонек зажигалки Неи рукой, затягивается. — Нет чего более расслабляющего? — Не-а. Только сигареты. Но лучше чем ничего, м? — Нея и сама прикуривает, выдыхает облако дыма в беззвездное небо. — Твоя правда.  — Нужен совет? — Нет. — А придется. Знаешь, Стив сказал мне одну штуку, о которой я много думала. Сказал, что у ваших детей есть очень хорошая и емкая фраза “друзья никогда не лгут”. Что думаешь? — Хорошая и емкая фраза, — Джонатан неопределенно ведет плечом. — Не суй нос в наши отношения, Нея.  — Я тоже от этого не в восторге, но мне придется. Нэнси тебе же не только девушка, но и подруга, значит, не заслуживает лжи. — Еще одно слово на эту тему, и я уйду.  — Да погоди ты уходить, я не о ваших любовных отношениях, разбирайтесь с ним сами. Речь вообще о другом. Ты не заметил ничего странного? — Странного? — Джонатан немного расслабляется, услышав обещание не лезть в отношения, задумывается, — Ты слишком быстро привела Стива. — А еще? — Вроде нет. Эдди такой же клоун, как и в старшей школе, Нэнси всегда ведет себя так с друзьями, которых долго не видела, а Стив… ну, с ним я особо не общался никогда. И не горю желанием. — Нас пятеро у костра.  Затягивается, выдерживая паузу, давая Джонатану время осознать сказанное. До него не сразу доходит. Сперва он поднимает бровь и молчит, ожидая, что ему все разжуют. А потом — резко бледнеет, тревожно оглядывается на костер. Темные силуэты на фоне ослепляюще яркого огня оживленно переговариваются, слышен смех, кто-то, кажется, Стив, изображает дурацкую пантомиму, издалека напоминающую зомби. Они безмятежны, будто совсем забыли о том, в каком кошмаре застряли, и просто наслаждаются посиделками у костра. — Это не Эдди, да? — Хуже всего, что это как раз он, — Нея вздыхает, задумчиво тянет сигарету, чертыхается — уголек обжигает пальцы. — Только ненадолго. Я слышала о том, что некоторые люди меняют здесь стороны, но редко видела этого сама. Но он уже не один из нас, иначе бы мы не были тут впятером.  — И сколько у нас времени? — Не знаю. У Граймса на это ушли считанные дни, но у него исключительный случай. Я даже видела его на на нашей стороне когда-то давно. — Это кто? — Мор. — Знаешь кого-то еще? — Нет, только его. Остальные сразу были на темной стороне, если можно так сказать. Но я руку на отсечение даю, что Эдди тоже туда затянет. Кстати, о руках. Вот, держи, — Нея стягивает еще пару браслетов и резинок с рук, протягивает их Джонатану. На недоумевающий взгляд поясняет, — испытание не начнется без одного человека. Как догорит мое старое подношение, кинь что-то из этого. Так у вас будет больше времени на разговоры. — Ты что, собралась уходить? — Джонатан замирает на пару мгновений, потом небрежно затаптывает окурок и смотрит с плохо скрываемой неприязнью, — Да брось, не могу же я просто придти к ним и сказать, эй, народ, у меня для вас плохие новости, Эдди нас всех убьет? — А придется. Нэнси твоя подруга, а не моя. А друзья никогда не лгут, ты сам сказал, что это хорошая и емкая фраза. Снова промолчишь и подставишь ее? Дело твое, конечно, но тебе правда не помешает вытащить язык из задницы и разок побыть с ней честным. — С тобой еще хуже, чем с ними, — Джонатан говорит без злости уже, с какой-то беспросветной тоской. Забирает браслеты и резинки, пихает их в карман куртки. — Ты редкостная сука. От тихого Джонатана, предпочитающего молчание, это выглядит куда более впечатляюще, чем длинная уничижительная тирада, исполненная яда и ненависти. Одно простое и короткое “сука” звучит, как контрольный выстрел. — Я знаю. Бывай. — Это был крысиный поступок, если хочешь знать, — Эдди — Кас, как его теперь называли — скрещивает руки на груди, смотрит нехорошо, — Ты могла сказать мне сразу. — А поверил бы? — Нея утирает о майку испачканные в машинном масле руки, облокачивается на полузаведенный генератор, — Такие новости лучше слышать от кого-то знакомого, а не хрен знает откуда высравшейся девки, которую ты в первый раз видишь. — Не поверил. Но все равно ты поступила очень подло. — Да, — просто отвечает Нея. — Потому меня тут все и недолюбливают. Я всегда поступаю подло, погано и помогаю вашей стороне, если есть возможность. И тебе, кстати, тоже помогла — сидел бы в пустоте и дальше, если бы мне не приспичило влезть в очередную хрень. — И ты ждешь от меня благодарности? — Ничего я от тебя не жду. Но хочу помочь еще, если позволишь. — С чего это? — Душа у меня широкая и сострадательная. Так что? — Попробуй, — отзывается осторожно и недоверчиво, недобро смотря исподлобья. В кудрявых волосах запеклась чужая кровь. — Во-первых, если ты хочешь с кем-то поговорить, оставляй лучше напоследок, иначе Сущность может впасть в ярость, что ты нарушаешь правила испытания. Она позволяет общение только с последним. Я не буду убегать, чтобы она тебя не разорвала, так что у нас есть небольшая фора. Во-вторых, все не так уж и плохо. Ты знаешь, что такое Сущность? — Расскажешь какую-то очередную удивительную историю, вроде того, как я чудом выжил и теперь проведу свое долго и несчастливо рядом с друзьями? — Кас все еще саркастичен и зол, напряжен — наверняка не может смириться с тем, где он оказался. Кем он оказался. — Вроде того. Ваш мир в опасности из Векны и Свежевателя разума, так? А что если я скажу, что ты уже в разуме этого Свежевателя и можешь помочь своим друзьям отсюда? Я не скажу, как, просто вкидываю идею. Если верить рисункам… черт, я не помню, как его зовут, брат Джонатана?  — Уилл. — Да, Уилл. Он был частью коллективного сознания Свежевателя, и рисовал его. И эти рисунки слишком сильно похожи на Сущность, чтобы быть совпадением. И даже так он нашел способ помочь своим. Как и ты можешь найти. Себя ты отсюда уже не спасешь, а вот своих близких можешь попробовать. Зря ты Касом назвался, что ли? Рубить Векну весело, конечно, но тебе бы поднять ставки. Прежде чем Кас успевает что-то ответить, земля содрогается от громогласного, не слышимого ухом вопля — на той частоте, что уже не воспринимается человеческим слухом, но барабанные перепонки едва не лопаются от давления. Нея отшатывается, хватается за генератор, с трудом удерживаясь на ногах. Касу еще хуже: с его обостренными чувствами это наверняка ощущается очень, очень болезненно. По шее струится кровь, и он вытирает ее рваной зеленой тряпкой на запястье, когда-то бывшей рубашкой Стива, морщится, потирая ухо. На мочке зависает алая капля, как сережка. — Кажется, время для разговоров кончилось, — Нея вздыхает, выпрямляется, — Давай, испытание еще в самом разгаре. Широко разводит руки, открываясь для удара. Нэнси смотрит на нее с таким отвращением, будто увидела выбежавшего из-под начищенного кухонного гарнитура таракана, прыгнувшего ей в тарелку. Поджимает губы, отворачиваясь, крепко стискивает ладонь Джонатана. — А, это ты, — с неприязнью говорит тот, — Шла бы ты отсюда, а? Тебе здесь не рады. — Я вам тоже, — Нея разворачивается у самой кромки костра, уходит в лес обратно, — Бывайте. Костров еще много, и найдутся те, рядом с которыми сидят люди, которым все равно. — Ты им рассказал, — не спрашивает, а утверждает. Стив отрывается от нутра распоторошенного ящика — гайки, зажимы, ножовка, машинное масло, изолента. Лицо у него очень уставшее. Не такое, как раньше, будто он тащил на своем хребте весь вес этого мира, но все еще бледное. Под глазами залегают острые тени. — Нет, — мотает головой. — Не сказал. Я держу свое слово, Нея. Я даже Эдди не сказал. Так и говорит — Эдди. Не Кас. Почему-то от этого становится как-то невероятно тоскливо. Погано. Нея вздыхает, садится на поваленное, мшистое бревно рядом с ним. Пусто пинает мелкий камушек — он звонко стукает о пустую банку. — Держишься? — Ага.  Не говорит больше ничего, снова зарываясь в ящик с инструментами — все потрепанное и затертое, жалкое и гнутое. Но другого здесь не водится. Нее тоже больше сказать нечего — она смотрит в пляшущий огонь, думает о всяком. О ключах, воронах, крови в длинных волосах, позабытом смехе над этим костром. Когда все на мгновение поверили, что все теперь будет хорошо, раз они вместе. — Я не виню тебя. А они — винят.  — Это было не мое дело, а ваше. Вам с ним и разбираться. — Все равно все стало лучше. Лучше, чем было. Они поговорили наконец, веришь? Я перестал быть для Нэнс тем, кого надо спасать любой ценой, она вспомнила, что у нее есть она сама. И все стало как-то… проще. Правильнее. — Хотела бы сказать, что рада за них, но не рада. Мне никогда эти двое не нравились. Говорит честно и прямо, не подбирая слов и не пытаясь их смягчить — рубит наотмашь, не подстилая соломки недоговорками. — Ты точно как Робин. Тоже сперва говорит, потом думает, — Стив снова отрывается от ящика, улыбается. — Только она бы так не спихнула с себя ответственность. — Все еще не мое дело. Я помогла тебе с поисками — хотя я не должна была.  — Да. Я ценю это. Я так и не сказал спасибо, что влезла в эту хрень и нашла Эдди. Я был… я был очень рад. Хотя он не дышит, он ну… как живой. Говорит так же, думает так же, ведет себя тоже как раньше.  — Все такой же долбоеб, — любезно подсказывает Нея, ухмыляется. — Да, не без этого, — Стив тепло улыбается. — А что его Сущность заставляет делать, то… мы же не умираем тут по-настоящему. Все как в его D&D. Он же мастер подземелий, он придумает, как с этим справиться и перевернуть все в нашу пользу. Слова Стива какие-то по-детски наивные и простые, бесхитростные. Он ведь и вправду верит, что кошмару может прийти конец. Что они справятся, что найдут выход. Что Кас не сожрет Эдди, что в нем достаточно сил, чтобы сопротивляться зову крови и неосязаемому, густому шепоту. Нет, даже полгода слишком большой срок для него. — Хорошо, если так, — Нея пожимает плечами, не желая рушить чужую надежду.  Сущность справится с этим лучше. И врать тоже не хочет — друзья ведь никогда не лгут. — Ты ведь подружилась с ней. С Карминой. — Что-то вроде того, — Нея улыбается, подмигивает. — Я знаю, о чем ты хочешь спросить, так что можешь и не спрашивать, так скажу. Касу ничего за это не будет. Главное, оставайся последним. И, не выдержав, хохочет с явного смущения Стива. В вороньем гнездовье нелегко спрятаться — есть только одно место, где нет вездесущих и всевидящих ворон.  В подвале не так уж и плохо. Нея спускается туда в самом начале испытания, игнорируя осуждающий взгляд Кейт, заваливается на сундук, терпеливо дожидаясь, когда все кончится.  Время измеряет сигаретами: уходит четыре, прежде чем последний сокомандник умирает. Люк, как по заказу, открывается где-то рядом. Даже из подвала слышно, как заворачивается в водоворот и гудит пустота. Нея выходит к нему, присаживается на корточки, с интересом вглядываясь в темноту — похоже на широко раскрытую, жадную пасть. Кто вообще самым первым решился туда прыгнуть и рассказать всем, что это выход? Безумный человек. Нея почти уверена, что это был Виго. Только ему бы и хватило сумасшествия сделать что-то подобное. Ворона назойливо кружит над головой, громко каркает, выдавая ее с потрохами — то, что надо. — Я не убегаю, — быстро и громко говорит Нея, завидев Кармину, отступает от люка, — Не закрывай, иначе у нас не будет времени. Она склоняет голову набок, смотрит внимательно и напряженно. Думает. Затем коротко кивает и, оборачиваясь к мавзолею, жестом зовет за собой. Идет, расправив плечи, гордо и твердо, будто она не загнанная в угол Сущностью жертва, а та самая Кармина Мора, которая не боялась ничего и никого на свете, была яркой, как полярная звезда. Такой, что все остальные созвездия казались тусклыми на ее фоне. На подходе к гнездовью на ее плечо усаживается белая ворона, каркает громко, приветствуя. — Я тоже рада тебя видеть, — Нея улыбается. — Что, тут лучше, чем в том доме? Матиас быстро и довольно кивает, а Кармина ласково чешет его под клювом. Лицо у нее пронзительно-нежное при этом, как у девы Марии на иконе. Исполненное любви и кроткой преданности. — Рада за вас. Здесь получается сказать уже искренне — они действительно нравятся Нее. — Спасибо, — Матиас с трудом говорит недавно выученное слово. — Я дома. Теперь. — А за двоих разговариваешь? — Немного, — застенчиво отзывается тот. — Слышу сердце. Говорю, что там. Там спасибо. Тоже.  — Снова скажу, что рада за вас. Здорово, что у меня получилось вам помочь.  Нея неуютно ежится под взглядами вороньего роя — они все собрались на тонких помостках второго этажа, как зрители в амфитеатре. Смотрели хищно, прямо — голод от них ощущается почти физически. Они не нападут без приказа, но Нея пришла затем, чтобы рисковать. В конце концов, быть растерзанной воронами — не самая страшная смерть, что у нее была. — Я соврала тебе, — говорит негромко в самом центре, прямо и открыто смотря в лицо Кармины. Она коротко кивает, по-птичьи склоняет голову набок. Ждет. — Знает, — тут же встревает Матиас, — Но не знает, почему. — Потому что я не хотела, чтобы она… прости, ты, это суфлерство меня немного дезориентирует. Я не хотела, чтобы ты знала, как все это произошло. Там было много, очень много жертв, и революция затянулась на десятилетия. Она правда кончилась так, как я сказала, L'estaca рухнула и сейчас Чили свободно. Но крови пролилось столько,  сколько здесь не проливалось за все время. Кармина коротко кивает, переводит взгляд на Матиаса — что-то шепчет бескровными, тонкими губами. Не прочесть. — Не это. Другое почему, — переводит тот. — Что — почему? — Почему говоришь сейчас? — Потому что друзья никогда не лгут. И я не хочу лгать, — устало говорит Нея. Кармина смотрит — долго, внимательно. Оценивающе, так, что Нея чувствует себя мясом на прилавке, настолько въедливый и глубокий этот взгляд. Вспарывает все живое, добираясь до души, видит каждый изъян и недостаток. — L'avi Sise ждал этого всю жизнь, — Матиас внимательно всматривается в губы сестры, — Не дождался. Но произошло. И она тоже. Не дождалась. Но произошло. Главное. Кармина мягко улыбается, пересаживает Матиаса на тонкие чернильные пальцы, как на жердочку. Коротко целует его в лоб, прежде чем подкинуть — он взлетает с ее руки неохотно, теряется между сотнями других ворон. Кармина провожает его с улыбкой, тихо клекочет, а затем вытягивает руки. Тушь перетекает, меняя форму, медленно и завораживающе. Вьется тонкими и изящными изгибами, собираясь снова — в гитару. И ноты этой песни Нея узнает сразу — петь не получается, она совсем не знает испанский. Но самую нужную и правильную фразу — помнит. Segur que tomba, tomba, tomba, i ens podrem alliberar.