истинное лицо

проснуться, умыться, глянуть в зеркало. глаза напоминают зелёное болото, из которого при всём желании не выбраться. ресницы красиво склеены водой, стекающей вниз по подбородку, шее, на футболке расползаясь некрасивыми, тёмными следами. переодеться надо бы, чтобы совсем свиньёй на улице не выглядеть, но так впадлу... серёже давно плевать, что о нём подумают люди. всё равно на тех, чьё лицо залито уродливым чёрным туманом, плотным настолько, что настоящее лицо и не разглядишь. сразу понятно: гниль ходячая, скорее всего, абсолютно неудовлетворенная собой. желает величия, всеобщего признания, но только и может, что гадить и гадить людям, позволяя черноте окутывать себя плотнее. красный – цвет яркой опасности. акума мало встречал таких, а если и встречал, то всегда останавливался из чистого любопытства, наблюдал и угадывал. что он совершил? убийство? изнасилование? ушёл от правосудия, откупившись, или ответил за своё деяние по полной? жёлтый – детский цвет. сквозь него видно глаза и доброжелательную, искреннюю улыбку, что не может не говорить о невинности создания. очень часто, с возрастом, цвет меняется на другой, зелёный, к примеру: спокойный и точно такой же невинный, но более осознанный, а иногда остаётся. много жизней акума увидел, многие разгадал и знал теперь настолько огромное число разных историй, что язык под тяжестью слов иногда прогибался. делиться, разве что, не с кем было, да он и не хотел особо: сочтут за бредни сумасшедшего, блядскую выдумку. даже зелёные, друзья любимого цвета, смотрели через свою неплотную дымку скептически. погружение в собственный дар мешало жить. серёжа порой днями валялся в кровати, сверля потолок взглядом и выискивая в собственном сознании подробности жизни человека, о котором он абсолютно ничего не знает. разумеется, окружающих подобный образ жизни прилично достал, и вместо хваленого домашнего обучения пришлось, хватая летящие в спину тапки, отправиться в школу. долго туда ходить серёжа, конечно, не планировал: лишь пару недель, потом здоровье моральное или физическое подведёт, и вечно сочувствующая мама отправит вновь отсыпаться. радовала лишь возможность разных встреч, влекущих за собой новые мысли о разноцветных облачках. третья парта третьего ряда. акума разглядывает деревья, возвышающиеся прямо перед окном, не видя в уроке химии абсолютно ничего интересного: тему эту он уже самостоятельно прошёл, блеснуть знаниями сможет, а зависание в собственных мыслях под монотонный бубнёж казалось занятием особенно приятным. кто-то так явно не думал, раз посмел прервать размышления громким стуком, по виду, пустого рюкзака (как так вышло?) о парту. серёжа моргает, устремляя свой взгляд наверх: склонившийся над партой парень в свете вечно моргающей лампы смотрелся просто ахуенно. на плечах лежали растрёпанные волосы, окрашенные в красно-чёрный сплит, на шее сверкала татуировка, интересно, как ему родители разрешили? а дымка на лице... – уебище, ничего не видно из-за тебя будет! – шепчут с задних парт, и новоявленный одноклассник, не боясь абсолютно ничего, едва поднимает руку и молчаливо показывает средний палец. учительница на такое позорище лишь вздыхает, отводя взгляд на доску со своими никому не всравшимися формулами, а вот серёжа даже смотреть никуда не может. все размышления, все сюжеты в голове стёрлись об один факт: у человека, сидящего рядом с ним, нет никакого цвета «жизни». он словно начал существовать только тут и сейчас, не имея за собой предыстории. только что родившийся младенец, даже не жёлтый ведь! просто никакой. ещё и карие глаза непонятной глубиной затягивали, вот пиздец! акума ведь даже не понял, с каких пор его начали так откровенно разглядывать. – а ты новенький? от неожиданности серёжа вздрагивает и лишь сильнее горбится, чтобы незаметнее казаться. на социальные взаимодействия он, мягко говоря, сейчас не настроен. – ...типа того. улыбка одноклассника скрыта за рукой. комплекс? – понятно. я кир, если че. курседов. – серёжа. он чувствует себя нереально странно. парень этот, кир курседов, оказался на удивление разговорчив и даже навязчив немного: вечно о чём-то рассказывал, смеялся, тыкал в лицо мемы про доту на полном звуке... во время урока. акума в ответ лишь неловко жался, взглядом извиняясь перед учителями. и чем он заслужил такое внимание? право, внимание не от какого-нибудь типичного человека, а от него, кира курседова, чью сущность вычесть не удаётся. его глаза идеально видны, улыбка в те моменты, когда лицо не закрыто рукой, а серёже не хочется задохнуться, как бывает от длительного контакта с чёрным дымом. кир оказался нечитаем, и от того странно интересен. впервые серёжа ловит себя на том желании общаться с человеком, изучать его, слушать и запоминать слова. не придумывать самому, а узнавать правду, на самом деле, скрытую на уровне «спроси – и я отвечу». он стал первым настоящим другом. не кем-то из зелёных или жёлтых, выбранных чисто из желания оставаться в безопасности, а наугад, фактически, ткнув пальцем в небо без страха падения метеорита. но кир не разочаровывал, и честно, серёже было безумно совестно думать о нём в плохом ключе. остановка укрывает двух продрогших до костей парней от дождя, но потоп всё равно мочит ноги даже через обувь. одежда облепляет худые тела, с волос текут ручьи, а горло, пускай и, скорее всего, простуженное, хрипит уставшим смехом. терять нечего, оба садятся на мокрую скамейку и смотрят куда-то вдаль, на проезжающие мимо машины, из под колёс которых выстреливает настоящий фонтан. спасибо водителям за то, что не ублюдки, ведь быть мало того, что мокрыми, так ещё и грязными хотелось очень мало. да, почти июнь, да, не морозы на улице, но всё равно неприятно. вокруг кружат, словно снежинки в танце, дамы с зонтами и маленькими собачками. водители-мужчины с суровым взглядом жмут на кнопку, открывая дверь и позволяя всем желающим выйти в нужном им месте. и у всех них, дам, водителей, случайных пассажиров, у абсолютно всех лицо закрыто ярким оттенком с художественной палитры. но не у кира. хочется рассказать. доверие крепкое, несмотря на боязнь неожиданностей, которые и может подарить полное отсутствие дымки на лице друга, но отчего-то серёжа уверен, что его выслушают и отнесутся к сказанному с полным серьёзом. – кир, я вижу эту хуйню... типа как аура человека, шаришь? у всех людей лицо закрыто дымом разных цветов, означающих то, какую хуйню они сделали в своей жизни. курседов устремляет свой внимательный взгляд прямо на серёжу. показывает интерес, ждёт продолжения, хочет узнать больше о такой особенности, но в ответ лишь молчание. словно от него ждут другого подтверждения, словно боятся говорить дальше, словно кир может засмеяться на всю улицу, назвать сказанное бредом и уйти, разорвав их дружбу навсегда. – э... серёг, знаешь, при всей моей недоверчивости к такому, сейчас ты пиздец каким серьёзным выглядишь, поэтому... поэтому я верю тебе, наверное. если ты не шутишь. – не шучу. и знаешь, такая штука есть у абсолютно каждого человека, кроме меня... акума поворачивает голову, смело заглядывая в чужие глаза. – ...и тебя. курседов чуть озадаченно почесывает мокрую голову. видно, мало что он сейчас понимает, ожидает, что это шутка и абсолютно не знает, как на такое откровение реагировать. единственным решением может быть лишь сказать то, что первым приходит в голову, и похуй, что недо-философия всегда вызывала у него самого дикий хохот. – и что я сказать могу, мужик... удобная штука. а касательно меня, ну, ты просто не смог узнать сразу, какой я, тебя это заинтересовало, и ты решил со мной пообщаться, ага? так это себе вселенная спизданула, что этот твой дар тебя в залупу загоняет. чел, может, хуйню натворил в прошлом, а сам он нормальный. серёжа даже замирает на пару секунд. и почему он об этом раньше не подумал? курседов словно глаза ему открыл на весь мир, и вновь птички вокруг запели, дождь прекратился, дамы сложили зонты, а на лицах водителей промелькнула едва заметная улыбка. – ну да, наверное. – вот мы же с тобой круто общаемся, пускай ты и не знаешь, какого у меня цвета залупа эта... всё, короче, не загоняйся по хуйне, серёг. пойдём домой? я пиздец замёрз. оказалось, не так страшно делиться чем-то подобным. акума, безусловно, сомневается в том, что кир воспринял его слова всерьёз, но сейчас он чувствует себя гораздо спокойнее, открыв для себя нечто новое, лежавшее, на деле, прямо у глаз и ждавшее, пока его наконец заметят.