1956

— Guten Tag, Moskau. — рядом с Московским, который трапезничал в одной из кофейн Швейцарии, показался силуэт знакомого ему мужчины. — И тебе не хворать, Берхард. — поднося кружку с черным кофеем ко рту, сонно ответил Михаил. — Решил essen* перед саммитом? (*немецк. «поесть») — Как видишь, Берлин, — Москва был уставшим после полета, да и сна он не видал последнюю неделю из-за того же саммита, к которому нужно было серьезно подготовиться, — ты тоже решил перекусить? — Увидел тебя и надумал составить тебе компанию, если ты не против, Michael. — Не против, присаживайся. Мужчина с платиновым блондом присел на диванчик, стоявший напротив Москвы, параллельно снимая с себя пиджак, оставаясь в одной футболке. Когда руки Шпрее оголились, показалось множество татуировок, которые сразу же привлекли внимание молодых девушек, и без этого заглядывавшихся на немца. Взгляд Михаила тотчас упал на плечо Берлина. Глаз так и резало толком незаметное, но до жути знакомое клеймо, напоминавшее о скверном прошлом, аккуратно выглядевшее из под рукава белой девственно-чистой футболки. Московский сверлил тавро, принадлежавшее Берхарду, в виде знака ГДР своими нежными небесными глазами. — Alles ist ok, Moskau?*— рассматривая меню, поинтересовался платиноволосый. (*немецк. «Все в норме, Москва?») — Moskau? — червонные глаза немца заглядывали в точно такую же пару глаз русского, — я schuldig* перед тобой и всей твоей страной, но я hoffnung*, что в скором времени мы придем к миру. Denken*, ты меня можешь понять, как столица столицу: я люблю свою страну, поэтому пытаюсь сделать ее лучше, то есть, развивать, расширять… В этот раз я решил, что война поможет мне, а Адольф поддержал эту идею, но, к сожалению, я ошибся. Но все мы иногда, как говорят русские, наступаем на грабли, верно? (*немецк. «виноват», *«надеюсь», *«думаю») Любой советский товарищ, слушая весь этот бред, захотел бы разбить лицо Берхарду. Вот и Первопрестольный осознавал, что, если он услышит еще хоть одно слово от этого фашиста, то сорвется с цепи. Огромный камок гнева подбирался к горлу, вызывая тошноту и головокружение. Ярость залила все тело Московского на столько, что места уже не хватало, и Михаила начинало трясти. Он чувствовал яркое желание в сию же секунду вцепиться в глотку немца, который так спокойно говорит обо всем, что натворил, словно его действия обыкновенны и привычны для общества. — Давай поговорим об этом в менее людном месте, Берлин? Шпрее кивнул на предложение Московского и последовал за блондином, указавший на какое-то неизвестное ему место. Через пару минут следований за Михаилом, столицы оказались в темном, сырном подвале, в котором пахло гнилью и чем-то жженым. — Interessant* место ты выбрал для разговора, Moskau, — Берхард настороженно оглядывался, а после с непониманием взглянул на Первопрестольного. (*Немецк. «Интересное») Москва, не церемонясь, схватил Шпрее, дабы тот не смог выбраться. Блондин сковал кандалами руки фашиста и привязал того к железному стулу, стоящего в самом темном углу комнаты, из-за чего его сложно было сразу заметить. — А теперь слушай меня, тварь, — Московский грубо вцепился руками в волосы немца, поднимая его голову на себя, — сейчас ты ответишь за все, что сделал с моей страной и моими близкими. — после этих слов русский облил ноги иностранца жидкостью с легким желтым оттенком, которая пахла тяжело и маслянисто. — Was ist das? Was machst du, Moskowski?* — завопил Берхард. (*Немецк. «Что это? Что ты творишь, Московский?») Мужчина, проигнорировав вопросы Берлина, достал коробок спичек, после чего черканул одной об коробок и кинул в облитые ноги фашиста. В ту же секунду пламя начало быстро разгораться, напоминая блондину о панике людей летом сорок первого года. В глазах Берхарда, который нервно пытался выбраться из плена, заискрился страх за свою жизнь. Такой же страх Москва видел у жителей своей страны, когда выиграть войну, казалось, невозможно: многих отправили на фронт, большинство бойцов стали пушечным мясом, а Ленинград и вовсе оккупировали, из-за чего в городе настал страшный голод, от которого люди сходили с ума. Как только огонь начал подбираться выше по туловищу нациста, Московский взял ведро с ледяной водой и облил своего врага. Огонь потух. Берлин кричал на Михаила, матеря его на родном языке, дергал руками и ногами, пытаясь сломать железные оковы, нагретые огнем, но столица Советского Союза его совершенно не слышал, все слова пролетали мимо ушей. — Зря я твоего дружка не getötet*, пока тот был besetzt* моими войсками, да и Смоленск нужно было добить! А то он отделался всего лишь одним глазом… Russland ist ein Land der Freaks, und du, Moskau, bist der Hauptfreak darin!* (*Немецк. «убил» *«оккупирован» *«Россия — страна уродов, а ты в ней, Москва, главный уродец!») Михаил мог стерпеть любые оскорбления в свой адрес, но, если дело касается его страны и близких, то сдерживаться он уже не будет. Этот случай не исключение — резкий удар кулаком прилетел в челюсть Шпрее, а потом еще один и еще один… В каждый удар Москва вкладывал всю свою ненависть к этой нации. Лицо нациста было уже изуродовано и измазано кровью, голова не держалась, а внутри все гудело от боли. — На тебя смотреть жалко, Берлин, — мужчина, предварительно оголив плечо немца, отошел в угол комнаты, где разгоралась старая металлическая печка, стоявшая тут еще со времен первой мировой, — так уж и быть, не буду над тобой долго издеваться, — Михаил достал железную палку с каким-то рисунком на конце, — просто оставлю на твоей руке клеймо, чтоб оно тебе напоминало о всех твоих преступлениях, которые ты совершил с моей страной. — блондин сунул железо в огонь и, накалив его докрасна, быстро и плотно приложил к коже фашиста. Берхард заревел, что есть силы. Ему было до ужаса больно. Пусть эта мука продолжалась всего пару секунду, для немца это казалось вечностью. Услышав, что железную палку откинули куда-то в сторону, столица Германии взглянул на свою руку, где только что поставили клеймо. Это был знак ГДР. Наверное, последнее, что помнил нацист это то, как Москва подошел к нему, похлопал по щеке и сказал: «— Мои люди тебя сейчас заберут и отвезут туда, где тебе помогут встать снова на ноги. Надеюсь, ты усвоил урок, Берлин. Учти, если мне придется повторить это — все закончится твоей смертью. И, конечно же… Никому ни слова.» После этого дверь громко захлопнулась, и Берхард остался один в темном, сыром подвале: редко пробегали крысы, жар от потухшей печки обвивал избитое лицо жертвы, где-то пахло гнилью, с потолка капала вода. Каждая падающая капля отражалась в голове немца ярким, противным звуком, вызывающий боль в висках. Место с тавро все еще ныло, тревожа слабое тело. В глазах мутнело, конечности словно онемели, а сердце лениво билось…