To be part of the wave, can't stop

по всему дому цветные пластыри, они так бесят, ты их поскорее забери; ты все наши игры находишь опасными, коль так боишься из дома не выходи; но ты же знаешь, это фишка, это образ, я подкалываю тебя несерьезно, мне просто скучно, мне просто хочется, чтобы ты спас меня от одиночества. char_less — втихую *** Ретт подбирает с земли камешек мелкого серого гравия и, как следует размахнувшись, кидает в чужое окно. Ждет пару секунд и, не дождавшись ответа, кидает еще один снаряд и третий, и четвертый. Створки распахиваются. Пятый камешек отправляется прямо в открывшийся проем. — Кто зд... Ай! — шипит жертва и захлопывает окно обратно. — Прости! — кричит Ретт вдогонку, надеясь, что ему дадут второй шанс. Было бы грустно уходить в такую прекрасную ночь, не воплотив в жизнь и одного процента намечанного плана. О котором бедняга-Линк, правда, даже и не знал. Впрочем, это уже его проблемы. Ретт кидает в стекло еще один камешек, уже побольше и потяжелее. А потому что нечего было закрываться! — Ну что, Боже? — снова звучит стук створок и раздраженный шепот. — Эй, не упоминай Его имя всуе. — Кто здесь вообще? — А ты не узнаешь? Ты не видишь? — Я не могу видеть в такой ужасной темноте! — возмущенно откликаются сверху. — К тому же я без очков! Обожди-ка, я сейчас. В последние годы зрение Линка стало стремительно ухудшаться, и его это очень волнует, хотя он пытается свои негативные эмоции подавлять (и в результате они однажды взрываются вулканом). Он ненавидит свои квадратные очки. Ретт помогал ему разбить первую пару еще полгода назад, когда Нилу только стали их выписывать. О, как смачно они разлетелись под колесом велосипеда! Вдребезги! Мама Линка тогда надавала им по ушам. Больше они очков не били, хотя Линк то и дело "случайно" их терял или "ненарочно" садился на них. Ретт знает: опять же, иной раз он не просто присутствовал, а содействовал. Хотя на самом деле против его очков он ничего не имеет; тому даже идет, делает его солиднее и взрослее. Но если Линка это огорчает, то и Ретта тоже. Это называется дружбой. В окошке загорается свет. — Фонарик, чтобы не разбудить родителей? Умно! — Спасибо большое! Только, пожалуйста, хвали меня потише, чтобы все-таки не разбудить предков. Появляется желание во все воронье горло выкрикнуть нарочно что-то, желательно, матерное, но Ретт вовремя осекается. Ведь если родители сейчас проснутся, то Линка не пустят гулять и весь вечер пойдет под откос! А он не для этого стоял тут морозил жопу полчаса. Да и Он запрещает матерится, по крайней мере публично... Так что он просто смалчивает. Терпение у него размером со слона, в особенности, когда дело касается редко проявляющегося, но действительно непомерного самомнения Линка. Когда луч фонаря опускается безошибочно точно на лицо Ретта, он фырчит и закрывается руками. — Гори-ит под прямыми лучами света, шипи-ит, — задумчиво тянет гласные Линк. Одновременно вместе с этим он мелко трясет фонариком, и бесстыжий лучик елозит туда-сюда по глазам. — Ко мне в гости зашел вампир? Какая честь. — Да брось! Ты ведь уже сто раз догадался, кто я. Ретт наконец находит удобное положение рук и смотрит вверх, приложив ладонь над глазами козырьком, как будто он стоит на пляжу и защищается от настоящего солнца. И видит: в маленьком проеме окошка торчит лохматая знакомая башка. — Между прочим, — голова качается туда-сюда, — я очень испугался, когда ты только-только постучался ко мне. Прикинь, а если бы это был не ты? Видимо, наконец насмотревшись, он решает перестать мучить Ретта и опускает оранжевый кружок ниже его лица, куда-то в солнечное сплетение. МакЛафлин ежится от прохладного сентябрьского ветерка и сует руки в карманы. — А кто? Кому еще ты нужен? — Насильнику, убийце. Воры еще. — И инопланетяне! — с горячей убкжденностью вставляет Ретт. — Инопланетяне? А они существуют? — Ага. Правительство многое от нас скрывает. — Звучит как конспирология. — Не-а, поверь мне. — Ну, ладно! Тоже как вариант, — соглашается Линк. Он вздыхает и умещает подбородок на ладони на подоконнике, — Привет, Ретт. — Привет, Линк. Давно не виделись, а? — Целых, э, девять часов с конца школы? — Пять, мы же еще гуляли потом. — А, точно, — легкомысленно отмахивается Линк. Его большая ладонь мелькает тенью в тусклом свете и снова уютно укладывается под подбородок. — Так чего хотел-то? — А ты че щас делаешь? — Мои уже спят, я тоже собирался, но, вот, пока чтением себя развлекаю, — он прижимает к виску острый уголок упитанной, но миниатюрной книжонки. Буквы едва различимо вспыхивают серебром. Ретт догадывается, что это Библия. — А у тебя есть предложение поинтереснее? Ретт встает на носочки кед, словно пытаясь дотянуться до окна и спрятать Линка у себя за пазухой, чтобы утащить его в дальние дали. Тот, видно, почувствов его стремление хорошо развитой интуицией, на всякий случай отодвигается чуть глубже в комнату. Хотя рук с подоконника, а подбородка с ладоней не убирает. МакЛафлин засчитывает это как очко в свою пользу. Прям почти как в баскетболе. — Пойдем погуляем? — В двенадцать ночи? — Ретт даже с такого расстояния способен увидеть, как он морщит нос. — Сдурел? — Нет! Он начинает было кричать в его сторону, но вовремя вспоминает о полезной просьбе Нила быть потише. Тогда он взмахивает руками перед собой и начинает заново, только уже агрессивным полушепотом: — Нет... Помнишь, я же обещал показать тебе зведный дождь? — Ну? — По радио передавали, что он седня будет, а я забыл тебя в школе предупредить. Погнали смотреть? — он опять машет руками, теперь уже в сторону городской улицы, зазывая. Линк по-собачьи склоняет голову и приникает ухом к предплечью. Ретт на два миллиона процентов уверен, что если бы они сейчас стояли близко, Линк бы прожег в нем дыру своими синими глазищами. Далее они кружат вокруг друг друга в танце по отработанной схеме с заранее предопределенным концом. — Я спать хотел, а не гулять по холоду. — Ты и так по ночам ходишь, лунатишь. Не делай вид, что не знаешь, что я знаю. — Но так я хотя бы наполовину сплю. — Вернемся — и проспишься до двенадцати. — Но мой распорядок дня важнее всего! — Завтра — воскресенье, а в ночь на выходной можно и дух от расписания перевести. Тебе полезно разгрузиться. — Предки хватятся, мама плакать будет. — Мои тоже могут, но нам же не семь лет, чтобы дома сидеть. Мы взрослые, Нил! — Там страшно. — Не в первый раз. Мы с тобой бывалые волки, справимся. — Ну.. если уж помрем в канаве, то хоть вместе, верно? — Линк нарочито громко и "недовольно" вздыхает. Свет в окошке гаснет, темная фигура уменьшается в размерах. Импровизированный рэп-баттл без рифмы и без смысла негласно объявляется оконченным. — Подожди, я сейчас только что-нибудь надену. Молчи только. Появляется он через десять минут (Ретт за время ожидания чуть ли носом не заклевал). Его дом, такой миниатюрный при свете дня, сейчас кажется непреодолимой криповой громадиной. Он вылезает из окна с кряхтением и, уже ухватившись ногами и руками за водосточную трубу, запоздало вспоминает: — Ты же меня поймаешь, если что? — Как и всегда, — улыбается ему Ретт. Он не уверен, видно ли ему лыбку сверху да еще и без фонаря, но он надеется на это и шлет Ему знаки. И Линк Ретту все-таки верит (и это самое главное): отважно кивает, зажмуривается и скользит вниз по трубе. Трение вызывает громкий и скипучий звук. Если предки сейчас не проснутся, то это будет великим чудом. Но из дома никто с криками не выбегает, а Линк успешно докатывается до самого низа. Ретт привычно горбится рядом с ним (в последнее время в гонке за рост он по сравнению с Линком стал вырываться вперед. боже, храни начавшийся пубертат) и щелчком по перекладинке ставит его чутка съехавшие очки на место. — Привет еще раз. — Привет, — брезгливо отряхиваясь от только ему известной грязи, буркает в ответ Линк. Но потом он исподлобья кидает на Ретта взгляд и колокольчиково смеется. — О, чувак, нам пора перестать так сбегать. Однажды труба меня не выдержит и ты меня тоже не поймаешь. Да еще и мама с отчимом... — Ну мы же их не будим, верно? — Ретт щелкает пальцами и подмигивает ему двумя глазами (одним он пока не научился), но под прямым синнющим взглядом сдается: — Хорошо, это последний раз. — В прошлый раз ты говорил так же, — Линк лукаво щурится и небольно стукает его кулаком по солнечному сплетению, как раз туда, где раньше тусовался фонарик. Они начинают медленно идти вперед. Со смешинкой во рту Ретт стукает его в ответ. — Хорошая память у тебя. Но нет, сегодня сто процентов последний раз. (но это не точно. возможно, через пару дней их понесет на окраину, искать ныне упавшую, но прежде летающую тарелку? или наигрывать битлов на гитаре, сидя под серыми березами на опушке? или ловить в банку зеленожопых светлячков? или спасать людей из горящего здания? кто знает, какие приключения принесет им завтрашний день) — Куда пойдем? — деловито спрашивает Линк. — Э, я думал, прямо тут ляжем. Но если стремаешься родителей, то можно за забором? — Нет, так не пойдет. Раз я уже удосужился спуститься с небес на землю, то организовать все надо по высшему разряду. — И что предлагаешь? Нил поджимает губы в предвкущающей улыбке. — Пойдем в поле. Ретт прикидывает в уме, сколько приблизительно времени им еще доступно, и сомневающеся скрипит. — Почему не здесь? Звезды же отовсюду видны. — То небо, там всегда все пучком, а тут-то зато на земле будет покрасивше. Чертов (про себя ругаться можно. все-таки им уже по двенадцать лет) перфекционист. Однажды его строгая приверженность идеалам угробит их. С другой стороны, даже если они и пропустят звездный град, то ничего страшного не случится. Ничего не необратимого. Главное, что пропустили они его вдвоем, а там однажды можно и новый дождаться (если, конечно, они будут дружить достаточно долго. Ретт на это надеется). — Лан. Только быстрее, в радио говорили, что приблизительно к этому часу должно начаться. Они ускоряют шаг и выскакивают на дорогу, а спустя еще минуту переходят на полноценный бег, сломя голову и задыхаясь от смеха. Соседская собака просыпается и яростно гавкает на них через забор, а они ее игнорируют и бегут, и бегут, и бегут. Улица полностью пустая. Громыхают старые кеды по потрескавшемуся на дневной жаре асфальту. В какой-то момент Линк увиливает с главной дороги в кусты, и Ретт ныряет вслед за ним. — Господи! — поскальзываясь на жухлой осенней листве, кричит Линк. Благо, что они ушли далеко от родительских домов и в принципе всего городка. Ты хоть обкричись — все равно никто не услышит. Идеальное место для маньяков, если так подумать. Ретт вытягивает его за плечо, чтоб уж совсем не упал и не пропахал носом осеннюю грязь, и включает тусклый свет фонарика, чтоб больше таких пренеприятнейших "инцидентов" у них не случалось. И тут же принимается занудливо наставлять: — Не говори Его имя понапрасну! — Почему? — По кочану и по попе палкой. Не верю, что ты вдруг взял и резко забыл заповеди. Да и технически я старше тебя на год, я могу указывать тебе, что делать. — Генетически не на год, а на восемь месяцев, дурак, — чисто из вредности Линк показывает ему язык. Но тут же в одно мгновение меняется в лице, серьезнеет и сухо, по-взрослому заявляет: — Ла-адно, больше не буду. Извини. Его обещания обычно сдерживаются через раз, но Ретт не злится — это же Линк. И в любом случае он может поуказывать ему еще раз. Ведь от взращенной годами привычки быть более "старшим" и более "предусмотрительным" просто так не избавишься. Возможно, Линк своим вечным хаосом сформировал у него стойкую черту характера. Возможно, это теперь с ним навсегда. К счастью, Линк слишком сильно и искренно боится Его (не Ретта. Бога), чтобы разочаровать Его даже в мелочах и по-настоящему ослушаться его, Ретта, советов. Так что это обещание Нил точно выполнит, МакЛафлин уверен. Они бегут, пробираясь через густые заросли пшеницы, а оранжевый свет фонарика скачет зайчиком, как будто его хозяина трясет в припадке. Колосья больно бьют по лицу. Возможно, даже останутся ссадины, но это ничего, пережить можно (а как оправдаться перед родителями они придумаются вместе попозже, когда уже будут валяться в поле и глазеть вверх). Щуплая светлая спина Линка мелькает среди теней, и все заботы дневного времени суток — двойка по математике, вывихнутый на соревновании палец, отказ одноклассницы сходить вместе в кино — забываются, как и должно быть. — Линк! Линк, послушай! Мы ведь делаем круги на полях! Рисунки! Мы с тобой сами себе пришельцы! Тот оборачивается на него через плечо и смеется до того пискляво, так похоже и не похоже на себя одновременно, что Ретт ничего не может с собой поделать и смеется с его смеха. Этот совместный приступ истерики выводит их обоих из строя: они срочно тормозят и пытаются отдышаться, уперевшись руками в колени. Вокруг пахнет росой и звездами. Когда веселье поуходит из горла, Ретт, чувствуя себя несколько опустошенно, произносит: — Я бы хотел, чтобы эта ночь длилась, и длилась, и длилась. И вообще... Линк кидает на него взгляд поверх оправы грузных, презираемых им очков. Он поправляет их, коснувшись края оправы центром ладони (странная привычка; Ретт к ней уже привык). — Тогда, может, прямо сейчас поклянемся, что навсегда ими останемся? — Пришельцами? — удивленно приподнимает брови Ретт, на что Линк в раздражении закатывает глаза. — Нет, дурак. Лучшими друзьями. Давай мы вот ваще никогда-никогда не расстанемся? — Звучит как рабочий план, — Ретт усмехается и мерзляво сует руки в карманы джинс, но тут же вынимает левую наружу и протягивает ее вперед. — На мизинчиках? Линк согласно трясет головой и цепляется своим мизинцем за его. Палец у него длинный и горячий, влажный от пота после пробежки. Они в один голос произносят тихо слова "я клянусь всегда быть твоим лучшим другом" и пару секунд качают руками в воздухе, а потом со специальным "магическим" свистом отпускают друг друга. Клятва дается супер-легко. Пообещать друг другу что-то такое — это как дышать одним воздухом в одном поле. МакЛафлин надеется, что исполнять эту клятву будет так же просто; но это мысли для взрослого человека, для грустного и оставшегося в одиночестве человека, а не для того, кто сейчас ловит вместе со своим лучшим другом звезды в ладонь. Он просто отставляет тревогу на лучший момент и позволяет себе жить в настоящем времени. Линк сияет ему снизу вверх широченной улыбкой с ямочками на концах рта; обращается лицом в сторону поля, которое сейчас, кажется, совершенно не имеет пределов. Прямо как и небо над их головами. — Здесь ляжем? — восхищенно, со слышимо затаенным дыханием, спрашивает Нил. Ретт на всякий случай проверяет состояние жемчужных плевочек и, ничего интересного в космосе не обнаружив, смотрит обратно на него. Качает головой. — Нет, подожди, это же еще даже не центр поля. Давай чуть правее тронемся. — Зачем? — Как ты не можешь знать базу?! — Ретт дурашливо вскидывает кверху брови. — В центре поля всегда удобнее есть звезды. Они будут сами прям проскальзывать в горло. Да так и вкуснее, поверь мне. Ретт знает, что другие люди — особенно взрослые, но и ровесники, впрочем, тоже — сказали бы сейчас "Ретт Джеймс МакЛафлин, вам через месяц будет тринадцать лет, взрослый же малый, возьмите себя в руки, перестаньте говорить бред, возьмите себя в руки, прекратите сбегать по ночам из дома, больше молитесь, хватит мечтать, утихомирьтесь. и зачем, Бога ради, вы тянете за собой вниз бедного Чарльза?", но других людей здесь нет. Здесь есть Линк, которого другие люди ошибочно считают невинным ребенком. И если Ретт — главный зачинщик преступлений, сказочник с шилом в жопе, то Линк — тот, который даже не просто поддерживает каждую его безумную идею, а принимает в ней непосредственное участие. Без его прямого одобрения и влияния, без его... безусловной любви — прямо как учил их с детства Иисус — добрая половина выдумок Ретта угасла бы на полпути, а вторая половина и вовсе никогда не родилась бы. Это и называется дружбой. Здесь есть Линк. Он не качает головой разочарованно и не приказывает ему взрослеть, он лупоглазо моргает и с серьезным лицом несерьезно дразнится: — Вечно ты меня в авантюры всякие вписываешь. Ретт смущенно трет ладонью бритый затылок. — Ты единственный меня слушаешь. Но если тебе правда неприятно, ты всегда можешь отказаться. Ты же знаешь? — Еще чего! Но ты смотри, если звезда упадет мне не в рот, а в глаз, и разобьет мои очки, ты будешь виноват. Так маме и передадим, — огрызается он то ли искренно раздраженно, то ли играя в актера погорелого театра. С ним никогда не поймешь наверняка. Ретт кладет тяжелую ладонь ему на плечо и тихонько, ласково подталкивает. Ласково потому, что Линкольн Нил — это мягкость в смехе и отсутствие каких-либо компромиссов в ненавистных вещах, это Бог, это высокий надменный тон голоса и беспрекословная послушность, это неуместное импульсивное актерство — и еще глаза, синие-пресиние. — Ты и сам их разобьешь не сегодня-завтра. А теперь двигай. Линк вздыхает, но покорно вздергивается с места. Неспешным шагом они пробираются дальше вглубь поля. Если они не успеют к этому звездопаду, то ничего страшного. У них впереди — вся жизнь.