3.
3 августа 2024 г., 20:20
Последний раз Сириус вторгался в его личное пространство ещё до инцидента, когда напился.
— Лунатик, — пролепетал, падая на кровать рядом с ним. Изо рта несло огневиски. Он тонул в алкоголе и выглядел очень счастливым. — Великолепный вечерок.
— Я рад, — отозвался Римус, закрывая книгу.
Ему было очень жарко. Апрель в этом году выдался нехарактерно жарким, а домашние эльфы не успели подогнать каминное расписание под погоду.
Джеймс придумал какое-то заклинание, которое должно было перекрасить трусы Питера в фиолетовый, а на деле оно подняло температуру в округе на несколько градусов. Эта история оставалась неразгаданной тайной целую неделю, пока Поттер наконец не признался, что пытался заставить своё заклинание работать.
Римус снял и свитер, и рубашку, просто чтобы немного охладиться. Балдахин над кроватью был отодвинут, чтобы бриз, не поддававшийся его уговорам, не прошёл мимо, когда наконец появился бы. Все остальные всё равно были на вечеринке, да и в целом постоянно видели, как он превращается в оборотня, так что он совсем не смущался того, что распластался по постели с голым торсом.
— Ты пропустил крутейшую вечеринку.
— Да ну? — вскинув брови, Люпин взглянул на наручные часы. — Ещё даже полуночи нет, Бродяга. Теряешь мародёрскую хватку?
— Тебе ли говорить, Директор Шалостей, который сидит тут с половины девятого, читает маггловские любовные романчики, — сухо сказал Сириус. — Если бы женская популяция знала о том, что сам Римус Люпин проводит пятницы, читая в одних трусах.
— Жарко, — в свою защиту ответил. — И ты не помогаешь, — добавил, кивая на то, как близко друг к другу они лежали. Блэк пнул его, не особо переживая из-за того, что он был для Люпина препятствием.
— Может, стал бы ещё популярнее, — произнёс Сириус не без восхищения. — Ум, чувствительность и красота.
— У тебя у самого всё неплохо с девчонками.
—Они такие скучные, — он поднял голову кверху. — Неправильно выразился.
— Уже забыл об Аббот?
— Вообще, да. Но я не то имел в виду. Ты и так знаешь, что я в Хогсмид с ней ходил только из-за того, что она сказала, что нашла новый секретный проход в Кабанью Голову. Не мог же оставить пробел на нашей карте.
— По крайней мере, ты отличный картографист, хоть и херовый парень, — сказал Римус. — Ну давай, от кого ты там устал сегодня?
— Эванс, — раздосадованно пробормотал Сириус. — Сохатик сейчас внизу. Пытается всячески впечатлить её.
— А, — Люпин улыбнулся. — Тебе надо бы поумерить ревность, Бродяга, подумай, о чём люди говорить начнут.
— Я больше не могу слушать о огненно-рыжих волосах, ещё эти его поэмы про её глаза. Да, я в курсе, что она умная, что она староста. Знаю о её кокосовом шампуне. Мне уже плохо от всего этого.
— Да он скоро переболеет.
— Да? — спросил Сириус. — Выглядит так, будто он ещё сильнее в это влипает, если тебе интересно моё мнение. Сказал, что любит её. Любит, прошу заметить. Ебучая катастрофа, Лунатик! Кто теперь будет отвлекать Нюнчика, пока я крашу его робы в розовый, если Джеймс занят любовью?
— На меня не смотри даже. Я домашкой занят, — ответил Римус, глядя на него в ответ. — Покрась ему волосы. Полностью. И заколдуй так, чтобы он думал, что всё исправил, пока не оказался бы один в комнате.
— Лунатик, ты красавец, — выдохнул Сириус, пялясь на него. — Дьявольский. Никак не могу понять, как ты смог убедить всех в том, что ты самый благоразумный из нас.
— Просто я лучший актёр, чем ты.
— Правда. Новый шрам, — прокомментировал Сириус, перевернувшись на бок, чтобы разглядывать его внимательнее.
— Кажись, ты был со мной, когда это случилось.
— Лаял на тебя, чтобы ты не кидался на того гигантского кентавра. Твоя вина, что не послушался.
— Спасибо, — невозмутимо отозвался Римус. Нервно сглотнул. — Думаю, это бы и спугнуло всех выдуманных девчонок, которым, как ты считаешь, я нравлюсь.
— Настолько слабонервные люди вообще твоего внимания не стоят, Луни, — довольно сказал приторным голосом. — Все знают, что шрамы — это круто и сексуально.
— Если ты говоришь о том шраме у тебя на лбу, который остался после того, как ты мордой влетел в свой же котёл, то ты не прав.
— Вот это такой шрам, — сказал Сириус, кончиками пальцев стал вести по длинной линии на теле Римуса, абсолютно не думая о его личном пространстве.
Люпин заметно разнервничался и сконцентрировался на том, чтобы не вырваться из рук Блэка. Так близко Сириус пленил его ещё сильнее копной тёмных волос и этой линией подбородка. Сегодня он не брился. — Мрачный и загадочный.
— Я такой же загадочный, как сэндвич с сыром.
— Для меня, возможно, но я знаю тебя. В любом случае, мне нравятся сэндвичи с сыром.
Римус закатил глаза и постарался разорвать их момент. Сириус с присущей ему бунтарской искрой проигнорировал его попытку разрядить обстановку и продолжил таращиться на него.
— Чего тебе, Сириус? Я отлично проводил время со своей книгой, — напряжённо соврал Римус.
— Я голоден.
— У меня где-то шоколад лежит, у Пита есть сдобные котелки. Или мы можем спуститься на кухни, если ты уверен в том, что мы сможем незаметно прошмыгнуть мимо Джеймса.
— Ммм, — промычал Блэк.
— Чего ты хочешь?
— Сэндвич с сыром, — заявил и тупейшим образом засмеялся. Настолько искренне, что Римус растерялся, что вызвало у Сириуса Блэка, растянувшегося на соседней подушке, ухмылку. — Римус.
Его мелодичный голос звучал почти как песня. Он глядел на Люпина, а его ухмылка медленно пропадала с лица. У них был момент, — пусть Римус и списал это постфактум на то, что он себе чего-то надумал, выдал желаемое за действительное — но целую минуту они просто смотрели друг на друга, пара сантиметров между ними.
Сириус так и не отошёл от темы с его шрамами, ладони парня в миллиметрах от кожи второго. И Римус чувствовал, что он в ловушке, пойман, не понимал, что означал этот твёрдый серый лабиринт, и…
И затем Джеймс влетел в комнату, Сириус отпрыгнул от него и упал с края кровати, Римус вернулся к книге и сделал вид, что никого из них не замечает. Сердце стучало с силой молотка.
На следующий день Сириус начал его избегать.
*
Утром он снова раздражён. Джеймс уговорил всех сыграть в квиддич два на два и, проявив уважение, перемешал привычные им команды, чтобы Римус и Сириус оказались в разных. Ему это аукнулось тем, что с ничего устоявшийся гнев превратился в несдерживаемое желание выиграть (то, что его никогда не волновало, если дело касалось мётел), просто для того, чтобы стереть ухмылку с его лица. Сириус, утром вновь начавший вести себя очень учтиво, приятно удивился, когда, вместо того, чтобы забросить Квоффл в кольцо, он зарядил им прямиком в Блэка. После этого игра набрала обороты в жестокости, Сириус свою ярость направлял на всех остальных, а Джеймсу даже пришлось самому заканчивать всю игру, потому что Питер чуть не свалился с метлы, более-менее успокоился он только к обеду. — Братан, лето правда настолько плохим было? — спрашивает Питер, глядя на него, пока они собирают посуду, принесённую со стола во дворе, который Миссис Поттер наколдовала для них. Сириус и Джеймс всё ещё в нескольких метрах от них, посреди непостижимого для остальных соревнования. В нём задействован маггловский мяч, который они подхватили, когда заносили в дом первую партию тарелок. Но они достаточно близко к остальным, чтобы слышать, о чём они разговаривают. А Римус устал. Устал ото всего: от того, что он держит это внутри, что остаётся благоразумным и рациональным, хотя он зол на всё с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы начать осознавать, что происходит. Он устал и запутался, он не понимает Сириуса Блэка и не понимает самого себя, почему он швыряет Квоффлы в Сириуса, пробирается в его комнату, когда он злится и переживает, и симпатия, и ярость переполняют его. Он целует его и всё ещё предпочитает этому ударить Сириуса по лицу. Он сыт по горло, раздражён, а попытки рассказать обо всём, что у него на душе так, чтобы всем остальным было удобно, до смерти его достали. Его бесит, что им понадобилось так много времени, чтобы спросить ещё раз, и его бесит, что Питер вообще решил спросить, хотя, по ощущениям, всё и так очевидно. — Моему отцу было бы проще, если бы я умер, — говорит Римус. Это достаточно прямолинейно для того, чтобы Питер выронил миску с салатом. Он никогда не произносил этого вслух, хотя и был уверен в этом большую часть жизни. Он слишком устал для того, чтобы насладиться полученной реакцией, тем, как глаза Питера расширяются, а лицо вмиг вспыхивает, пока он пытается придумать, что ответить. — Я…Мне кажется, это не так. — Так, — спокойно отзывается Римус. Сириус и Джеймс уже остановили свою игру и подслушивают, делая вид, что нет. Но Римуса это не волнует. Питеру из-за него некомфортно, и его больше это не волнует. — Он работал в Отделе Регулирования Магической Популяции и Контроля над ними, пока меня не укусили. Он отстаивал жёсткие меры наказания для тех оборотней, которые избегают регистрации. Ужесточение наказания. — Лунатик. — Он перешёл дорогу не тому оборотню. Он сказал, что тот был «бездушным, злым и не заслуживал ничего, кроме смерти». Я читал записи суда, — продолжает Римус, смотря в даль участка Поттеров. Он очень спокойно говорил о том, что раньше и не мечтал произнести вслух. Были моменты, когда хотелось. По большей части, Сириусу, когда сильнее всего расстраивался из-за родительских взглядов или материнского отношения к нему, но не находил верных слов. Они всегда сидели взаперти, вечные предупреждения Лайалла о секретности бесконечно крутились в голове. Ему было достаточно того, что они приняли это, что они стали анимагами в знак поддержки. Он не мог озвучить уродливую правду, ведь они сделали для него так много. В этом смысле, предательство его даже освободило. Больше у Римуса нет чувства того, что он им что-то должен, что они его приручили. — Не знаю, как у него получилось остановиться до того, как он убил меня. Но это была куда лучшая месть. Сын-оборотень. Зная обо всём, что он сделал, за что боролся, моя смерть только укрепила бы его позицию. Тишина. Он позволял им верить в то, что это было чем-то вроде трагической случайности. Не поправлял их, зная при этом хотя бы часть правды, потому что он слышал, как родители ругались насчёт этого. Ему было восемь. Он проснулся от кошмара и выбежал в коридор, чтобы позвать кого-то, чтобы его успокоили. Римус вырывает из земли немного травы. — Когда я в Хогвартсе, он может делать вид, что всё по-другому. Для него всё куда проще, когда ему не нужно смотреть на меня. — Лунатик, дружище, — Джеймс забрасывает былое притворство и говорит ему. Выглядит потрясённым. От вида сострадания в его взгляде на Римуса вновь нахлынивает злость. Рана всё ещё свежая. Благодаря Сириусу, пожинающему плоды его симпатии, с этими его самоуничижительными комментариями, которые просто заставляют Римуса простить его. С тем, что он позволил себе поцеловать его. Он и на себя злится за то, что позволил ему это, за то, что бросился к нему, что его лето было взято под контроль тупых проблем Сириуса, когда самому Римусу невыносимо больно. Пусть он и понимает, что это ужасно, что Сириусу тоже больно. Он поднимается. Трава высыпается из рук. — Меня могли вышвырнуть, — говорит Римус, уже почти срываясь на крик. — Это Дамблдор, вы его знаете, он Дамблдор, так что я могу ходить в школу. Я…Если бы я не был закинут в Азкабан или приговорён к поцелую за то, что я его ранил, если бы случилось худшее, все узнали, меня бы вышвырнули. Так и было бы. Я не могу устроиться на работу. Кампания моего отца об этом позаботилась, так что так тому и быть. У меня есть семь лет. Семь лет, чтоб побыть нормальным, жить, пока не буду приговорён к тому, чтобы продолжать разбивать моему папе сердце. Так что да, это так, лето у меня было херовое. Как и любое другое. Папа пытается меня вырубить, пока я не превратился, с зельями, заклинаниями и вообще всем, что взбредёт ему в голову, запирает и сдерживает меня. Он делает всё, о чём может подумать, чтобы помочь, когда я знаю, насколько он всё это ненавидит. Знаю, что я с ними сделал. До Хогвартса мы каждые полгода переезжали. Мы никогда… Мне нельзя было говорить с кем-либо. Они и со всеми своими друзьями оборвали связь, чтобы защитить меня. У них больше никого нет, и я… Мне никогда не стоило позволять вам присоединяться ко мне, становиться анимагами, чтобы вы думали, что в этом есть что-то весёленькое: эдакое приключение. Мне не стоило… Не стоило мне давать вам забыть о том, что я опасен. — Мы знаем, дружище, — говорит Джеймс со всей осторожностью. — Каждый, кто видел это, знает, что нет там ничего весёленького. Мы все это знаем. Все. Ясно? — Вы не понимаете. — Нет, — подключается Питер, голос куда тише. — Не понимаем. Но хотим понять. Хорошо? — Нет, это не хорошо, — Римус огрызается, рычит. — Ничего в этом нет хорошего, — заканчивает, оборачиваясь. Сириус молча глазеет на него. Он замер. Выглядит слишком шокированным, чтобы сказать хоть что-то, и Римус не может это терпеть, ничего из этого, то, как они все смотрят. — Мне надо подышать, — ставит перед фактом, зарываясь руками в карманы и убегая.*
В тот вечер Сириус решается пробраться в комнату Римуса через коридор. Он закрывает за собой дверь взмахом палочки. — Лунатик, — говорит он, залезая в кровать рядом и создавая стену, подогнув колени. Напряжение в Римусе нарастало с его прихода, но сам факт этого его не удивил. Он не знает, что появление Сириуса делает с ним. Но он точно уверен в том, что он был бы раздражён ещё сильнее, если бы Блэк не пришёл. Поворачивает голову. Заправляет пару прядей за ухо. — Читаю между строк и, кажется, большая часть этого была адресована мне. — И с чего ты так решил? — Римус невозмутим. Он не смотрит на Сириуса. — Лунатик, тебе не следовало бы так эмоционировать, вдруг несварение желудка подхватишь, — легко и радостно произносит Сириус. Его автоматизированное использование юмора как защитного механизма не должен быть настолько очаровательным, каким оно есть. — Ты придурок, — особого тепла в словах Римуса нет. — Сохатый весь трясётся, не знает, что без тебя делать. А Хвост вообще пропустил ужин. — В следующий раз буду чисто на тебя орать. — Хорошая идея, — говорит Сириус и толкает его коленкой. Раздражает, как Римус находит метод разрядки обстановки Сириуса гораздо более приемлемым, чем тяжёлые взгляды Джеймса и Питера, которые он ловил весь вечер. — Хочешь, чтоб я отстал? Римус вздыхает и сдвигается, чтоб посмотреть на него. Он не хочет, чтобы Сириус от него отставал, но он так же не может придумать ни одной вещи, которую он может хотеть от него. Он чувствует некоторое опустошение после того, как выплеснул на них всё. Люпин всё ещё висит между желанием покончить со всем и желанием хвататься за это, между злостью и сожалением, между сожалением и размышлениями о том, что вчера он, сука, поцеловал его. — Это зависит от того, что дальше из твоего рта вылетит, — наконец произносит Римус. — Я некоторые вещи про твоего отца знал, — быстро проговаривает Сириус. Римус пусто таращится на него так, что Блэк продолжает. — Мои родители… Когда я впервые заговорил о тебе, они сразу узнали имя, очевидно. Единственная вещь, которую они реально хотели узнать. Люпин. Это тот, который работал в Отделе Регулирования Магической Популяции и Контроля над ними, пока не сбежал и не женился на той грязнокровке? Бесполезный, непригодный предатель крови, порочащий дражайшего наследника Блэков тем, что спит по левую руку от него, буквально в одном метре, и периодически ворует его носки. Ты знаешь, типичная хуйня. Но я запомнил эту часть про Министерство, не всё остальное… И уже после того, как мы узнали… Мне стало любопытно. Конечно, Сириусу было любопытно. Потому что Сириус не знает, как можно своё любопытство обуздать. Он всегда начинает копать. Он игнорирует всякие границы, правила, социальные нормы просто для того, чтобы вычислить корень проблемы. — Я читал о нём. Читал расшифровку. Публичную запись. Поэтому… Поэтому я хотел помочь. Нет, звучит так, будто я не хотел, до этого. Я имел в виду, мне нужно было что-то сделать. Должен был помочь. Поэтому… Поэтому мы исследовали тему анимагии. Я знаю, что сейчас всё испортил, но я не мог больше терпеть. Сама идея того, что ты был чем-либо, кроме нашего книжного Лунатика, со своей тайной бунтарской жилкой и склонностью к пессимизму. Я не… Я ненавидел её, зная, что именно он сказал, — завершает Сириус, подводя к резкому концу, как будто слова в его лексиконе просто закончились. Лицо же вспыхивает от эмоций. Из него это вылетело в такой спешке, как будто он и не думал, что Римус позволит высказать всё. Они никогда не рассказывали ему, чья это была идея. Римус и не спрашивал напрямую, так как они представили ему это в качестве командной работы, казалось, что никто из них и не помнил. То, что это был Сириус, имеет смысл. А ещё разжигает его сердце. — Когда это я воровал твои носки? — спрашивает Римус, потому что и не знает, что сказать, кроме этого. Сириус хихикает. И трёт лицо. — Я скучал по твоим письмам этим летом, — говорит. — Обычно помогает с самым худшим справиться. — Заткнись, — нетерпеливо обрывает его Римус. Сириус выгибает бровь, как бы говоря: заставь меня. Римус уставший, и злой, и растерянный. А ещё он очень благодарен Сириусу Блэку за существование. Он издаёт гортанный рык и тянется к нему, прижимает к себе и вновь целует. В этот раз Сириус, кажется, ожидал подобного, потому что он улыбается прямо ему в губы, — сводящий с ума придурок, какой он и есть — и в этот раз он впрямь обычный Сириус Блэк, стремительно несущийся любой из проблем навстречу, ни секунды не тратя на то, чтобы подумать о последствиях. Сириус целует так, как будто всё остальное наступает, как будто в любую минуту всё хорошее будет вырвано у него из рук вновь, как будто есть ограничения по веселью, принятию или свободе. Сириус Блэк делает всё свирепо и с его согласия. Не так уж и трудно поверить в то, что он сделал бы то же самое и саморазрушаясь. Римус отстраняется от него снова и пялится на него. Он усаживается в сантиметрах от него, руки Сириуса всё ещё у него на лице, волосы падают на глаза, а на щеках — послешуточный румянец. В его глазах виднеется что-то совсем непонятное. Правда, этого следовало бы опасаться, считать судьбоносным, но по большей части, кожа Римуса горит от прикосновений, а внизу живота завязываются сладкие узелки. — Лунатик, тебе следовало бы быть осторожнее. Тебя могут обвинить в том, что ты подаёшь неоднозначные сигналы, — низким голосом произносит Сириус, явно дразня. Римус обычно наслаждается этим его тоном, — таким знакомым и связывающим их — но в этот раз он срабатывает не лучшим образом. Он возвращает его в бардачную реальность всего происходящего. Сириус всегда был хорош в том, чтобы чувствовать сигналы, так что он отнимает от него руки. — Я? — Римус спрашивает, ровно усаживаясь на кровати и оставляя между ними куда больше пространства. Его глаза блестят. — Ты самый бесячий человек из всех, кого я встречал. — Немного жёстко. Ты же слышал речь Сохатика о том, что квиддич — это обязательная, неотъемлемая часть факультетской гордости семь тысяч раз. — Блэк. — Ладно, — соглашается Сириус, откидывая его волосы назад, чтобы его глаза было видно. Он тоже усаживается по-другому: скрестив ноги. — Я слушаю. — Даже до ты избегал меня неделями. — Да, — подтверждает. Он не ожидает от Сириуса согласия. Это было…хитро. Он не то чтобы совсем избегал его, просто привычные моменты наедине вмиг исчезли. Или из-за того, что Джеймса с Питером вдруг забросило к ним, или из-за того, что у Сириуса появилась первая «настоящая девушка» (или привязанность, которая длится больше недели), или с десяток других причин, по которым ему нужно было быть в любых других местах: пранки, отработка, проникновение в Хогсмид. Он сомневался, что кто-нибудь ещё заметил, но Римус почувствовал остро, застряв где-то вне, наблюдая за вращающимся волчком Сириусом. Его даже на ту вечеринку не позвали. И он не уверен, это согласие заставляет его оправдать свои чувства или взбеситься ещё сильнее… — Ты с тех пор лишь один раз пытался поговорить со мной, в прошлой четверти, потом я получил Бродягу, заползающего ко мне в кровать со скулежом… — Ты сказал, что хотел побыть один, — перебивает Сирус. — Это не называется «побыть один», и… Вообще, когда ты последний раз оставлял кого-то одного? Когда оставлял одного меня? Ты хуже Джеймса с Эванс, достаёшь меня, пока не получишь, чего хочешь, — Блэк хмурится. — И затем ты пишешь какое-то… Таинственное письмо, которое я не должен читать, потому ты идёшь и… Делаешь это, как будто оно хоть что-то объясняет. Увёртливый гад херов. Сириус стискивает зубы и замирает, пока думает. — Да, — наконец говорит. — Что ты спросил вчера — да. Последние доказательства показывают, что мой ответ — да. Я не считаю, что хорошо с этим справляюсь. Это настолько нелепо, что Римус почти смеётся. Это не смешно. Не смешно, что Сириус Блэк преодолевает препятствия окольными путями, в кардинально противоположном направлении. И тем не менее, размышляя об этом, он понимает, что это вполне предсказуемо. Сириус поджимает губы. Затем делает глубокий вздох и смотрит на него. — Ты мне очень нравишься, Лунатик. У Римуса кружится голова. Большую часть времени, Сириус Блэк кажется больше, чем сама жизнь. Постоянно громкий, привлекающий внимание, с таким рвением живущим в моменте, что это притягивает к нему людей. Однако сейчас он выглядит напуганным шестилетним мальчиком. — Немного не вовремя, — продолжает Сириус, глядя вниз и ковыряя простыни. — Учитывая как я всё разрушил. Но вот он ты. Со всем этим вкупе я понятия не имею, как говорить с тобой. — Ты знаешь, как со мной говорить, — в голосе Римуса опять скользят раздосадованные ноты. — Да? — возражает Блэк. — Я знаю, как говорить с Лунатиком, моим лучшим другом, которому нравится шоколад и притворяться невинным прохожим, когда половина пранка была придумана им, который понимает, каково быть слегка поёбаным, у которого на вид терпение, как у святого, даже когда его достало всё. Я не знаю, что делать с этим Лунатиком, который абсолютно оправданно зол и при этом так, сука, красив, когда я не могу выкинуть тебя из головы, с этим твоим смехом и дьявольской жилкой, чёртовыми плечами, ежеминутным ростом… Я не знаю. Я не знал, что сказать. Не знал, что мог сделать, чтобы не ухудшить ситуацию. Я думал… Думал, что потеряю тебя ещё до ситуации со Снейпом. — Поэтому ты избегал меня, — Римус пытается поймать его взгляд. — Да, — Сириус же всё ещё теребит нитку. — И потом ты… Ты начинаешь, мать его, дёргать меня за косички. — Нет, — отчаянно отзывается Блэк. — Я же говорил, я не… Это не о том было, тут всё сыграло. Всё. Я просто, блять, сходил с ума. — Так, — говорит Римус, потому что не думает, что готов по ещё одному кругу отслушивать его список. Он всё прокручивал в голове слова «как будто он хоть что-то знает о том, как ощущается Круциатус». Он просто не мог вернуться к этому, потому что он захочет обо всём забыть: отбросить в сторону и приглушить собственные чувства, лишь бы Сириусу стало лучше. Он знает, так не сработает. — И ты опять меня избегал. — Ну, я же не могу залезть к тебе в голову, — расстроенно взмахивает руками. — Внешне рассудительный староста, никогда не рассказываешь никому, что у тебя там происходит. Твои секреты, грёбаная таинственность, ты никогда не выдаёшь ничего. Я не знаю, о чём ты думаешь, чего хочешь, что чувствуешь, — ты ведь даже не сказал мне, на что реально злишься, ты ничего не сказал прямо — я не знаю, что с тобой делать, Лунатик. Даже сейчас ты ничего не сказал о том, что ты чувствуешь. Знаешь, ты не один здесь запутался. Ты сказал, что хочешь, чтобы я оставил тебя одного, и я подумал, что сделаю то, чего ты от меня хочешь, но я ненавидел это, и… Первый раз это вообще случайно получилось. Я собирался уйти к моменту, когда ты вернёшься из Больничного Крыла, но потом ты не прогнал меня, начал плакать на мне, и я… — его голос ослабевает, он проводит ладонью по лицу. — Не думал, что тебе захочется читать письмо, в котором я вывалил на тебя все свои чувства, когда ты наверняка меня ненавидишь. Римус делает глубокий вдох. И медленно выдыхает. Логика в словах Сириуса всё же есть: он и впрямь не прозрачный. — Я не способен ненавидеть тебя, — наконец признаётся Римус. Сириус издаёт гортанный звук. — Думаю, мне очень хотелось какое-то время. — Похоже на правду. — Но проблема в том, что я тебя понимаю, — говорит Римус. — Я знаю, Сириус, каково это, с Регулусом и матерью, с взваленным на тебя давлением и угрожающим тебе миром. Для меня ты имеешь больше смысла, чем кто-либо ещё во вселенной, и я знаю тебя: ты безрассудный и сложный, так отчаянно пытаешься доказать, что не такой, как они, ты напуган. Я не могу тебя ненавидеть. Я знаю, насколько ты хороший. Как ты борешься за то, чтобы быть хорошим. — Ты сказал, что не хочешь меня прощать. — Я тебе доверял. — Знаю, — резко отзывается Блэк. — Не уверен, что знаешь, — Римус хмурится. — План был в том, что никто и никогда не узнает. Мой отец… Количество до-Хогвартских разговоров о секретности, о том, что моя жизнь от этого зависит, необходимость того, чтобы я хранил себя только для себя. Мне настоятельно объяснили, что любые дружба или отношения не стоят больше, чем моя тайна. Я доверяю всего троим людям в мире, Сириус. Я хотел… Хотел, чтобы я выбрал простить тебя, чтобы не было ощущения того, что, если не прощу, снова останусь один. — Понял, — говорит Блэк. — Ну, я могу ограничить наши встречи, меньше ошиваться рядом с тобой, дать нужное тебе пространство. Сможешь сократить список до двоих. — Бродяга, я хочу простить тебя. Я просто был…расстроен. И зол, — отвечает Римус, изо всех сил стараясь говорить честно, от глубины души, что обычно он хранит внутри взаперти. — Я всё ещё не совсем там, но… Я хочу сохранить тебя. Не потому что мы мародёры или из-за одиночества, а потому что я хочу именно тебя. Достаточно сильно, честно говоря. — Ага, — говорит Сириус, поднимая взгляд на него. В его глазах заметна тревожная надежда. — И вполне конкретным образом, — продолжает Римус, осторожно глядя на него. — Хорошо, что ты догнал наконец. — Догнал? — усмехнулся Блэк. — Я ждал, пока ты покажешь интерес хоть в ком-то много лет. Девчонка, парень, животное, овощ, минерал. — Никак не думал, что нужно искать ближе к дому? — Ну, учитывая, что Сохатый вышел из гонки и сбежал в Коукворт для того, чтобы стать ковриком под дверью Эванс, а Хвост вряд ли повернётся в нашу сторону, у меня вариантов просто не оставалось. — Не думал о другом жителе нашей комнаты? Симпатичный чистокровный аристократ с проблемной дисциплиной и кожаной курткой? Тот, который залезает ко мне в кровать два раза в неделю, чтобы поболтать в полночь? Хороший парень, немного идиот. Не знает, как признаться человеку в чувствах, не начиная международный конфликт среди Блэков. Кстати, мне жаль, что они в это ввязались. — Оно того стоит, — широкая улыбка Сириуса настолько притягательна для Римуса, что он просто не может не потянуться к нему за поцелуем. — Очень мрачно, — сухо произносит Люпин, перебирая пальцами футболку Блэка. — Я бы так не сказал, я же сбежал. — Конечно, — улыбается Римус. — Кто знает, что моя мать там надумала и что конкретно посчитала основной проблемой. Дело-то не в этом. Хочу знать, насколько долго ты утаивал от меня этот конкретный интерес и, что ещё лучше, природу этих тонкостей. Ты скрывался от меня, Лунатик. — Не тебе говорить, — парирует Римус. — Думаю, это я оставлю при себе, спасибо. — Луна-атик, — жалобно протягивает Сириус. — Ты обязан мне сказать, ты сводишь меня с ума. — Не моя вина, — слова Римуса заставляют Сириуса запрокинуть голову назад и засмеяться. Когда он смеётся, он живее всех живых. — Достаточно долго, чтобы стыдиться этого, недостаточно долго, чтобы быть в твоих глазах извращугой. Quid pro quo , Бродяга. На лице Сириуса вырисовывается наигранная задумчивость. — Между выработкой недуга и его признанием есть разница, Господин Лунатик. — Зависит от недуга, я считаю, — пожимает плечами Римус. — Какая-то часть меня заметила достаточно быстро. Ну, в течение месяца. — Великолепный ответ, — Сириус одобрительно кивает. — Как вижу, меня разжаловали до недуга. Очаровательный, как всегда, Блэк. — Римус, — Сириус тянется к нему, чтобы поцеловать. Снова. Он так и не получает ответа на свой вопрос, но всё же отвечает на с десяток других: как конкретно ощущаются пальцы Сириуса, запутанные в волосах, или они же на его пояснице. Каково это, терять равновесие и падать спиной на кровать с целым мальчиком-подростком сверху. Точное понимание чувства целоваться-и-смеяться одновременно. — Хватит, — рука Римуса ложится на грудь Сириуса, что и непривычно, и великолепно. Грудь самого Люпина всё ещё не пришла в норму, спуская три разные искры: адреналин и ожидание. — Мы не договорили. — О? — Блэк лениво приподнимает бровь. — У меня сложилось ощущение, что мы закончили с разговорами. — Не совсем, — отвечает Римус и смотрит на него совсем вблизи. Сейчас он не может полностью разобрать остаточную злость. Всё остальное его переполняет. — Бродяга, что у тебя с матерью случилось? — Сириус стонет и закатывает глаза, падая на кровать рядом с ним. — Я спрашиваю об этом уже несколько дней. — Джеймс тебе писал, — он звучит почти скучающе. — Я бы хотел услышать то, что ты готов рассказать, от тебя. Кто-то говорил мне, что копить в себе эмоции нехорошо. — Ладно, — Сириус берёт ладонь Римуса и переплетает их пальцы, как будто для них это что-то нормальное. Римус сжимает его ладонь. — Расскажу.*
Наутро он уже спускается на кухню последним. — Чай, Лунатик, — произносит Сириус, вжимая в него чашку, как только он заходит. Римус непонимающе моргает, потому что Блэк действительно внимательный и заботливый, просто в этой их рутине чайные кружки — редкость. Обычно он проявляет заботу при помощи более дерзких, масштабных жестов или же удивительно прокаченного эмоционального интеллекта. Редко это просто чай. — Спасибо, — отвечает Римус, всё ещё сбитый с толку. Пит выгибает бровь, а Люпин просто пожимает плечами. Он спал лучше, чем все недели до этого, но сейчас его как будто мутит. У него нет средств обсуждения, что вообще значит этот чай. Только сейчас до него дошло, что он провёл большую часть вчерашнего дня, избегая их всех, и у них не было возможности поговорить, так как он взвалил на них все свои чувства и сбежал. Он садится на углу кухонного стола и начинает пальцем кружить по краям чашки. Хорошая чашка. Как он любит. — Отличная погода сегодня, — заявляет Джеймс с чётким энтузиазмом. — Если в следующем предложении будет хоть что-то про идеальные условия для квиддича, я возвращаюсь в Уэльс, — врывается в диалог Римус. — Нет, — отрезает Поттер. — Думаю, э, квиддича нам всем, ну, достаточно было, — воровато оглядывается на Сириуса, затем — на Питера. — Мы подумали, почему бы не сходить на озеро. Если, конечно, м, ты согласен, Лунатик. — Да. — Никакой домашки, — настаивает Сириус, падая на один из свободных стульев. — Я запрещаю. Питер и Джеймс немного напрягаются. — Ладно, — уступает Римус. — Сли-ишком жарко для домашки, — отбивает Питер, выглядя заметно расслабившимся. — Согласен, Хвостик. Только одна неделя свободы до мощных и неприятных ЖАБ. Мы не можем тратить время на чтение книг. — Реально? Всего неделя? — спрашивает Петтигрю. — Упс. Тогда, думаю, нам и правда следовало бы. — Нет, — перебивает Люпин, делая ещё один глоток чая. — Я думаю, мы заслужили ещё один день отдыха. Повеселиться. — Тогда договорились, — Джеймс хлопает его по плечу и встаёт. — Мы все слышали его. Проводим лето красиво. Я переодеваться. — Римус, — произносит Сириус достаточно громко для того, чтобы привлечь его внимание. Джеймс комично остановился в дверном проходе. — Я проанализировал все озвученные тобой жалобы, — глаза Римуса немного расширяются. Он точно не думал, что это будет обсуждаться публично. — И, — продолжает, залезая руками в карманы. — Держи, — заканчивает, предоставляя ему толстый свиток пергамента. Римус пялится на письмо в его руках. Длиннющий документ. Увесистый. — Часть не пережила мать, — добавляет Блэк, кивая на прожённую часть листа. — Но, уверен, основной смысл ты уловишь. Так что да, значит, переодеваемся. К моменту, когда Римусу наконец удаётся оторвать взгляд от письма, в кухне остались только они с Питером. — Скажи остальным, что я догоню вас, встретимся на месте, — мямлит Люпин, сильнее сжимая пергамент. — Хорошо, — кивает Питер, осторожно наблюдая за ним. — И, Лунатик… Мне жаль, что Сириус такой идиот. Он не знает, почему это заставляет его улыбнуться. Но он улыбается, благодарит Питера и сжимает его плечо, пока не уходит наверх, в святилище одной из многочисленных комнат Поттеров. Римус разворачивает извинение Сириуса.*
Когда он подходит к озеру, он слышит, как они смеются. Слишком громкий смех Сириуса, смахивающий на лай, — это отличная маскировка для того, что скрывается под ним. Но, тем не менее, он звучит великолепно. Смех Питера тише, не настолько самонадеянный, но его гораздо проще заполучить. Джеймс же делает, что делает, для того, чтобы насмешить их, и, чем ближе он подходит, тем яснее слышит обрывки этого. — Так, Лунатик! — кричит Поттер, как только замечает его. Разворачивается на месте и заново начинает показывать изменённую версию того, чем он сейчас занимается. — Угадай, кто это! — он начинает необъяснимо вертеться, отчего у Пита вырывается новый смешок. Римус и Сириус встречаются взглядами. — Мне слишком жарко, — говорит Блэк и, снимая футболку, ныряет в воду, как самый настоящий избегающий его идиот, коим он и является. Слышится громкий всплеск и рой пёстрых матерных слов, которые, Римус уверен, Джеймс ни за что бы не сказал, будь они на пару метров ближе к дому. Сириусу серьёзно повезло, что Римус погряз в этом довольно глубоко и немного даже располагает к себе то, что он в состоянии написать такое красноречивое извинение в условиях, где он был заперт в месте, напоминающем какую-то депрессивную могилу. Он не думал, что ему нужны были извинения и дальше, но каким-то образом письмо сгладило выпиравший уголок, о который Люпин и не знал, он продолжал биться. — Ты придурок! — снова кричит Джеймс сквозь смех. — Ты только ушёл, но уже намочил нам все сэндвичи, дикая псина! — Залезай, — отвечает Сириус, активно брызгая в сторону Поттера. — Лечись давай, неукротимая дворняжка. — Трусишка. — Ты, бесстрашная собака, заткнись вообще, — парирует Джеймс, наполовину склонившийся над водой, кричит на него и… Римус в моменте не может сдержаться. Всё было настолько тяжело и запутанно последние месяцы, что он больше не хочет ни за что из этого хвататься. Он не хочет держаться за злобно-горькое предательство, когда вдруг, совершенно чудесным образом, появляется другой выход. Он чувствует, что Сириус поймал его умозаключение в тот же самый момент, что и Римус. Он не может сдержать улыбки и толкает Джеймса Поттера со спины, опрокидывая его в воду. Джеймс ударяется о водную гладь с громким шлепком и удивлённым визгом, всплывая на поверхность, брызжет слюной и матерится. Римус Люпин смеётся. Он нормально не делал этого месяцами, но смех вырывается из него, сильно вибрирующий. Ощущения великолепные. Как свобода. Как было раньше. Как это должно быть, они вчетвером дурачатся на берегу реки в солнечную погоду, всегда находя, над чем посмеяться посреди нарастающего мрака. — Красавец, Лунатик, — кричит ему Сириус, он сияет. Сияет и когда Римус снимает свою футболку, скидывает с себя джинсы и следует за двумя друзьями в воду. Озеро холодное и освежающее. Бодрит. Он выныривает и видит перед собой Сириуса, балансирующего в пресной воде, ничем не защищённое лицо светится от радости. Как и всегда, он превосходен. — Ты дьявольски гениален. — Эй, не думайте, что я не отомщу только из-за того, что вы через всякое дерьмо проходите, — говорит Джеймс, широко улыбаясь куда-то по левую сторону от него. — Дуй сюда, Петтигрю! — Никаких вторых шансов, Блэк, — говорит Римус, балансируя на поверхности. Он наблюдает за тем, как капли воды падают с волос Сириуса. За тем, как выражение его лица меняется, пока он пытается понять, о чём вообще говорит Люпин, за тем, как краснеют его щёки и шея. — Предлагаю своё прощение только один раз, ясно? — Сириус сияет, часть ужаса последних месяцев пропадает с его лица. Он стряхивает воду с волос, как собака, потому что, естественно, он делает именно так. И мимолётно их ладони касаются друг друга под водой. — Как пожелаешь, Луни, — отвечает и брызгает в его лицо водой. Римус снова дико смеётся. Вода колеблется, когда Питер присоединяется к ним. — Стоп, — Джеймс уже сидит на верхушке булыжника: футболка липнет к коже, а волосы запутаны, как никогда. Он тоже выглядит счастливее. Как будто взрослая жизнь с её теменью и сложностями не ступает им всем на пятки. — Мы, это, всё? Мы вернулись, парни? Мародёры воссоединились. — Да, — выдыхает Римус, явно удивлённый тому, насколько просто ему даётся действительно иметь это в виду. После всего, через что он прошёл. — Торжественно клянусь, что замышляю только шалость. — Замечательно, — с этими словами он каким-то безумным способом прыгает с булыжника и затаскивает Сириуса под воду.
Примечания:
прошу, не забывайте про отзывы. мой первый перевод. мне нужно ЗНАТЬ.
