Селфхарм

6:00. По небольшой квартирке разносится неприятная звонкая мелодия, что слышится здесь, как и во многих других квартирах, ежедневно. От нее уже устали, она не вызывает никаких положительных эмоций, однако сменить ее отчего-то не могут вот уже несколько месяцев. Кажется, если в шесть утра будет играть что-то другое, более приятное, располагающее на хорошее утро и продолжение всего дня, что-то изменится и перестанет быть важным. А может, это просто оправдание лени или обычной привычки, отказаться от которой кажется чем-то невозможным. Или пугающим. В кровати около окна, завешанного шторами, но так неумело и наплевательски, что утренние солнечные лучи просачиваются в комнату и мешают спящим, начинает шевелиться сероглазый парень со шрамами на теле и лице, кривым носом и пальцами, с вьющимися волосами цвета воронова крыла длиной в двенадцать или около того дюймов, с бледной-бледной кожей, словно понятие "нахождение на солнце" ему незнакомо от слова совсем. Рядом с ним все еще спит другой парень, его полная противоположность, начиная от светлых крашенных волос, с совсем немного отросшими корнями цвета темного кофе с каплей молока, загорелой кожей, словно он, в отличие от брюнета, находится на солнце ежедневно, и заканчивая прямым, словно под линейку, чуть чуть вздернутым вверх носом, и молочными карими глазами. Его, в отличие от первого парня, совершенно не беспокоит будильник, он продолжает спать как ни в чем не бывало, даже не пошевелившись, словно бы и нет никакой раздражающей мелодии. Не беспокоит его и солнце. Возможно это следствие их совершенно разного прошлого. Брюнет рос в Эверморе, месте, полном насилия, издевательств и унижений. Там было страшно засыпать и просыпаться. Из-за всей царящей вокруг атмосферы ни одна ночь – или не ночь вовсе? В Эверморе не было окон, солнца и часов, поэтому очень часто Вороны не знали, какое сейчас вообще время суток, – не проходила без кошмаров. У брюнета был страх темноты, людей, которые его окружали, сна. Он боялся засыпать сильнее всех, потому что он – Белая Ворона. Тот, над кем всем можно издеваться. Не физически, конечно, если такового разрешения от Хозяина или Короля не было, но словесно – всегда пожалуйста. Тот, кому можно сказать что-то мерзкое, например: «если бы была такая возможность, я бы схватил тебя за горло и трахнул против воли», кого можно назвать ничтожеством, таким слабым и вечно ноющим, кого... Перечислять можно бесконечно, но можно обойтись и всего несколькими слова – он был простой вещью. Без чувств, желаний и страхов. Блондин же, пускай и не рос в любящей семье, но никогда не боялся засыпать, его сон почти всегда был спокойным, долгим, а кошмары снились очень редко. Он не просыпался от каждого даже самого незначительного шороха, не дергался, когда до него кто-то случайно докасался, не плакал во сне. А брюнет дергался, боялся, плакал. – Mon Dieu... – простонал брюнет, не открывая глаз, пошарил рукой по кровати, но так и не найдя телефона, открыл глаза, тут же невольно зашипел от солнца, посмотрел сначала в потолок, после на человека рядом с собой. Толкнул его в бок несколько раз, помня, что иначе того не разбудить, хотя и такой способ не всегда был действенным. – Джереми, подними телефон. Кажется, он опять упал. Джереми, тот блондин с карими глазами, что-то невнятно промычал и продолжил спать. Порой брюнета это до ужаса раздражало, а порой он завидовал ему, ведь у самого сон был беспокойным. Правда рядом с Джереми он засыпал уже легче, спал дольше, а кошмары снились реже, хотя и не уходили из его жизни полностью. Он мог бы соврать, что привык к этому, но к такому нельзя привыкнуть, как и к тому, что тебя каждый день бьют, унижают, потому что это вещи не из приятных. Привыкнуть можно только к каким-то хорошим вещам. Например к любимому человеку, спящему рядом, успокаивающему при каждом приступе паники и страха, к горячему ромашковому чаю по утрам или к спокойным вечерам в теплых объятиях. Хотя, думая о чем-то таком, брюнет вспоминал о давно надоевшем, каждый раз раздражающем будильнике.. Но это совсем другое, твердил он себе, кошмары это те неприятные вещи, которые изменить нельзя, а мелодия будильника – то, что можно. Если есть сильное желания. Но в этом случае оно не сильное. Поэтому ко второму привыкнуть можно, к первому – невозможно. – Джереми, я столкну тебя с кровати, если ты не поднимешь этот чертов телефон и не выключишь будильник, – пробормотал брюнет, еще пару раз толкая парня в бок. По тону непонятно, недоволен он или же такой голос у него от недавнего пробуждения. Впрочем, Джереми и не задумывался об этом. Кажется, к этому тону он уже привык. Он поднял голову с подушки и наконец открыл глаза, смотря на Жана, словно только проснувшаяся от громкого звука сова. Его волосы были растрепаны, отчего выглядел он еще забавнее. Брюнет усмехнулся. Джереми улыбнулся ему в ответ своей утренней улыбкой. У Джереми много разных улыбок, но эту неосознанную, расслабленную, утреннюю брюнет любил больше всего, потому что видел ее только он, никому больше ни разу в жизни не выпадала такая возможность. Брюнет был особенным для Джереми, а Джереми – для него. – Знаешь, Жанни... Нормальные парни будят своего любимого завтраком в постель, объятиями и поцелуями, а не угрозами, – он недовольно прищурился, вытягивая губы трубочкой, а после отвернулся, но не для того чтобы показать обиду или что-то подобное, а чтобы в кои-то веки поднять телефон, который и вправду упал на пол, и выключить этот недоедливый будильник. Жан фыркнул на слова Джереми, в очередной раз закатил глаза и собирался сказать что-то язвительное, хотя и понимал, что подобное его возлюбленный говорил только лишь в шутку, но его взяли за щечки с обеих сторон и заткнули поцелуем. Нежным, словно лепестки недавно раскрывшихся роз в утренней росе, аккуратным, словно первый поцелуй, и приятным, словно горячая кружка чая после нескольких часов, проведенных на улице в минус двадцать. От него Жан тут же расплавился, промычал что-то неразборчивое в чужие губы(что-то вроде «ты как всегда»), но не стал возражать, закрыл глаза и ответно поцеловал Джереми, легко приобнимая его за талию. У них это значило разрешение на продолжение, Нокс просунул свой язык в рот Жана, когда тот самую малость приоткрыл его, сплел их языки вместе. Поцелуй становился более страстным, мокрым, Жан чувствовал, как по подбородку текла слюна, но лишь слабо-слабо усмехался этому. Странно, но именно такое Джереми и любил. Кажется, он такой светлый, невинный мальчик, которого ласкал лишь ветер, который любит только невесомые поцелуи и который всему смущается. Но, оказавшись с ним в постели, ты понимаешь, что все твои представления были неправильными, и смущаешься здесь только ты, в то время как Джереми выглядит уверенно, а на его лице не видно даже тени румянца. Жан считал это чем-то странным, но и в то же время забавным, потому что с ним все было как раз таки наоборот. Он выглядел неприступно, бесстрастно, но каждый раз, когда Джереми целовал его, расслаблялся от удовольствия, краснел от смущения и довольно мычал от трепета, с которым возлюбленный делал это. Когда воздуха стало катастрофически не хватать, Джереми отстранился, но не вернулся на свою половину постели, а опустился чуть ниже, не менее нежно целуя сначала подбородок Жана, ощущая на губах влажность от слюней, а после переходя на шею. То касался ее почти невесомо и незаметно, то тихонько оставлял засосы. Но ни в коем случае не кусал. Он никогда не делал этого и не сделает, потому что кусали Жана Вороны во время насильственных действий, потому что для него это страшно, потому что это – травма. Он отстранился через несколько минут, оставив на шее возлюбленного порядком двадцати поцелуев и багровых пятнышек, достаточно сильно заметных на бледной коже, и улыбнулся, но уже по-другому. Теперь уже осознанно, а не от привычки, как бывает с утренней улыбкой, однако именно такой он все еще улыбался только Жану. Она наполнена любовью и нежностью, как и его взгляд, его прикосновения. Джереми ничего не сказал, считая это просто ненужным, лег Жану на грудь и прикрыл глаза. Порой лучше теплых разговоров бывает только умиротворенная тишина. Особенно ранним утром, потому что в это время на улице спокойно, нет никаких разговоров, что появляются уже примерно в восемь-девять утра, нет часто-часто проезжающих машин. Хотя в том районе, в котором они жили – в спокойном и тихом, чтобы Жан не беспокоился от частых громких звуком, больших скоплений людей, чтобы он ощущал безопасность, чтобы можно было спать до двух часов дня, не потревоженные никем и ничем, – жителей было мало. Джереми по своей натуре совершенно не любил такие тихие места, в которых и заняться то особо нечем, кроме прогулок в парке или по набережной, но ради Жана он был готов на все. Даже пожертвовать интересной и захватывающей жизнью ради спокойной и размеренной, тихой и успокаивающей душу. Жан тоже жертвовал ради Джереми. Пару раз в год они арендовали небольшой, но комфортный домик на колесах на месяц или чуть больше и принимались путешествовать, и ему приходилось на некоторое время отвыкать от однотипных, тихих будней. Джереми говорил, что его делают счастливым эмоции Жана и его реакции на все новое: еду, архитектуру, природу, животных... потому что Жан за свою жизнь видел мало, потому что большую часть он прожил взаперти, потому что все это когда-то было под запретом. Он уговаривал Жана путешествовать, желая показать ему все то, что тот никогда не видел. И некоторые города Франции, о существовании которых и сам не знал, и Германию, и Швецию, и Италию... Все, лишь бы видеть новые эмоции на лице возлюбленного, удивление, интерес. Это было просто жизненно необходимо для него. 08:00. Жан лениво разлепил глаза, посмотрел прямо перед собой на Джереми, так же спокойно спящего, как и он сам мгновение назад. Он взял в руку телефон, что на этот раз все таки лежал рядом, а не валялся где-то на полу, посмотрел на время и устало промычал что-то невнятное. Восемь утра? Он должен был выйти на пробежку еще полтора часа назад, а к этому времени прийти домой с пакетом свежих круассанов для завтрака, но что-то опреденно пошло не так, и он каким-то неведомым образом – на самом деле Джереми просто отказался отпускать его, сказал лежать рядом, а иначе обидется и никакого Жану ароматного, такого, какой может приготовить только он, ромашкого чая(конечно же, это все были просто глупые шутки, но Жан пожелал повестись на них), – уснул. Жан перевернулся на другой бок и тут же вздрогнул, увидев с другой стороны от себя не стену, а собаку... Почувствовав движение, Баркбарк фон Баркштейн тут же перевернулся на живот, посмотрел на Жана своими черно-карими глазами и словно бы довольно улыбнулся, открыв пасть, высунув язык и наклонив голову набок. Черт бы побрал Джереми и тот день, когда тот вернулся домой с коробкой в руках, поставил ее около картонного зотолистого ретривера и с широченной улыбкой, что не предвещала ничего хорошего, достал из коробки точно такого же щенка и сказал, что это новый член семьи. Жан не был против собаки, совсем нет, наоборот очень даже за, ведь появление этого существа сделало его возлюбленного счастливым, но теперь гулять по утрам с Баркштейном приходилось именно ему, потому что Джереми-ничего-страшного-если-я-лягу-спать-в-два-часа-ночи-Нокс в то время, когда собаке нужно было на утреннюю прогулку, спал крепким сном. Жан бы и был счастлив лежать рядом с ним в теплых объятиях, тихо сопя, но, черт возьми, каждое утро Баркштейн либо прыгал на него со всей скорости, либо начинал лаять так, что Моро судорожно и резко просыпался, тяжело дыша, либо ложился вот так, рядышком и ждал, когда он проснется, чтобы просто лечь поудобнее, и заметит его. С Джереми собакен так никогда не делал. Вымученно простонав, Жан выполз из-под объятий Джереми, что даже не шелохнулся и продолжил спать так, словно лежал в этой позе все время и никого не обнимал, поднялся с кровати и, потянувшись, сразу отправился одеваться на прогулку, решив не тратить время ни на умывание, ни на приготовление хотя бы кофе – придя домой, он принесет круассаны(по крайней мере он надеялся, что в единственной на весь город пекарне, в которой действительно вкусная выпечка, они еще не закончатся), а Джереми, проснувшийся к этому времени, заварит ему ромашковый чай, и они вместе вкусно позавтракают. Баркбарк фон Баркштейн радостно слетел с кровати, перекувыркнувшись и чуть ли не проскользя до самого выхода из комнаты, быстро рванул следом за ним, но в коридоре вдруг замер на несколько секунд, повернулся и убежал обратно в спальню. Вернулся уже с прогулочным ошейником в зубах. Собравшись и надев на Баркштейна ошейник, Жан взял все нужные вещи, принял таблетки и вышел. После Эвермора и всех пережитых издевательств там невозможно восстановиться и обрести спокойную жизнь. Кто-то из Воронов покончил с собой... вернее все, кого Жан знал, сделали это, а он остался жить лишь благодаря Рене и Джереми. Остался жить, но вынужден был перед каждым выходом из дома в одиночестве принимать по две таблетки антидепрессантов и транквилизаторов. Он не знал, что из этого лучше – умереть или стать на всю жизнь зависимым от таблеток. И то и то отзывалось в желудке тошнотой, а в сердце болью, потому что при первом варианте он бы никогда не прочувствовал, что такое любовь и забота, теплые объятия и нежные поцелуи, ромашковый чай по утрам и приятные рассказы от любимого человека перед сном, но при втором на душе было противно и страшно, а спокойствие наступало, только если рядом был Джереми, его лучик света, солнышко, антидепрессант в человеческом облике. Или же только после приема таблеток. В каком-то смысле Жан был зависим и от препаратов, и от Джереми. 08:20. По утрам на улицах особенно пусто. Часов... в шесть-семь, дальше начинают просыпаться люди. Даже если их количество сводится почти к минимуму, они есть, и они хотят жить, а не прятаться по своим квартиркам. Они хотят выходить рано утром на улицу, прогуливаться, идти на работу или сидеть за столиком около кафе, попивая кружку кофе и закусывая свежим круассаном. Жан бежал по улице, смотря на однотипные серо-бежевые с красными крышами дома этажей так в четыре-пять, не больше, на редких людей, по большей части как и он гуляющих с собаками или таки сидящих у небольших кафе. Он сжал губы в тонкую полосочку, закрыл глаза. Открыл обратно, убедившись, что ничего не чувствует. Совсем ничего, кроме некоторой... опустошенности. Так бывает только после таблеток, они забирали все чувства и оставляли только эту мерзкую пустоту внутри, которую хотелось чем-то заполнить, поэтому Жан бежал быстрее. Позвал Баркбарк фон Баркштейна, тот отшел от какой-то девушки и помчался к нему. Дальше они бежали на одной скорости рядом друг с другом. 11:00. Никто и ничто не могло заставить Джереми проснуться, кроме двух вещей: плача Жана и аромата свежих круассанов с кухни. Даже если бы мимо проехал длинный поезд, у которого в каждом вагоне лежали по несколько камней, вследствие движения постоянно бьющихся о железные стенки, но не было бы плача Жана или запаха круассанов, Джереми бы даже не шелохнулся. В этот раз проснуться ему посчастливилось от второй, более приятной вещи, чему он был безмерно рад. Промычав что-то тихое и совершенно неразборчивое, Джереми открыл глаза, осмотрел комнату, убедившись, что оба его любимых сейчас находятся не рядом с ним, поднялся с кровати, миновал ванную и сразу же пошел в кухню, что была совмещена с гостиной. В их квартирке было всего три комнаты: спальня, ванная, совмещенная с туалетом, и кухня, совмещенная с гостиной. Так же и коридор с прихожей, но их уже нельзя было назвать комнатами. Выбирая место для жизни, они даже не смотрели на большие квартиры или целые дома. Нет, совершенно не из-за цены, деньги у них были и причем достаточно, но у обоих комфорт ассоциировался с чем-то маленьким и тихим... тихим только для Жана, но маленьким – для обоих. Тихо пройдя к кухне, Джереми остановился в дверном проеме, облокотился на косяк и принялся безмолвно наблюдать за Жаном. Тот в очередной раз готовил на завтрак круассаны: один сладкий со сливками, ягодами и шоколадом, другой – с творожным сыром, красной рыбой и зеленью. Они всегда ели по половинке такого и такого. Вернее сначала каждый ел свой, Джереми сладкий, а Жан – более полезный, соленый, но в какой-то момент первый стал больно много подворовывать у второго, думая, что этого не заметно, а после и наоборот... Так они пришли к выводу, что и то и то очень вкусно, и нужно есть по половинке каждого, чтобы не воровать друг у друга по кусочку. Жан, не замечая чужого присутствия, подогрел круассаны на сковородке, достал все нужные ингредиенты из пакета – он всегда покупал свежие продукты, потому что кроме завтрака дома они ничего не готовили, оба так и не научились это делать, – и принялся складывать подобие сендвичей, мыча что-то себе под нос. Джереми любил всем сердцем эту его привычку – делая что-то, Жан или разговаривал сам с собой, или мычал неизвестную мелодию. И то и другое было до ужаса умилительно. После Джереми заметил, как Жан достал что-то с верхней полки и включил чайник. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что тот достал, а когда осознание пришло, он широко открыл глаза, выставил на Жана указательный палец и воскликнул: – Не смей! О боже, Жан, не смей осквернять ромашковый чай и ТАК его готовить! Боже мой, это же надо додуматься опять пробовать сделать это самому таким варварским способом! Жан вздрогнул, словно ошпаренный, повернулся к Джереми в непонимании, а после нескольких секунд гляделок внезапно рассмеялся хриплым тихим смехом, каким он смеялся только с глупых слов и действий возлюбленного. Тот все еще смотрел на него возмущенно, однако быстро выражение его лица сглалилось, появилась улыбка. Он никогда не умел долго держать серьезное лицо, особенно если делал что-то и в самом деле забавное. Особенно если Жан смеялся. – На самом деле... я даже не собирался делать ничего такого, Джереми. Я достал ромашки, собираясь сходить разбудить тебя, чтобы ты сам и приготовил... А чайник я включил, чтобы растопить шоколад с помощью кипятка, – с легкой улыбкой, от которой Джереми буквально плавился, как его возлюбленный плавился от поцелуев, до того она ему нравилась, проговорил Жан, склонив голову по-птичьи набок. Его волосы были растрепаны не меньше волос Джереми, хотя тот только проснулся, а он, кажется, бодроствовал уже часа два, если не больше. Это зрелище просто не могло не умилять. Все так же, как с тихим напеванием себе под нос. Джереми подошел ближе к Жану, чуть поднялся на носочки и поцеловал его в лоб, затем погладил по голове, но тут же обратно взъерошил волосы, по-лисьи улыбнувшись. – Отлично. Я чуть приступ не словил... Нет, серьезно, я совсем не шучу. Я все еще помню тот раз, когда ты взял ромашки и просто напросто залил их кипятком из чайника, – проговорил он и осмотрел бардак на столе. Жан готовил то, что в принципе не требовало никаких умений, но тем не менее каждый раз весь стол выглядел как свалка, состоящая из целлофановых пакетов и упаковочек, веточек и листиков от ягод. – Иди умывайся. Я пока приготовлю чай. У каждого из них есть свои утренние обязанности – Жан должен сходить на прогулку с Баркштейном и по совместительству за продуктами и приготовить завтрак, Джереми должен только заварить успокаивающий чай для возлюбленного. 11:20. Ромашковый чай был второй вещью, что объединяла этих совершенно разных, начиная от цвета волос и заканчивая характерами, людей. На первом месте была нежная, по-своему детская, трепетная любовь. Жан был человеком тревожным, всех и всего пугающимся, пускай и зачастую умело это скрывающим – по крайней мере до близкого общения с Джереми он умел это делать, – сломанным. Джереми был для него спасением, лучиком света во тьме, каплей молока в горьком кофе, домом. А его ромашковый чай... О боже, этот снимающий напряжение, отодвигающий страхи на задний фон, позволяющий мыслям прийти в норму, чай был чем-то большим, чем просто напитком, просто заваренным цветком. Он значил заботу, потому что если Жану становилось особенно плохо, Джереми молча шел на кухню, готовил небольшой чайничек чая примерно на пару порций, добавлял несколько ложек меда, хотя каждый раз слышал, что сладость делает все только хуже – нет, на самом деле наоборот только лучше, Жан просто вредничал из раза в раз, желая оставаться преданным некоторым принципам Воронов, – и возвращался обратно в спальню. Садился около возлюбленного, давал в руки теплую и никогда не горячую чашку, обнимал и молча выслушивал весь поток мыслей. Или просто молчал вместе с ним. В какой-то момент ромашковый чай по утрам стал небольшой обыденностью, традицией. Джереми делал его не от того, что Жану было плохо, а просто так. Просто потому что ему хотелось порадовать его, показать, что он хочет, чтобы их день был спокойным с самого утра. И вот, Джереми вновь стоял у плиты, ждал, пока вода вскипит, а затем аккуратно, строго по одному цветочку вкладывал ромашки в небольшую кастрюльку. Их, эти цветочки, он собирал сам, летом, когда они отправлялись в свои недолгие путешествия и по пути в следующий город останавливались в лесу на отдых, после, по приезде домой, сам их сушил. Внезапно Джереми ощутил на своей талии чужие руки, а после тяжесть чьей-то головы на плече. Он тепло улыбнулся, повернул голову в бок и посмотрел на умиротворенное лицо Жана, кажется, без тени переживаний. Он не знал точно из-за чего это, из-за таблеток или же из-за него самого, но предпочитал вообще не думать на этот счет. Может, чтобы не расстраиваться, а может, просто считая это ненужным. Жан спокоен, а все остальное уже не имеет никакого значения. Джереми отложил ложку, которой потихоньку мешал отвар в кастрюльке, взял Жана за руки, чуть убрав их от себя, и повернулся к нему лицом, тут же обнимая. Аккуратно и совсем легко, не удерживая и давая возможность в любой момент уйти. – Если чай переварится, как на той неделе, я не вылью его и все равно заставлю тебя его выпить, – прошептал он, улыбнулся, давая понять, что говорит это скорее в шутку, и почти невесомо коснулся губами щеки Жана, оставляя поцелуй. – Я сделаю все, если ты того захочешь. – О боже, нет, Жан. Прости, – Джереми покачал головой, запоздало осознав свою ошибку, и отвернулся, давая понять, что разговор закончен. Он знал, что Жан скажет дальше, знал, что, если это произойдет, они начнут спорить, и день уже с самого начала не будет приятным. Этого Джереми не выносил. Жан даже через много лет не был способен полностью отказаться от правил Воронов, отпустить прошлое. В некоторые моменты жизни он все еще думал, что, даже не должен, а просто обязан сделать что-то, если Джереми того хочет, потому что в Воронах у него не было выбора и приходилось делать все, чего желал Король или Хозяин, даже если сил не было, если это причиняло вред или заставляло слезы, контролировать которые было невозможно, течь по щекам. Иногда Джереми забывал об этом и произносил какую-то глупую шутку, на подобие сегодняшней, забывал, что Жан воспримет это всерьез, даже если он улыбнется, даже если посмеется, а потому, когда осознание приходило, тут же извинялся и уходил от разговора. В начале еще спорил, пытался переубедить Жана, объяснить, что он не должен делать что-либо, если этого хочет кто-то другой, но он сам нет, а после понял, что подобное выматывало его, заставляло чувствовать во рту горечь, а в груди боль, оставляло на весь день неприятный осадок, справиться с которым Джереми был не в силах, и перестал делать это. Теперь просто быстро, но искренне(по-другому он просто не мог) извинялся и отворачивался, надеясь, что Жан не захочет поспорить. Тот ни разу не захотел. Видимо, тоже после такого не испытывал никаких приятных эмоций. Жан в очередной раз ничего не сказал, учтиво кивнул и снова обнял Джереми за талию, наблюдая за каждым его действием, словно пытаясь запомнить. Они стояли молча десять минут, после перешли от плиты к столу и сели за завтрак, так же не говоря ни слова. Тишина затягивалась, превращалась в неловкую и совершенно тошнотворную. Иногда лучше разговоров бывает только тишина, потому что она спокойная и умиротворенная, возникшая не после какого-то неприятного разговора, а бывает, что хуже тишины нет ничего, потому что в ней чувствуется только тревога и страх. Страх заговорить и сказать что-то не то. – Знаешь... ты ощущаешься как четверг, – Жан внезапно прервал тишину, сказав нечто странное и совершенно непонятное тихим голосом, смотря на свои руки, сделал глоток чая и, почувствовав на себе удивленный взгляд Джереми, добавил: – Я... люблю четверг. Самый лучший день недели, лучше пятницы и субботы. Это вроде бы не середина недели, не ее начало и не конец, вроде бы обычный день, который совершенно ничего не значит, просто существует, чтобы... люди работали на один день больше? Вроде бы четверг это совсем ничего, но я его люблю. От него веет спокойствием, чем-то хорошим и.. – он сделал глоток чая, слабо, еле заметно улыбнулся, – сладким. Когда Жан смолк, Джереми поднялся из-за стола с теплой-теплой улыбкой до самых ушей, подошел к Жану и обнял его сзади. – Я так тебя люблю, знаешь? Так люблю эти редкие, но очень-очень хорошие слова о любви ко мне, о ассоциациях со мной, о... черт, да если ТЫ говоришь что-то обо мне, неважно что, я уже так сильно это люблю! – эмоционально проговорил Джереми, прижался сзади к Жану и положил голову ему на плечо, а после внезапно совсем тихо рассмеялся. – Даже я никогда бы не додумался до такого сравнения. Правда. Четверг и я... Не то не се, совсем ничего, но ты это любишь, потому что это – твое спокойствие. Жан невольно также начал улыбаться, не так видно как Джереми, просто потому что не умел этого делать, но искренне и уже не нервно, как было когда он произносил все эти слова про возлюбленного и четверг, уже более спокойно, в какой-то степени довольно, ведь, по правде говоря, Жан и вправду очень редко мог сказать что-то о своих чувствах... положительных чувствах. О негативных он говорил каждый день, а потому уже привык к этому. Ты ощущаешься как четверг... Пожалуй, одно из лучших признаний в любви, когда ты уже делал это и не раз, когда тебе делали это и тоже не раз. Лучше простого «я тебя люблю» или «ты любовь всей моей жизни», потому что все это можно услышать из уст каждого, а вот сравнение тебя и четверга – никогда и ни от кого. 16:00. Паника ощущалась как уход под воду. Или уход под воду ощущался как паника. Это происходило так же резко, так же пугало и заставляло мозг отключиться на какое-то время, сделать то, что делать не стоило ни в коем случае. Даже если страшно, даже если не видишь больше никакого выхода. Особенно если знаешь, что рядом есть тот, кто может помочь. Жан чувствовал себя в безопасности и спокойствие, когда Джереми находился где-то поблизости, в одной комнате, в одной квартире, но были такие вещи, которые до сих пор пугали его настолько, что он чувствовал себя в порядке, только если прижимался к возлюбленному близко-близко. Одной из таких вещей была вода. Стоя в одиночестве в ванной и включая воду, в его голове каждый раз появлялись яркие картинки воспоминаний, в которых Рико пытал его. Воспоминания приносили за собой те же эмоции, ту же панику и неистовый страх, заставляли буквально ощутить металлический запах крови, что витал в воздухе Эвермора всегда, сырость душевой и аромат геля для душа. Часто перед тем как уйти в душ, Жан колебался некоторое время, посматривал на Джереми, что занимался своими делами – читал книгу, смотрел что-то, играл с собакой или работал, – и, кажется, даже не чувствовал взгляда, обращенного на него, но в конце концов, не вымолвив ни слова, брал сменную одежду и уходил в ванную. Каждый раз он хотел попросить Джереми если не принять душ вместе, то хотя бы посидеть где-то рядом, не в соседней комнате, а рядом, но раз за разом стыдился этих мыслей. Он ведь не ребенок, чтобы так себя вести, а уже давно взрослый и самостоятельный человек... Со вторым можно было поспорить. Жан до сих пор часто не чувствовал себя как самостоятельную личность и нуждался в помощи буквально во всех сферах жизни, чего тоже безмерно стыдился. Взяв первую попавшуюся одежду, кажется, теплую, с длинными рукавами, что были даже больше длины рук, а потому свисали с них, как у Пьеро, Жан пошел в самое страшное после стен Эвермора и улицы место – в ванную. Он снова ни о чем не попросил Джереми, сказал лишь, что сейчас быстро примет душ и вернется, надеясь, что в этот раз паники не будет и все будет в порядке. В порядке ничего и никогда не было, за исключением тех моментов, когда он был либо под таблетками, либо рядом с возлюбленным. Зайдя в комнату, Жан закрыл дверь, но не на замок – он все еще боялся это делать, и непонятно отчего, от того, что в Воронах за подобным всегда следовало наказание или от того, что с незакрытой на замок дверью казалось, что Джереми не так уж и далеко, – кинул одежду на стул и осмотрел все вокруг. Он делал это всегда, чтобы чуточку успокоиться, убедиться, что да, он точно находится не в ванной Эвермора, потому что там оттенки были темные, а тут наоборот светлые с глупыми «детскими» рисуночками на плитках, которые нарисовал Джереми, как он сказал: «чтобы купаться не было скучно». Жан подозревал, что причина была в другом, но никогда об этом не спрашивал. Все было относительно нормально, пока он не снял одежду. Оказавшись полностью голым, ощутив себя особенно слабым и беззащитным, его пробила неприятная тоншнотворная дрожь, от которой его и вправду чуть не стошнило прямо на пол, а в груди начала появляться тревога. Он еще раз осмотрелся вокруг. Один раз, потом еще один и еще, пытаясь унять чувства и не дать воспоминаниям вновь появиться в голове. Ничего не помогло, пришлось сдавленно вздохнуть, проглотить ком в горле, что мешал дышать, и, пересилив всего себя, все свои чувства и ощущения, залезть в ванну и включить душевую лейку, поливая себя водой. Сначала она была совершенно ледяной, обжигающей холодом, после постепенно начала становиться прохладной, теплой, горячей, пока не дошла до кипятка. Боль от высокой температуры приятно обожгла тело. Не так, как от низкой, потому что это было до жути неприятно, а с кипятком наоборот. Однако этого все еще было ничтожно мало, он не помогал с паникой и страхом, из-за ощущения воды на теле все стало лишь хуже, пускай та и приносила боль, которая должна была вытеснить все остальные чувства. Тошнота подступала к горлу особенно резко, теперь ком в горле просто так сглотнуть не получалось. Жан начал тяжело и часто дышать через рот, чувствуя приступ удушья. В какой-то момент руки неосознанно потянулись к шее, стали царапать ее, раздирать до крови. Еще одна привычка, от которой он не смог избавиться – причинение себе вреда, когда становилось слишком страшно, слишком тошно или когда появлялось чувство, что нужно наказать себя, но сейчас был первый случай, а не второй. От этого, конечно, легче не становилось, но Жан считал, что первое лучше, чем второе в любом случае. Это тот же вред, то же нарушение данного Джереми давным давно обещания не делать себе больно, от этого было то же отвращение к себе, но это было лучше. Чем-то, быть может, совсем немного, совсем капельку... Или это жалкие оправдания тому, что он считал, что это – нормально. Ему просто была необходимо какая-то помощь, но он не звал Джереми, потому что паника наступает резко, заставляет мозг отключиться и сделать то, что делать не следовало ни в коем случае. Внезапно Жан почувствовал чьи-то руки, быстро вытягивающие его из ванной, почувствовал чье-то тело и то, как его прижимают к нему. Вдохнув такой знакомый и успокаивающий аромат, он почувствовал как по щекам начали течь слезы, которые он до этого усиленно сдерживал. Или это была вода, стекающая с волос. Он ничего не понимал и не думал вообще, потому что это – паника. 16:20. Джереми всегда чувствовал взгляд Жана, направленный на него, когда тот собирался пойти в душ. Он тактично не спрашивал об этом, думая, что, если Жан захочет что-то сказать ему, то скажет. Но это было ошибкой. Глупой и совершенно идиотской ошибкой, осознал которую он только сегодня, когда шел на кухню за лакомством для Баркштейна, но, проходя мимо ванной, услышал тихий неразборчивый шепот Жана, наполненный страхом, и тут же мгновенно остановился, прислушиваясь, чтобы убедиться не послышалось ли ему. Нет, не послышалось. Джереми аккуратно открыл дверь – да, как всегда открыта, – вошел и тут же подавился горячим паром, которым была наполнена вся комната. Ох... Жан опять мылся под кипятком. Иногда он задумывался, не стоит ли сидеть рядом с ним, когда он моется, и проверять, какая температура у воды. Он покачал головой, быстрым шагом зашел в комнату, выключил кран и параллельно схватил Жана за руку, вытянув его из ванной и тут же прижав к себе, словно маленького уличного котенка. –Jeremy? Jeremy, c'est toi? – в панике начал шептать Жан, ощупывая возлюбленного, вдыхая его запах. Поняв, что это точно он, он прижался к нему изо всех сил, словно тот мог исчезнуть. – Je suis désolé. Джереми молча слушал его, сжав губы так, что те побелели, гладил его по мокрым волосам. В какой-то момент он понял, что слезы текут не только у Жана, но и у него самого. Джереми с детства слишком сильно переживал о своих любимых людях, настолько, что в тяжелые моменты был способен перенять их настроение, почти прочувствовать то, что чувствовали они. Это никогда не мешало ему, но в то же время многие считали эту частичку в нем неприятной, потому что это делало его чересчур эмоциональным. – Жанни, прошу, успокойся и не смей извиняться. Я не хочу слышать этого. Что бы ты такого ни сделал, извинение должен просить я. Я виноват в том, что не досмотрел за тобой, что... не обратил внимание сразу, – он очень надеялся, что дрожи в его голосе не слышно, потому что это только усложнило бы ситуацию, Жан стал бы переживать еще и из-за того, что Джереми заплакал из-за него. – Я виноват. Джереми, я снова причинил себе боль. Ты был в соседней комнате, почти рядом, но я... мне было страшно позвать тебя. Я слишком проб... – Жан не смог договорить, потому что его заткнули поцелуем. Вернее чем-то похожим на поцелуй. Джереми просто прижался губами к губам возлюбленного, чтобы тот не произнес эти отвратительные слова. Я слишком проблематичный. Если бы Джереми услышал это, он бы дал самому себе пощечину от отчаяния. От близости слезы, стекающие у обоих по щекам, стали смешиваться, превращаться во что-то единое, с единым составом и чувствами. Они оба шумно дышали, плакали, прижимались друг к другу губами. Совсем ничего не говорили, молчали. Один, потому что боялся сказать что-то не то. Второй, потому что чувствовал это и перенимал страх другого. Наконец, они отстранились друг от друга. Оба мокрые из-за воды, заплаканные и все еще боящиеся вымолвить хоть слово. Это выглядело как игра в молчанку, но на деле это просто молчание, наполненное страхом и болью. Игру и это объединяло только то, что все не должны ничего говорить. – Прости. Они сказали это одновременно. Слезы словно и вправду объединили их, заставили стать одним целым, даже когда уже отстранились на несколько сантиметров друг от друга. Оба покачали головой на просьбу о прощении, как бы говоря: «нет, что ты, виноват в этом только я». После первым заговорил Джереми. – Я должен был обратить внимание на твой взгляд. Ты думал, я его не чувствую? Прости. Я думал, ты захочешь сам рассказать об этом. Я думал... Я просто жалко оправдываюсь. Прости меня, Жанни. Это из-за меня ты был вынужден вновь сделать... сделать что бы то ни было. Жан слушал, смотря Джереми куда-то в щеку, боясь встретиться с ним взглядами, все еще видел, как он плачет, и плакал сам. Он аккуратно протянул руку к его лицу, положил ее и нежно-нежно погладил щеку большим пальцем, вытирая слезы. После прижался своим лбом к его, словно бы не чувствуя, что готов отстраниться от него насовсем, и думая, что, если они будут сидеть хоть на расстоянии нескольких сантиметров, то перестанут быть единым целым. Это казалось чем-то слишком пугающим. – Я и вправду должен был поговорить с тобой, но я решил скрывать это, чтобы... – он почувствовал, как Джереми няпрягся, прикусил нижнюю губу, тяжело вздохнул и продолжил: – ты не беспокоился. Причинять себе боль в очередной раз было не лучшим решение, даже самым худшим, я знаю, но... просто прости меня. Я больше не буду делать ничего такого. Обещаю. И они вновь замолчали. Но на этот раз молчание было не неловким и не болезненным, а более спокойным, с читаемым согласием с обеих сторон. Через какое-то время Жан понял, что Джереми все же ждет каких никаких объяснений и заговорил. Тихо, хрипло, беспомощно: – Мне страшно принимать ванну. Я боюсь воды. Когда я захожу сюда, чтобы помыться, когда я чувствую воду на своей коже, в голове сразу появляются воспоминания, как Рико пытал меня, понимаешь? Это было отвратительно, и я до сих пор не могу этого забыть. Я хотел попросить, чтобы ты сидел рядом, а не в соседней комнате, или чтобы принимал ванну вместе со мной, но... мне было стыдно и страшно. Это ведь была бы очень детская просьба, да? – Нет. Нет, что ты, конечно же нет... Я был бы не против, если бы ты попросил об этом. Я бы сидел рядом с тобой в набранной ванне, обнимал тебя или сидел напротив, рассказывал истории, придуманные про вот этих забавных существ и животных на стенах, – он со слабой улыбкой указал рукой на плитку, – чтобы успокаивать тебя, чтобы не дать пугающим мыслям появиться в твоей голове. Я бы сделал все, чтобы этого не случилось, – прошептал Джереми, словно в голове уже появились интересные и смешные истории, которые он бы с радостью рассказал бы прямо сейчас, но момент был не слишком подходящий. Уголки губ Жана тоже едва заметно поднялись. – Давай вечером примем ванну вместе? Сейчас я... уже не хочу продолжать мыться. Мне нужно успокоиться, а вот вечером я бы получил только удовольствие от этого, – получив от Джереми кивок, Жан расслабился, выдохнул и прикрыл глаза, пряча лицо в его плече. Слезы, кажется, перестали идти, но в этом, как и в том, что это все таки были они, он не был уверен. Может, это все же была просто вода, а может, он просто пытался придумать причину не считать себя жалким. Даже если он заплакал рядом с Джереми, он все равно будет считать себя отвратительным. 20:00. Теплая кружка ромашкого чая... Нет, лучше несколько кружек ромашкого чая никогда не бывают лишними. Особенно после того как они несколько часов пролежали в постели, прижимаясь друг к другу. Один из них все время молчал, успокаивающе гладя возлюбленного по голове, зарываясь рукой в его темные волнистые волосы, а другой тихо-тихо изливал душу, в очередной раз рассказывая о своих страхах, эмоциях, о прошлом, что так и не хотело его отпускать. Или он сам не хотел его отпускать, считая, что, если исчезнет оно, то вместе с ним не станет и его жизни. Второе предположение звучало больше как бред сумасшедшего, потому что он боялся прошлого так же, как нормальный здоровый человек боится стать травмированным и нервным. Он уже таким был, поэтому ему оставалось только бояться того, что было когда-то давно. Настолько давно, что, кажется, и не в этой жизни вовсе. – Джереми, приготовь чай, – внезапно сказал Жан в районе... какого-то промежутка времени. Они не смотрели на часы, словно боясь чего-то, поэтому никто из них не мог сказать во сколько именно Жан прекратил свой очень долгий и болезненный монолог. – Пожалуйста. Мне ничего больше не нужно, никакой еды, только ромашковый чай. Кажется, только от него меня сейчас не стошнит. Это было нормальным явлением, если тошноту от переживаний и переизбытка эмоций можно было назвать чем-то нормальным. В моменты рассказов о прошлом он всегда испытывал слишком, слишком много негативных эмоций, поэтому чаще всего после этого не мог поесть еще как минимум несколько часов. Джереми, конечно, все равно заставлял его сделать это, но только после принятия препаратов от рвоты и только что-то легкое для желудка. – Я принесу еще таблетки, – кивнул тот в ответ, убрал волосы Жана с его лба и, поцеловав, ушел на кухню. Когда тепло постепенно начало исчезать, а вечно мерзнущему Жану стало холодно, даже несмотря на то что он был в теплой кофте и штанах из плотной ткани, он вдруг почувствовал внезапный страх. Словно Джереми ушел куда-то далеко и не собирался больше возвращаться. Подсознательно он понимал, что это не так, что тот на кухне в каких-то метрах от него, но лучше не становилось. От мысли, что Джереми не где-то рядом лучше не становилось никогда. В голове появился секундный порыв схватить с полки таблетки и выпить по несколько штук из каждой баночки, но Жан быстро отдернул себя от этого. Нет, он ни в коем случае не будет делать это, потому что через несколько часов ему все равно придется принять таблетки, чтобы хоть как-то уснуть. Джереми всегда был рядом, но он не мог сделать так, чтобы мозг возлюбленного решил, что тот может спокойно уснуть без тревожных мыслей. Таблетки, порой, не спасали даже от кошмаров, однако хотя бы уснуть они помогали. Это было хоть что-то. Ничтожное «хоть что-то». Жан полежал совсем немного, не двигаясь с места ни на сантиметр, словно таким образом мог оставить хоть небольшое ощущение того, что Джереми рядом, но после страх возрос до крайней точки, граничащей с панической атакой, поэтому он поднялся с постели и пошел на кухню своим привычным бесшумным шагом, которым привык ходить еще в шестнадцать лет, живя в Эверморе. Если не хочешь, чтобы ты был замечен, чтобы в твою сторону начали говорить что-то мерзкое или и того хуже делать что-то мерзкое – будь как мышка. Ходи тихо, ложись на кровать тихо, клади вещи на стол тихо, говори тихо, но лучше всего было просто молчать. Никто не любит тех, кто больно много разговаривает. Особенно если тебя и без этого не любят. Джереми замер на месте и повернул голову в бок, только почувствовав прикосновение, что так сильно отличалось от почти такого же утреннего. Это было более... паническое. Как сегодня днем в ванной. Жан, прикасаясь к нему, словно спасался таким образом. – Jeremy, ne me laisse pas, s'il te plaît. – попросил Жан тихим-тихим голосом. То, что тот заговорил на французском, а не на английском, на котором они говорили обычно, несмотря на то что Джереми знал хорошо оба языка, давало понять, что страх его стал настолько сильным, насколько только мог. – Jean? Je suis là, ne t'inquiète pas.– успокаивающе прошептал Джереми. Жану стало легче от одной его французской речи. Говоря честно, он часто вспоминал Кевина и то, как они вместе выживали в Гнезде. Он больше не любил того как когда-то, но он все равно был его первой любовью, все равно оставался в нем, потому что он был связан с его травмами. Даже больше, они делили некоторые травмы на двоих. И когда-то точно также его успокаивал именно он, именно на французском, потому что они привыкли разговаривать между собой исключительно на нем, пускай и из-за этого часто могли нарваться на дополнительное наказание. Это было для них чем-то... интимным, особенным, чем-то, что принадлежало исключительно им с Кевином и никому более. Как ромашковый чай между ним и Джереми. Французский был успокоительным для Жана до сих пор. Как для Кевина он не знал, боялся спрашивать, но где-то в глубине души надеялся, что и для него он оставался таковым. Потому что в каком-то смысле это бы позволило им делить травмы прошлого дальше, даже находясь уже давно очень-очень далеко друг от друга. – Merci, – Жан выдохнул с облегчение, ощутив, что Джереми точно здесь и он точно обнимает не пустоту, как было когда-то в Эверморе, когда Кевина больше не было рядом. Это на самом деле очень страшно – обнимать пустоту, думая, что обнимаешь кого-то близкого. Очень страшно и больно, особенно после осознания, что все это время рядом никого не было и ты не обнимал... буквально никого и ничего. Дальше они стояли молча, не говоря ни слова. Джереми продолжил готовить чай, одну руку положив на руки Жана, что покоились на его талии, а тот в свою очередь прижимался к нему, положив голову ему на плечо и наблюдая за каждым действием, снова словно пытаясь все запомнить. Оба слушали тихое, размеренное дыхание друг друга и наслаждались этим. Где-то рядом с ними громко хрустел своим кормом, что Джереми насыпал в миску как только пришел на кухню, Баркбарк фон Баркштейн, явно довольный тем, что его покормили уже в третий раз за день, и ничем не тревожащийся. Как бы Жану хотелось быть таким же спокойным и радостным просто от какой-то еды... 20:20. – Предлагаю поесть мороженого и посмотреть какой-нибудь фильм, – поговорил Джереми, стоя рядом с Жаном и наблюдая за тем, как тот пьет ромашковый чай из неровной бежевой кружки с яркой луной. У него была такая же, но с солнцем. Они сделали их друг другу на какой-то праздник, какой именно никто из них уже и не вспомнил бы, настолько давно это было, но это и не имело особого значения. – Только не твои любимые слезливые драмы, в которых все однотипно, – выдохнул Жан, приоткрывая глаза и смотря за окно. Солнце уже не было видно и, нет, не из-за заката, а из-за темных туч, что в какой-то момент начали закрывать все светлое небо. Он ассоциировал эту смену погоды со своей сменой в настроении. Утром все тоже было вполне неплохо, даже солнечно, а сейчас не то чтобы все было прямо так ужасно, но и не то чтобы хорошо. Прежде чем Джереми успел что-то сказать, Жан, повернувшись к нему, закрыл его рот рукой и покачал головой. – Нет, даже не пытайся убедить меня, что «вообще-то не все драмы одинаковые» и что они достаточно интересные, а я просто не умею такое смотреть.. – он замолк, смотря на Джереми, что стал строить щенячьи глаза. С его карим цветом глаз это выглядело еще более жалобно и чувственно. Жан ненавидел это и любил одновременно. – Ох, нет, Джереми, даже не пытайся это сделать. Если я ведусь на такое с Баркштейном, еще не значит, что и у тебя получится. Джереми закатил глаза и показательно фыркнул, сделав вид что обиделся. На самом деле обижаться он не умел, и Жан это прекрасно знал, поэтому с бесстрастным выражением лица отвернулся и продолжил пить чай как ни в чем не бывало. Где-то рядом гавкнул Баркбарк фон Баркштейн, услышав свое имя, однако не него никто не обратил внимание. Все были заняты – Джереми изображением обиды, а Жан испитием чая и рассматриванием неба за окном. Тишина вновь стала неспокойной, давящей, хотя они не разошлись на плохой ноте. Быть может, так было из-за погоды, а быть может, из-за чего-то еще, о чем никто из них не догадывался. – Хорошо, мы посмотрим то, что ты хочешь, даже если это будет драма, – наконец выдохнул Жан. Не то чтобы он ненавидел драмы всем сердцем, но и не любил их, скорее просто был нейтрален, хотя некоторые, по правде сказать, были интересны. Но Джереми он никогда об этом не скажет, потому что тогда окажется, что тот был прав, а Жану хотелось этого в самую последнюю очередь. Джереми с улыбкой кивнул, довольный тем, что в очередной раз одержал победу, хотя и понимал, что Жан просто не умеет ему отказывать, подошел к холодильнику, достав из него то мороженое, что они ели каждую неделю, если не каждый день в особенно плохое время, и пошел в гостиную, совмещенную в небольшой кухней. Мороженое было почти как ромашковый чай, успокаивало и дарило ту сладость, которой им так не хватало, но в отличие от чая они оба могли насладиться им. Джереми не любил никакие травяные чаи, но все равно готовил их Жану, понимая, что это значит для них обоих. Жан присоединился к нему через пару минут, словно завис у окна и заметил отсутствие возлюбленного только сейчас, сел рядом все с той же теплой кружкой в руках. За несколько лет вместе они посмотрели уже наверное сотни, если не тысячи, фильмов, большая часть из которых являлась любимым жанром Джереми – драмой. Жан сам редко выбирал что-то, потому что все еще считал, что разбирается в этом не очень хорошо, а потому, если ему дадут в этом выбор, скорее всего просмотр будет испорчен. Грея руки об кружку, Жан смотрел на телевизор, чуть прищурившись, а после нахмурился и перевел взгляд на Джереми. – Ты серьезно хочешь смотреть это? – получив в ответ кивок с довольной улыбкой, он простонал и откинулся на спинку дивана. Он был из тех людей, что не испытывали никакого сочувствия по отношению к кому-либо, кроме близких, соответственно и драмы смотрел с бесстрастным лицом. Все драмы, кроме одной. Собачья жизнь была неприятным исключением, которого он бы предпочел чтобы не было. Тем не менее он не сказал ни слова, и, выключив свет, они начали просмотр фильма, привычно обнявшись и укрывшись пледом, чтобы Жану не было холодно. Рядом лег Баркбарк фон Баркштейн и тут же уснул, словно весь день был занят чем-то очень изнуряющим, хотя на деле все, что тот делал за день – гулял, ел и лежал в разных местах дома. Каждый раз когда они смотрели Собачью жизнь, в голове Жана невольно появлялись сравнительные мысли. В каком-то смысле он был похож на главного героя фильма, Бельи. Он не был собакой, не проживал несколько жизней и не искал своего хозяина из раза в раз, но тем не менее ощущал некоторое сходство между ним и собой. Не проживая несколько жизней, он чувствовал, что жизнь его длинная и словно бы состоит из нескольких частей. То, что было до Эвермора, и что он совершенно не помнил, то, что было там, и что ему хотелось забыть, и то, что было после него и что вызывало в груди странный приятный трепет. Думая, что давно не живет прошлым, он продолжал жить им, хотя и всячески уверял себя, что это не так, что он старается жить здесь и сейчас. Понимал, что врет себе, но признавать это по-настоящему отказывался, боялся, словно если забыть это все, его жизни, что есть у него теперь, не станет. Почему? Он не мог ответить себе на этот вопрос вот уже несколько лет. Он был слишком сложный, физически невозможный. Фильм и вправду был чем-то слишком чувствовенным для Жана. Во время его просмотра он то и дело тихо плакал, стараясь не издавать ни звука. Он привык плакать из-за своих психологических травм, из-за паники и тревоги, из-за слишком хорошего отношения со стороны Джереми, которого он не заслужил, и не винил себя за слезы по этим поводам, однако все остальные были недопустимыми. Ведь это глупо ныть из-за какого-то фильма или книги, это очень противно, когда ты чересчур мягкий и поэтому сочувствуешь каким-то выдуманным персонажам настолько, что по щекам невольно начинают течь слезы. Жан разучился плакать тихо, как умел делать это, когда жил в Эверморе, поэтому Джереми слышал его тихие-тихие всхлипы, шмыганья и тяжелые вздохи, но предпочитал тактично молчать об этом, чтобы случайно не застеснять возлюбленного, не заставить его ненавидеть себя из-за какой-то глупости, понимая, что для него именно его бурные эмоции от фильмов – противные. Все люди имели право на негативные чувства по любым причинам, хоть даже по самым глупым, например из-за небольшой ранки на коленке, что появилась после неудачного падения с велосипеда, но Жан был исключением. Исключением, которому это все категорически нельзя. Когда-то так говорил Рико, теперь так говорил сам себе Жан, отчего-то, даже считая, что Морияма был отвратительным человеком, не меняя своего мнения. Это долго, тяжело и больно. Легче продолжить думать так, как вдолбили тебе в голову когда-то давно. 22:00. Для Джереми принятие ванны было не просто каким-то обязательным делом чтобы быть чистым, а целым приятным времяпровождением, во время которого можно было расслабиться и не думать ни о каких проблемах. Чтобы этот отдых был еще более приятным, он использовал разные пены, бомбочки для ванны, резиновых утят и китов разных цветов, у каждого из которых было имя. Жан всегда считал это чем-то странным, ведь обычно так делают только дети, однако ничего не говорил и сам продолжал мыться из душевой лейки как можно быстрее из-за своего страха. Сегодня он смог ощутить, что значит по-настоящему приятно проводить время в ванной, ничего не боясь и не вспоминая ужасные подробности травм, связанных с водой. Наверное, впервые за всю жизнь. После просмотра фильма Джереми поднялся с дивана и, бросив за спину, что пока пойдет наберет ванну, ушел в ванную комнату спешным шагом. Он сделал это, чтобы дать Жану утереть все слезы и сделать вид, словно не плакал несколько минут назад из-за жизни и смерти собаки в кино. Джереми бы и хотел остаться, сказать, что это вполне нормально плакать из-за... абсолютно любых вещей! Нет тех причин, что были бы ничтожны. Но за долгие годы вместе он так и не смог убедить Жана в этом, а в какой-то момент и вовсе заметил, что, заводя разговоры на эту тему, заставляет его чувствовать себя не в своей тарелке, поэтому и перестал это делать, хотя и продолжал почти незаметно показывать, что ему совершенно плевать по какой причине Жан плачет, потому что все причины имеют место существовать, и Джереми бы ни в коем случае не сказал, что какие-то из них могут быть глупыми, потому что он бы в любом случае просто обнял его, поплакал вместе, в очередной раз переняв чувства другого, и тепло улыбнулся. В ванной Джереми закрыл слив специальной пробкой, включил воду теплой(и ни в коем случае не горячей, как сделал бы Жан!) температуры, чтобы та постепенно начала набираться, а сам повернулся к большой полочке около шкафчика с запасными полотенцами и еще не открытыми средствами для мытья и стал выбирать, что лучше всего использовать сегодня. На этой полке было с дюжину разнообразных пенок и бомбочек разных форм и размеров для ванны. А резиновые игрушки лежали чистые и даже без хоть какого-то проблеска черной плесени, что частенько бывает на таких вещах, в не слишком большой, но и не маленькой корзинке. Постояв около этой полочки несколько минут, Джереми закончил наконец сложный выбор, что в буквальном смысле зависел от восприятия Жаном ванн, ведь если подобрать что-то не слишком хорошее, то и эмоции от воды у него останутся скверные, и взял лавандовую пенку и несколько бомбочек для ванны в форме небольших разноцветных сердечек. Он повернулся и увидел Жана, что стоял в дверном проеме со сменной одеждой для себя и возлюбленного в руках и мялся, кажется, боясь ступить дальше. В нем все еще оставались те чувства, что он испытал при сегодняшнем дневном походе в душ. Пускай они уже и были чем-то фантомным, почти исчезнувшем, он все равно не решался войти в глубь этой комнаты, для него полной тревог. – Я рядом, Жанни, все будет в порядке. Тебе ведь со мной спокойно? – Жан едва заметно кивнул, а после все же ступил в ванную, Джереми улыбнулся в ответ, как-бы давая понять, что все хорошо. – Плохо ничего точно не будет. Я уверен, тебе понравится купаться с этими уточками и китами, а еще с... – Ты серьезно хочешь превратить обычное мытье в... какую-то игру или что-то подобное? – Жан покосился на корзинку с игрушками на полу, а после на пенку и бомбочки в руках у Джереми. – Я хочу, чтобы ты максимально расслабился и смог оставаться в спокойствие, когда к тебе будет прикасаться вода... Да и к тому же, ты разве против принять ванну со мной, уточками и китами? – Нет, – быстро проговорил Жан и отвернулся от Джереми, смотря куда-то в пол. Сейчас, если бы он сказал, что против этого, тот с большой вероятностью бы сказал, что тогда они не будут принимать ванну вместе, ведь нет в таких серьезных вещах, как очередная травма, что никак не может отпустить, значит нет, а потому пришлось сказать короткую, но очень нелепую правду, из-за которой, он уверен, у него заалели щеки. Джереми, впрочем, насчет этого ничего не сказал и вернулся к своим подготовкам, правда эта дурацкая улыбка так и не исчезла с его лица, ему все еще была забавна реакция Жана. Хотя, может, его щеки и не покраснели? Быть может, это может произойти только лишь если он соврет, как говорил когда-то возлюбленный? 22:20. Ощущение чего-то мокрого на коже заставило сердце сжаться, а в горле появиться неприятный ком, мешающий дышать размеренно, однако прикосновение к руке, такое нежное, словно только постиранное постельное белье, словно белые пушистые одуванчики... целое поле белых пушистых одуванчиков, заставило его расслабиться, вздохнуть полной грудью и, открыв глаза, посмотреть на возлюбленного напротив, что улыбался самой теплой улыбкой, в которой была вся любовь этого мира. Возможно, потому что настолько она была чувственная, а возможно, потому что Он был для него всем миром. Жан постарался улыбнуться в ответ, однако быстро осознал, что улыбка слишком нервная, а уголки губ дрожат, словно он вот-вот расплачется, поэтому быстро сжал пересохшие губы в тонкую полосочку, из-за чего те побелели и практически перестали быть заметными. Джереми посмотрел на возлюбленного с трепетом в глазах, еще раз погладил его руку своей, а затем сжал, потянул к себе и обнял, тем самым словно дав защиту от... неведома чего. Быть может, от воспоминаний, которые преследовали его всегда, когда он даже еще не касался напрямую воды и только просто заходил в ванную комнату. Сейчас в голове Жан ощущал лишь приятное спокойствие. Никаких мыслей и неконтролируемых навязчивых слов. Он выдохнул с облегчением, отстранился от Джереми и посмотрел ему в глаза, безмолвно благодаря просто за присутствие рядом. Ему стало легче, в голове не было страха, тревоги и паники, руки не тряслись так сильно, пускай и постоянная дрожь, вызывающая отвращение к самому себе от неспособности ее контролировать, не исчезла окончательно. К этому он привык, руки тряслись всегда сколько он себя помнил. Привык, но все еще не воспринимал это нормально, потому что начать воспринимать что-то такое как просто ничего очень сложно. Так же сложно, как было понять, что в изнасилованиях он не виноват, виноваты лишь те, кто решил, что, раз у них есть власть, то можно делать что угодно, что он в этом всем просто жертва, которая не могла ничего предотвратить. На это ему понадобилось два года. Всего два года, потому что он правда старался поверить. А вот в то, что сильная дрожь в руках, которую ты не контролируешь – нормально и что на нее никто даже не обращает внимание, кроме тебя самого, верить не хотелось. Потому что в этом случае, даже если она появилась вследствие многочисленных травм, ты не мог быть жертвой, а значит ты точно виноват в этом сам. Виноват в том, что ты мерзкий и что не умеешь достойно контролировать себя. Жан вдруг покачал головой, поднял взгляд обратно на Джереми, поняв, что в какой-то момент сместил его вниз, на свои руки, и рассматривал неровные из-за переломов, трясующиеся пальцы. – Джереми? Джереми, мои руки отвратительны? Ты... не испытываешь отвращение, прикасаясь к ним? – спросил он, прикусив нижнюю губу от небольшой тревоги. Жан спрашивал об этом не в первый раз. Эта мысль всегда беспокоила его и требовала постоянных вопросов, чтобы убедиться в том, что возлюбленный точно любит каждую его частичку, даже такую противную, и в том, что он все еще имеет право прикасаться к нему, при этом даря только лишь самые теплые ощущения, а не отвращение. – Что ты, Жанни, что ты... – успокаивающе, так, как умел только он, прошептал Джереми, взяв обе руки Жана в свои, погладив их большими пальцами, а после наклонившись и аккуратно, трепетно поцеловав фаланги и костяшки. – Ничто, совершенно ничто в тебе не вызывает и не вызывало никогда у меня отвращение. Как вообще такое может быть? Ты идеальный во всех проявлениях. Ты выглядишь самым красивым. Как луна на небе в ночное время, когда вокруг есть только тьма и звезды, такие небольшие и ничего не значимые, что, смотря в эту ночную тьму, видишь только тебя. Ты Луна, а все остальные, все эти «идеальные» люди, которых таковыми считают просто из-за какого-то там прямого носа, увидеть который можно у каждого второго, просто маленькие звезды. Никто и ничто. Эти слова были наравне с четвергом. Такое же самое лучшее признание в любви, пускай и многие это посчитали бы обычными слова, которые можно сказать, когда понравилась внешность человека. Нет, здесь все было куда более значимо и обширно. Это не просто слова, это – самая настоящая вечная любовь. Потому что только когда любишь человека больше своей жизни, можешь сказать ему что-то настолко прекрасное, что и описать после будет сложно. Жан улыбнулся, придвинулся ближе к Джереми, сначала почти невесомо коснувшись своими губами его губ, а после чуть более уверенно начав поцелуй. Он отличался от утреннего. В нем была молчаливая благодарность и за приятные слова, и за то, что в очередной раз помог справиться с травмой, с тревогой и страхом, помог ощутить спокойствие даже там, где раньше об этом мог только глупо мечтать. Джереми это понимал и с улыбкой отвечал, не углубляя поцелуй и не превращая его во что-то большее, потому что здесь и сейчас это было просто не к месту. Они отстранились друг от друга только тогда, когда воздуха почти перестало хватать, словно боялись потерять друг друга. Оба знали, что могут целоваться еще хоть целую вечность, ведь всегда будут рядом друг с другом, однако это знание не помогало. В этом не было ничего плохого, просто было забавно, что иногда в таких простых и глупых вещах они вели себя как подростки, которые не знают, когда еще может повториться этот момент. Вдруг они расстанутся, а после уже не смогут встретиться и повторить все снова? Вдруг один из них внезапно поймет, что все это ему не нужно и что он может найти что-то большее, хотя больше этого найти ничего никогда не получится? Они оба понимали, что нет, в их случае они точно знают, что повторить этот момент смогут еще не раз, но все равно после каждого окончания трепетных поцелуев боялись. Оба тяжело дышали, пытались восстановить дыхание. У одного на лице была улыбка, у другого – самое спокойное выражение, на которое он только был способен. Они прижимались друг к другу лбами так, что ощущали на щеках чужое теплое дыхание, что радовало их и заставляло прочувствовать каждое чувство другого, которое они подарили друг другу. Отдышавшись, они отстранились друг от друга полноценно, сделали вид, словно не целовались нежно-нежно несколькими секундами ранее, вернее пытались об этом не думать, чтобы не потянуться к возлюбленному вновь и не прижаться обратно своими губами к его, и продолжили мыться, как ни в чем не бывало. Джереми запустил в ванну несколько бомбочек, из-за чего на поверхности появилась цветная пена, которую в некоторых местах закрывала другая пена, белая, с запахом лаванды. Жан наблюдал за этим с неприкрытым интересом, ведь, по правде сказать, зрелище это было завораживащим и забавным. Таким, что глаз отводить не хотелось совсем. Интереснее и забавнее этого были только детские разноцветные уточки и киты маленького размера. Их было просто несчетное количество! (на самом деле тридцать четыре уточки и двенадцать китов, Жан посчитал, пока наблюдал за тем, как они плавают.) Все разноцветные, интересные, у некоторых были брови, у некоторых нет, у кого-то были стерты глаза, настолько старыми они были, и это, по правде говоря, радовало Жана. Какие-либо вещи и игрушки с глазами вызывали у него страх из-за своих взглядом, что, кажется, смотрели в самую душу. Они решили не сидеть сегодня в ванной долго, из-за эмоциональных переживаний Жан очень устал, поэтому после не больше чем десяти минут наблюдения за резиновыми игрушками, плавающими тут и там и то и дело застревающими в пене, Джереми ткнул возлюбленному пальцем в нос, а когда тот поднял вопросительный взгляд, проговорил, что пора мыться и идти спать. Джереми встал на колени и достал с полочки сверху бутылочку детского шампуня без слез, который купил специально чтобы обезопасить Жана в ванной хотя бы этим и чтобы глаза того не становились раздраженными, и начал намывать голову возлюбленного, массируя ее в разных местах и ради шутки с широкой улыбкой на лице делая разные буквы и странные формы, что вроде бы являлись какими-то животными, а вроде бы были просто неровными линиями с изгибами и отростками, из его волос. Жан этого, конечно, не видел, однако не заметить улыбку на его лице просто не мог, поэтому подозревал, что что-то подобное тот и делает. Спрашивать не стал, решив, что это не так уж и важно, закрыл глаза и сконцентрировал все свое внимание на приятном массаже головы, которым и сопровождалось мытье. За все время принятия ванны Жан почувствовал панику лишь в самом начале, когда вода коснулась кожи, но после он все время был предельно спокоен. Было бы и вправду лучше, если бы он еще давно решил, что не нужно скрывать от Джереми свой страх воды, а лучше просто рассказать ему об этом и попросить принимать ванну вместе. Так было и спокойнее, и радостнее, и приятнее. Но сейчас то, что он не сделал этого раньше, не было особо важно, ведь отныне с этого дня они будут мыться исключительно вместе, и Жан больше не будет тревожиться по поводу пугающих воспоминаниях, съедающих его изнутри, словно кислота. 00:00. Они заканчивают день в том же месте, в котором и начали его, в той же позе, с теми же действиями – в постели, прижимаясь друг к другу близко-близко, ощущая приятное родное тепло другого, перенимая его чувства и целуясь. В отличие от поцелуя, с которого начался день, эти были более расслабленными. Они изрядно устали – не от каких-то физических действий, а от переживаний и чувств, – и силы остались только лишь на эти простые, короткие поцелуи, которые значили, тем не менее, для обоих многое. Это не просто какая-то обязанность перед партнером, не просто глупости, которые можно совершить просто так, это целое созвездие того, что они хотели бы показать друг другу, но не могли сделать это никак иначе, потому что это казалось обоим, даже если один чрезмерно чувственный человек, чем-то очень сложным. Возможно это было потому, что слов здесь могло оказаться недостаточно. Они не передадут все полностью, что-то да точно будет упущено, что-то, кажется, небольшое, но очень важное. В этом случае все, абсолютно все важное. – Jeremy, mon chéri, je t'aime,– прошептал Жан, отстраняясь от возлюбленного, чтобы сделать глоток воздуха, немного восстановить дыхание, а после вернуться обратно к любимым губам, дарящим счастье. Джереми улыбнулся, потому что признания того в любви на французском – самое лучшее, что только может быть. Не лучше признания с четвергом, конечно. Еще пара коротких поцелуев, и оба устали окончательно, легли рядом друг с другом на спины и уставили взгляд в темный потолок, на котором виднелись несколько линий света фонарей с улицы. Один из них глупо улыбался, потому что настолько счастлив, другой лежал с расслабленным лицом и совсем немного приподнятыми уголками губ, потому что улыбаться для него все еще сложно, даже если самые приятные чувства переполняют его, грозятся вот вот вырваться из груди неясным потоком то ли слов, то ли прикосновений. Но несмотря на них, он ничего не сделал, потому что усталость взяла свое, закрыл глаза и тяжело вздохнул. Откуда-то сбоку послышались тихие последние сказанные кем-то из них за сегодня слова: – Je t'aime aussi.