delusive

— Моё хвойное деревце, я дома! Из глубины испещренной тенями квартиры раздаётся резкий звук захлопнувшейся двери. На миг прихожая озаряется светом, извечно пребывающем в коридоре в любое время суток: он исходит от люстры с двумя лампочками и одним разбитым плафоном, чью историю невозможно вспомнить без истеричного смеха. Этот свет падает на стены уже столько лет, что настоящий цвет обоев общего пролёта уже давно был позабыт всеми обитателями двухэтажного здания из кирпича и обветшалого фасада. Со светом в комнату врывается холод, пробегающийся мурашками, который также завладевает его носителем — тот двигается спеша и оттого неуклюже, в состоянии, похожем на шок человека, пережившего путешествие среди непроглядных метелей и всевозрастающих сугробов. На его широко распахнутых светлых ресницах ещё держатся хлопья снега, немного слипающие глаза. Он разматывает черный бесформенный шарф и потирает лицо. Слышится резвый топот ботинок, звук ключей, брошенных в неясном направлении на тумбочку, шорох одежды, падает тяжелое пальто — тихое ворчливое шипение, — раздаётся размашистый шаг вдоль коридора в направлении к ванной. Красные? — Любовь моя, у них был твой любимый торт, представляешь? Я урвал последний, нет, честно, прям добыл его с боем — в последний час до закрытия они точно забирают всё оставшееся себе и пытаются поскорее сбежать, но — ха-ха! — со мной такое им не провернуть. Кран поворачивается с привычным треском, слышится плеск воды и чье-то энергичное потирание рук. — Это тот самый, земляника и миндаль! Впрочем, я почти убеждён, что вместо земляники там самая предательская клубника, но, знаешь, милый мой, ради твоих блестящих глазёнок я пойду и выясню это лично — без понятия, почему меня боятся даже в булочных, но, думаю, моя эпатажность вкупе с прекрасным личиком имеют свой эффект… Он близко наклоняется к зеркалу, попутно вытирая бледные руки и всматриваясь в светлые вихри и такие же яркие глаза, в которых золото разливается прожилками, кипучее, светящееся неровным блеском, бурлящее и вырывающееся из бездонной пустоты зрачков — а так, его глаза, если в них долго не всматриваться, кажутся всего лишь светло-карьими с оттенком чего-то абсолютно неподдающегося объяснению; хоть живость его эмоций и интонаций осталась такой же отрывистой и сменяющейся почти на каждом слове, его голос стал тише, возвращая свою обычную громкость. — Все боятся безумия, Диппер — о, я знаю, как страшна эта непредсказуемость, загадка, это молодой-человек-что-вы-творите, сопровождаемое согнутыми коленками и ощущением, как устоявшийся мир выворачивается наизнанку, хотя, боже мой, я ведь только хотел продекламировать то прекрасное стихотворение стайке голубей! — он теперь задумчиво уставил взгляд куда-то вниз, машинально потирая руки. На его лице теплится лёгкая нежная улыбка, щёки алеют от резкого тепла после мороза — Я знаю, Диппер, но ведь ты не боишься же? Не боишься меня? О, нет, любовь моя, милое откровенное создание, ты совершенно безумней меня — я тебе нравлюсь. Может, белые? Он проходит по коридору к кухне, что освещается лишь тусклым светом лампы позади фигуры за столом. — Хорошие новости лишь в том, что ты нравишься мне. — Говорит он по пути, с каждым шагом все больше проявляясь из темноты; он бережно несёт заветную коробочку, перевязанную лентой, придерживая её обеими руками. Счастливо ухмыляясь, хитро полущуря глаза, как он обычно делает, когда заигрывает или придумывает новое виртуозное признание в обожании — что, так то, одно и то же. В какой-то момент он оказывается залит светом на фоне непроглядной черноты за ним: создавая впечатление, словно он совсем не принадлежит этому месту, этой жизни, миру, времени. Словно его образ был нарисован талантливейшим из художников, чьи портреты невозможно отличить от реальности. Кажется, он оказался здесь так случайно, но вместе с тем всё в этой квартире, этом мире, времени и жизни способно напомнить о нём. Это их дом. Тот самый проём двери, хранящий их тайны на двоих. Для Диппера его присутствие здесь так же естественно, как этот слабый свет или поскрипывающие половицы. Нет, не белые, точно не белые. Он ставит сладость на стол и подходит к темному силуэту почти вплотную, останавливаясь сбоку и возвышаясь над ним. Легкое движение — и рука опускается на извечно взлохмаченные шатеновые кудри, вплетаясь в них плавным движением и нежно прочесывая их так медленно, будто бесконечно наслаждаясь каждой прядкой. Его взгляд любовно пробегается по ним, однако кажется расплывчатым и задумчивым; глаза устремлены куда-то дальше этих вихрей и родного лица, так, словно желая впиться в саму душу. Он цепенеет, не отдавая себе в том отчета, способный лишь восхищаться под силой этого теплого чувства, давно и окончательно сдавшись ему. Подумать только, они так долго знают друг друга, но каждый раз в нём восстают те же чувства, что с их первой встречи. Любовь с первого взгляда похожа на помешательство. — Ты ждал меня? Прости, что так поздно, я правда старался подоспеть к тебе, как только смогу, но потом вдруг понял, что не могу прийти вот так, без подарка, когда ты наконец закончил свои вычисления той зловеще нависшей над нашими беззаботными деньками звезды, так что это явно стоит отпраздновать! Он придвигается ещё ближе, ледяная рука плавно обвивает плечи юноши, пока не заключает того в объятия, трепетно накрывая его щеку и поглаживая её большим пальцем — другая стекает вниз по руке шатена. Бледная ладонь накрывает подрагивающую руку, что уже не пытается сжать таблетки. Диппер не сводит глаз с ледяных пальцев. Билл наклоняется к его уху, задевая его мягкими губами. Он говорит тихим шёпотом, слышным лишь одному человеку на свете: — Это всегда были жёлтые, Диппер. Только они тебе не помогут. Он зарывается лицом в выступающие ключицы, закрывает глаза. — Любовь моя, нам с тобой не помогут.