Гроза

Саша боится грозы. Чтобы понять это, ему потребовалось не так много времени. В первый раз он услышал гром в детстве, спустя всего пару месяцев после получения статуса столицы. Удивительное дело – климат его города был влажным и дождливым, но грозы случались довольно редко. Тем не менее, внезапный раскат грома его очень напугал. Ту ночь Саша провел со своим основателем — Петром первым, который поминутно успокаивал юную столицу. Тогда он и подумать не мог, что с годами фобия никуда не уйдет, а заляжет глубоко на подкорку мозга и оттуда будет пакостить с некоторой периодичностью. *** Александр захныкал и натянул одеяло повыше, закрывая им добрую половину лица. После первой встречи со стихией он думал, что самое худшее позади, и за полвека совершенно позабыл о своей фобии. В самом деле, он подрос, стал умнее, с честью перенес смерть своего отца (целыми днями плакал) и теперь учился еще усерднее под строгим надзором Михаила Юрьевича. Но, как оказалось, всеобъемлющий ужас никуда не делся. От очередного раската грома Саша задрожал, по спине скатывался холодный пот. Мальчик вжался в подушку и с опаской посмотрел в окно. Луч света разрезал ночную тьму, и Питер зажмурился. Он знал, что дальше последует оглушающий грохот, но все равно испуганно вскрикнул и спрятался под одеяло. Больше его пугала даже не сама гроза, а тот факт, что теперь никто не придет ему на помощь. Просто некому. После смерти Петра Александр довольно быстро осознал, что ему некому жаловаться и некому доверять. Позже он поймет, что все его слабые стороны смогут быть использованы против него в самый неподходящий момент. Но это будет потом, через пару десятков лет, когда он станет истинной столицей Российской империи, колыбелью будущей революции. А сейчас Сашенька просто боялся с кем-то поделиться своими чувствами, в его душе еще свежи воспоминания о равнодушной дележке власти через пару минут после смерти царя. Даже его наставник — белокаменная Москва — не вызывал у него доверия. Столица не стала бы рассказывать ему ничего даже под страхом смертной казни, ведь он достоверно знал, что Москва терпеть не может нытиков и слабаков. А страх перед чем-то настолько очевидным не вызовет у кумира юной столицы ничего, кроме скептично приподнятой брови и полного разочарования взгляда. Придя к такому выводу, Саша покрепче сжал челюсть и, спрятав лицо в ладонях, беззвучно заплакал, надеясь, что Бог услышит его плач и поможет справиться с леденящим душу страхом. — Александр? — В комнату проникла тонкая полоска света. Петербург вздрогнул, вынырнул из своего убежища и недоуменно посмотрел на дверной проем красными от слез глазами. Перед ним стоял Михаил. Он выглядел так, как выглядит всегда: идеально, безупречно. В мягком свете масляной лампы бордовый кафтан казался алым, а светлые волосы золотыми. Его усталость выдавали лишь синяки под глазами, смерявшими столицу строгим оценивающим взглядом, и одинокий локон, выбившийся из аккуратного каре и теперь свисающий на лоб. Увидев мокрые дорожки слез на чужих щеках, Москва, кажется, сконфузился и поспешил поинтересоваться: — Александр, что с Вами? Саша сгорбился, стараясь спрятаться от пытливых голубых глаз. Он понимал, что в очередной раз опозорился перед своим кумиром, и теперь мог лишь нелепо бормотать что-то в надежде на то, что Москва не будет на него давить. К сожалению, Михаил не из тех, кто так просто оставит все как есть. — Все в порядке, Михаил Юрьевич, я разбудил Вас? Сказав это, Александр мысленно в очередной раз с почетом выдал себе награду «Самая глупая столица России». Весь вид Москвы буквально кричал о том, что спать он еще не ложился и в ближайшие четыре часа даже не планировал. Саша поморщился: очевидно, что Михаил решал вопросы, которые должен был решать сам Петербург. Следующими словами Москва подтвердил все догадки столицы. — Нет, не разбудили, — Михаил скривил губы и фыркнул. — Впрочем, я почти закончил. Александр Петрович, почему Вы плачете? Саша судорожно закрыл глаза рукавом, стараясь спрятать от наставника свой позор. — Я. Эм. Просто так, — голос предательски дрожал и ломался. Москву такой ответ не устроил. Он, недолго думая, постарался выяснить правду своим любимым способом – косвенным издевательством. — Снова что-то прочитали в своих романах? А ведь я просил государя не поощрять Вашу любовь к подобной литературе. Вам следует уделять больше времени математическим наукам. Александр надулся как мышь на крупу и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, когда раздался очередной раскат грома, заставляя мальчишку вздрогнуть, а его глаза невольно заслезиться от страха. Саша сжал губы в тонкую полоску и натянул одеяло на голову так, чтобы спрятать свое тело от окна, но чтобы наставник мог его видеть. Москва, конечно, сразу все понял. Его брови поползли вверх, он совершенно растерялся. Мало того, что он в принципе не был создан для воспитания детей, а к борьбе с их страхами не был готов абсолютно. Сашу чужая реакция напугала еще больше. Слезы полились пуще прежнего, а сам он накрылся одеялом с головой и недовольно засопел. Какой позор, Петербург вовек от него не отмоется. От этой мысли в горле вставал ком, дыхание сбивалось, и Александр всхлипывал совсем невольно. Он надеялся, что Москва не будет ругать его за слабохарактерность, а просто уйдет и забудет об этом казусе до следующего столетия. Но не случилось ни того, ни другого, перина под чужим весом прогнулась, заставив столицу ойкнуть от неожиданности. — Александр, Вы боитесь грозы? Саша снова сжал челюсть и едва слышно что-то пробормотал. Михаилу этого хватило, он поставил лампу на прикроватную тумбу и продолжил: — И что же с того? Почему не сказали мне об этом, я бы распорядился, чтобы приставить к Вам сиделку. Саша высунул лицо из-под одеяла. Он угрюмо посмотрел на своего наставника, недовольно надул губы и изогнул брови ровно так, как это любит делать Москва. — Я столица! — Александр понизил голос. — Где это видано, чтобы столицы по ночам нянькам в жилетку плакались? Поплакаться кому-то в жилетку очень хотелось. Петербург давно понял, что столичная жизнь совершенно не для него. На совсем еще юного мальчишку разом свалилась огромная ответственность за гигантскую, нестабильную и богатую страну, потенциал которой он обязан был реализовать. Вместе с этим на Сашу давило чувство вины за все жизни, которые он погубил. Александр ощущал себя тепличным цветочком — по словам окружающих им и являлся — не искушенный в боях, ранимый и простодушный, годный только на то, чтобы читать низкосортные романы и музицировать. Базовую математику Михаил пытался вбить в бестолковую головушку годами и даже почти добился в этом успеха, но ворочание шестеренок у Александра происходило с ужасающим скрипом, а сам он позже (намного позже) сравнивал изучение mathématiques с девятью кругами ада Гете. Зато этикет Петербург освоил в совершенстве, да еще и в рекордные сроки — мало кто мог упрекнуть юную столицу в неподобающем поведении. Разве что был немного неуклюж, но это никоим образом его не портило, а даже придавало ему шарма и умиляло придворных дам. Славился он своими знаниями в сфере литературы, много читал и даже в юном возрасте иногда переходил на литературные вычурные выражения. Но даже так Саша не считал себя достойным звания столицы. Ни для кого не секрет, что все величайшие города выбивали свое звание потом и кровью, их титул покоился на горах костей, а руки их были по локоть в чужой крови. Рядом с Москвой Петербург был юным несмышленым ребенком, получившим все за одни лишь красивые серые глазки. Саша был неженкой и знал об этом, поэтому изо всех сил старался создать для себя условия, в которых сможет закалить свой характер. Попытка побороть свой страх перед грозой виделась ему отличной возможностью доказать самому себе, что он хоть на каплю достоин быть столицей великой страны. Но он, как вы понимаете, только больше закопал себя в пучину пиздостраданий. — А что в этом такого? — Москва перевел хмурый взгляд на Петербург. — Столицы боятся даже больше, чем обычные города. Только их страхи осложняются их положением и увеличиваются многократно. Страх потерять свои земли, страх попасть в рабство, лишиться власти и влияния. По сравнению с ними мелкая боязнь грозы — шутка, Вы скоро сами в этом убедитесь. Вы еще испытаете всеобъемлющий ужас и бессилие, уж поверьте. Поэтому нет ничего плохого в том, чтобы сейчас иметь возможность поплакаться кому-то в жилет. Саша втянул голову в плечи. Одна из кудряшек упала ему на глаза, мешая сосредоточиться. Михаил никогда не славился способностями к утешению и поддержке, но, видит Бог, Александру стало легче. — А чего Вы боитесь? Михаил горько усмехнулся. Детская любознательность порой бесила его, но от нее, увы, ближайшие пятьдесят лет никуда не удастся деться. — Все-то Вам нужно знать, Александр. Саша открыл рот, но тут же захлопнул его и густо покраснел. Подобная бестактность была ему не свойственна, но иногда юная столица забывалась и задавала необдуманные и неприятные вопросы. — Извините. Кажется, Михаил улыбнулся, но Александр не успел рассмотреть — очередной раскат грома раскроил небеса, и Петербург неосознанно вцепился в руку Москвы, прижимаясь ближе, стараясь сбежать от подступающей истерики. Точно так же он лип к Петру во время первой встречи со стихией, а теперь место отца занял наставник и учитель. Саша понимал, что за распускание рук в сторону Москвы его отругают и возможно даже накажут, даже если ребенок действительно сильно испугался. Он так крепко держал Михаила за предплечье, что тот был уверен – останутся синяки. Но Александра он не отогнал. Нет, Петербург ему абсолютно не нравился: маленький, глупый, наивный, он отнял у Москвы звание столицы по праву рождения, а не ценой собственных страданий. До сих пор в порыве ярости Михаил скрипел зубами и сжимал кулаки до полулунных отпечатков на ладонях. Но, стоит отдать должное, со временем он почти свыкся со своим новым статусом няньки, однако надежд Саше никаких не давал и расставлял границы жестко и безапелляционно. Сейчас ситуация была немножко другая. Глядя на Александра, Михаил вспоминал себя в детстве, когда обратиться было не к кому, и все свои страхи он прятал глубоко в душе, сглатывал горькие болезненные слезы и шел на поклон орде. Он был скуп на эмоции и не последнюю роль в этом сыграл ранее упомянутый Есугей. Но сейчас Москва вздохнул и осторожно приобнял столицу свободной рукой, похлопал его по плечу, да так и замер, позволяя мальчишке почувствовать грубую, почти незаметную нежность. Саша от такого резко замер, позабыв и о страхе, и о предстоящем возможном наказании. Сердце застучало с невероятной силой, будто было готово в любой момент замереть и окончить мучения юной столицы. Александр медленно и нерешительно подполз еще ближе, а после Михаил сам притянул его к себе и уже полноценно обнял. Петербург был уверен — еще немного, и он испустит дух. Неизвестные чувства обуревали его от этого грубого методичного объятия, сделанного с четкой целью — успокоить разволновавшуюся столицу. Москва отстранился довольно быстро. На его лице не отражалось ровным счетом ничего, а вот у Саши на лбу светилась плывущая строка «Мой кумир обнял меня». Его щеки до того раскраснелись, что Михаил увидел это даже в блеклом свете масляной лампы. — Александр, у Вас жар? — Саша замотал головой, краснея пуще прежнего. Брови наставника ползли вверх, теперь он совершенно ничего не понимал. — Александр? — Я-я, а… Эм… — Саша бормотал себе под нос, максимально избегая взгляда бывшей столицы. — Александр, перестаньте мямлить. Поднимите голову, держитесь достойно. Вы же столица. О да, Саша узнавал старого доброго преподавателя. Но в отличие от него Петербург не мог так быстро перестроиться, подавить нестабильные эмоции и успокоиться. — Все в порядке, просто под одеялом душно! — Александр выдал первую осознанную мысль, появившуюся в каше, варившейся в юной головушке. — Так снимите его и сядьте ровно, — проворчал Михаил, изгибая светлые брови. Александр тут же сделал то, что ему приказали, а теперь сидел в позе лотоса и теребил рукава ночной рубахи. Москва посмотрел в окно — стихия начала сходить на нет. — Полагаю, я могу идти. Гроза почти закончилась. Саша тихо угукнул и снова опустил глаза в пол. Сердце стучало о ребра с невероятной силой, а мальчик все не мог понять, чем это вызвано. — Михаил Юрьевич, — Москва обернулся у выхода из комнаты и вопросительно приподнял одну бровь. — Что мне делать, чтобы не бояться? Мужчина усмехнулся. — Учитесь, Александр. Когда станете полноценной столицей, у Вас не останется времени, чтобы думать о такой ерунде. Михаил был прав. В следующий раз он испугается грозы через много-много лет, оказавшись на дне, в пучине, из которой нет выхода. Но это будет потом, а сейчас юный Александр засыпает под шум стихающего дождя и мерные шаги хранящего его покой Михаила.