О матримониальных планах

Май 1889 В бальном зале было шумно: звучала музыка, звенели бокалы с вином, серебром разливался женский смех. Оливье засмотрелся на гигантские астермитовые люстры, висевшие под потолком: свет переливался в мириадах хрустальных подвесок, и страшно было подумать, сколько тысяч франков пришлось отвалить за одну такую ​​— и какой штат прислуги нужно было содержать, чтобы эта роскошь не зарастала пылью и паутиной. Не меньше маркиз де Лафайет, похоже, жертвовал церкви и Ордену — иначе Оливье сегодня проводил бы спокойный будний день в катакомбах вместо того, чтобы торчать среди сливок общества Парижа. Неделю назад младшей дочери маркиза исполнилось пятнадцать, и бал, устроенный в честь ее дня рождения, получился поистине грандиозным. Как на беду, юная Мишель оказалась девушкой нервной, тревожной и экзальтированной. Откуда она уже достала газеты, в которых писали о жертвах Девятикратного убийцы, Оливье понятия не имел — правильным мадемуазелям подобное чтиво не должно было даже на глаза попадаться. Но, как бы то ни было, Мишель свято уверилась, что коварный вампир вспыхнул к ней темной страстью и обязательно придет за ее душой, телом, сердцем и чем там еще прямо на бал, похищать ее при всех гостях и драматически тащить в темную ночь для воплощения своих страшных похотливых желаний. Пересказывали, что своими истериками Мишель успела довести гувернантку, нескольких горничных и даже родного отца, и тот в конце концов обратился в Орден с просьбой предоставить охрану. Само письмо Оливье, конечно, не видел, но примерно представлял, что в нем было и с каким лицом эту писанину читали что Шарль, что грандмэтр Фролло. Пожертвования маркиза, однако, составляли немалую часть казны, поэтому Орден решил милостиво выделить ему целых трех паладинов. Оливье в который раз за сегодняшний вечер окинул бальный зал взглядом и тихо вздохнул. Не занятых на заданиях капитанов нашлось пятеро. Гано сразу забраковали из-за лица — еще не хватало, чтобы Мишель приняла его за вампира или какого-нибудь головореза и устроила истерику уже на балу. Роланда — из-за характера, и, откровенно говоря, Оливье был этому рад. Он и так не горел желанием торчать среди всех этих высокопарных месье и надушенных мадам. А еще и ежеминутно останавливать при этом Роланда от какого-нибудь дурацкого тоста про Божью благодать, попыток потанцевать салонные танцы (Господи Боже, нет, Оливье всего раз в жизни видел это зрелище и не был уверен, что выдержит еще хоть один) и вдохновенных разговоров о спасении души? Да он просто не дожил бы до конца вечера. Поэтому выбор пал на него, только вернувшегося с задания возле Бокео Ожье и Астольфо. Оливье устало прислонился плечом к колонне, возле которой пристроил Альтеклер. Руководителем задания был назначен он — и, несмотря на понимание всей абсурдности просьбы, все же попытался честно и ответственно отнестись к своей работе. Поэтому сам он охранял вход из поместья, Астольфо оставил у выхода на примыкающую к саду террасу, а Ожье отправил патрулировать бальный зал и балкон над ним. Сначала Оливье хотел поменять их местами, но Астольфо испускал такие откровенные ненависть, гнев и презрение ко всей этой затее, что Оливье решил: лучше ему с людьми лишний раз не пересекаться. Сейчас мальчишка, скрестив руки на груди, торчал в углу у огромного окна, за которым виднелся вечерний сад, и бросал свирепые взгляды на гостей. Оливье даже с такого расстояния видел, как грозно сошлись на переносице тонкие брови и как возмущенно сверкали большие глаза под стрелами ресниц. Весь вид Астольфо просто кричал о том, что лучше бы он пошел на нормальное задание или хотя бы в очередной раз застрял на тренировочной площадке до самой ночи вместо того, чтобы быть декорацией на такой предельно дурацкой с его точки зрения затее. «Ну, — подумал Оливье, — пусть привыкает. Взрослая жизнь — не такая простая штука и из одной резни вампиров не состоит». Он в очередной раз окинул взглядом зал, нашел глазами Ожье — тот только что спустился по лестнице и что-то отвечал какой-то подошедшей мадемуазель, — а потом закрыл глаза. За следующий час Оливье успел изрядно заскучать, позволить себе один бокал вина и отбиться от двух мадам. Первая — кажется, это была герцогиня де Леви-Мирпуа — просто подошла пофлиртовать с красивым молодым охотником. Вторая же, вдова графа де Клари, узнала в нем сына де Женнов, и Оливье пришлось минут двадцать отвечать на вопросы о семье, выслушивать пожелания долголетия Од и ее мужу, поддакивать размышлениям о важности как можно более скорого появления детей и согласно кивать на сентенции о неправильности жизненного уклада Третьей Республики. Избавившись наконец от графини, Оливье одним махом опрокинул свой бокал, сдал его лакею, который удачно подвернулся под руку, и взял себе еще один: решил, что после всего он заслужил. Вот именно поэтому он так терпеть не мог пересекаться со всей этой элитой Франции: прошлое словно накатывало снова океанской волной, оседало на плечах неподъемным бременем, душило за горло. Оливье предпочел бы до конца жизни рисковать собой и убивать вампиров — только бы не возвращаться никогда в эти душные залы, полные перешептываний, одуряющего запаха духов и взглядов, судящих по тому, из какого ты рода, какое у тебя состояние и с кем выгодные контракты ты смог заключить. Оливье закрыл глаза, глубоко вдохнул. Сделал большой глоток — все же, на вино маркиз де Лафайет не поскупился; выдохнул. Только закончили танцевать королевскую Лансье, пары расходились по краям после поклонов, зазвучала новая мелодия, и кто-то закружился в вальсе. Взгляд споткнулся об Астольфо: тот все так же торчал в своем углу, но уже не выглядел столь бесконечно гневным — а рядом с ним… Оливье поначалу даже не поверил своим глазам: рядом с Астольфо замерло неземное создание. Хрупкая фея в кремовом платье была почти на полголовы ниже, белокурые волосы, невесомые, как облако — заколотые в высокую прическу и украшены цветами, а пронзительно-голубые глаза казались такими гигантскими, что занимали чуть ли не половину лица. Фея то опускала их вниз, то поднимала снова на Астольфо — и каждый раз длинные пушистые ресницы взлетали вверх, словно крылья какой-то экзотической бабочки. Оливье шокированно вытаращился. Первым его порывом было немедленно подойти — только еще не хватало, чтобы Астольфо в своей привычной манере набросился на дочь какого-нибудь герцога или маркиза. Однако мальчишка, как ни странно, не рычал, не ругался и, похоже, вел себя неожиданно прилично. Конечно, он не улыбался и вообще не выглядел особенно радостным от разговора — но отвечал, кажется, спокойно, и в целом не пытался сразу прогнать фею. Оливье еще минуту понаблюдал за тем, как они переговариваются, затем вздохнул. Свет астермитовых люстр танцевал на серьгах феи и кресте Астольфо, сами они, похоже, прекрасно справлялись, и под нежную мелодию нового вальса картина показалась Оливье почти идиллической. В конце концов, подумалось ему, в катакомбах у Астольфо почти не было возможности пообщаться со сверстниками, особенно с девушками. Пусть возьмет от этого вечера, что сможет, не все же местью и тренировками жить. Он отпил вина снова, скользнул взглядом по залу. Кружились пары в вальсе, почтенные мадам сидели на диванчиках под стеной и о чем-то переговаривались, обмахиваясь веерами, небольшая группа юношей, одетых по последней моде, двинулась из зала — видимо, сыграть в карты в комнате рядом, у лестницы на балкон стайка мадемуазелей окружила Ожье и о чем-то наперебой расспрашивала… Оливье поперхнулся вином и закашлялся. Лакей, проходивший мимо, бросил на него встревоженный взгляд, и Оливье жестом его успокоил и дал знак идти дальше. Выдохнул, снова уставился на лестницу. Ожье стоял там, окруженный мадемуазелями, словно кустами роз и пионов в саду. Его глаза лукаво блестели, на губах блуждала улыбка, в руке был полупустой бокал с вином. Он о чем-то говорил, сопровождая свой рассказ довольно-таки артистической жестикуляцией, и мадемуазели синхронно то охали и прикрывали рот ладонью или веером, то заливисто смеялись. Оливье снова чуть не сорвался со своего места: если Астольфо до десяти лет рос в богатой семье и хотя бы в теории должен был знать правила этикета, то Ожье, воспитанный бабушкой-швеей, понятия не имел, что там к чему в высшем обществе. Мадемуазели вокруг него, однако, не выглядели недовольными, обиженными или разочарованными: они смеялись над шутками, стреляли глазами, а самые наглые откровенно любовались армейской выправкой Ожье — Оливье прекрасно знал и умел распознавать эти взгляды. Он постоял еще минуту, рассматривая их и колеблясь, подойти или не подойти, а потом решил, что к дьяволу оно все. Все равно паладины были лишь антуражным дополнением, призванным успокоить именинницу на этом балу: даже самый глупый вампир во всей вселенной не рискнул бы нападать на полный зал людей. Оливье допил свое вино и поманил к себе лакея с еще одним бокалом. — Простите, мадам, однако я дал обет соблюдать целибат до тех пор, пока последний кровопийца не покинет эту землю. Маркиза де Беллуа обмахнулась веером и печально вздохнула. — Неужели Господь может осудить вас всего лишь за скромное проявление любви? У меня есть прекрасная вилла у Эг-Морта, на самом побережье Средиземного моря. Чудесное место для того, чтобы храбрый охотник мог найти отдых для души и тела, — промурлыкала она низким голосом, словно случайно прижимаясь к локтю Оливье небольшой, но явственно подчеркнутой корсетом грудью. Оливье даже бровью не повел. Все же, мелькнуло в голове, от домогательств Миры тоже была определенная польза: после нее ни одна великосветская мадам и близко не выглядела столь назойливой и беспардонной. Он постарался отразить как можно большую скорбь на лице: — Мне жаль, однако обеты перед Господом Богом нашим Всевышним должны быть крепки, словно бриллиант, и нерушимы, как сама земная твердь. Маркиза де Беллуа снова вздохнула, пробормотала что-то о том, что если вдруг обет все же закончится, она всегда готова и будет ждать, и отошла. Оливье не стал ее провожать взглядом и расслабленно привалился плечом к колонне. Не она первая, не она последняя за этот вечер. Сватовства юных мадемуазелей можно было не опасаться: род де Женнов и так еле сводил концы с концами, и то, что Оливье пошел по пути паладина, тем более не придавало ему престижности в глазах семей с дочками на выданье. А вот богатые вдовы — или мадам с мужем, готовым смотреть на короткие интрижки сквозь пальцы — искали уже не денег, а красивого фаворита рядом. В своей привлекательности Оливье не сомневался, в том, что окутанный романтическим флером капитан охотников на вампиров зачтется за особое достижение в списке любовников — тоже. И все же, на удивление, эти ухаживания не вызывали у него сейчас привычного раздражения или усталости. То ли вино было слишком хорошее, то ли в целом атмосфера бала подействовала на Оливье умиротворяюще. Лилась музыка, кружились пары, группа мсье слева, судя по отрывкам разговора, обсуждала цены на акции какой-то компании, стайка юных мадемуазелей собралась у выхода на террасу — словно клумба из сада отрастила очаровательные ножки и прибежала на звуки вальса. — Развлекаешься? — к нему подошел Ожье с полным подносом разнообразных канапе. Протянул; Оливье немного поколебался, а потом все же взял себе одно. — Не больше, чем ты: от тебя половину вечера юные мадемуазели не отлипали, — он окинул Ожье коротким взглядом. — Матери наконец решили отогнать своих дочерей от нестатусного ухажера? — Да надоело немного, вот и решил развеяться — хотя солгу, если скажу, что подобное внимание мне не льстит. Ты тоже, кажется, особо не страдаешь. Оливье только пожал плечами: настроения спорить не было, да и не то чтобы Ожье сильно ошибался. Тот окинул поднос придирчивым взглядом, выбрал канапе, которое показалось, похоже, самым вкусным, покрутил в пальцах. — Правда, думаю, мелкий обставил нас с тобой обоих вместе взятых, — весело продолжил, одним махом закинул себе канапе в рот и кивнул в сторону выхода на террасу. Оливье медленно перевел взгляд. Только сейчас он понял, что цветник мадемуазелей собрался не просто так: тесным кругом, едва не наступая друг другу на платья, они окружили Астольфо. Девушек — и совсем юных, и с виду уже совершеннолетних — было так много, что мальчишка за ними едва виднелся. Возглавляла же их именинница в роскошном красном бархатном платье и с таким количеством шпилек с драгоценными камнями в черных волосах, что от одного взгляда на них начинало рябить в глазах. Оливье замер. Он как-то совсем забыл об Астольфо: тот не создавал проблем, а сам Оливье, в отличие от Роланда, не страдал от порывов быть чьей-то нянькой. Стоит себе под стеной и стоит, с окончанием бала все равно вместе втроем отправились бы в катакомбы, а до этого мальчишка вряд ли куда-нибудь мог деться — поэтому момент, когда Астольфо вдруг обрел такую популярность, Оливье начисто пропустил. — Хотел бы я сказать, что молодость побеждает зрелость, но тут дело явно не в этом, — Ожье поймал лакея, сунул ему поднос с канапе и отобрал один из бокалов с вином. Звякнул им о полупустой бокал Оливье. — Ну, за практичность людей, которая всегда становилась решающим фактором во все эпохи! И тут наконец-то до Оливье дошло. Он, наследник обнищавшего рода де Женнов, конечно, был защищен от любых матримониальных посягательств своим далеко не лучшим финансовым положением — чего нельзя было сказать о единственном уцелевшем потомке Гранатумов. Точные цифры их состояния Оливье назвать не мог, потому что никогда особо не интересовался, но все в Ордене знали, что до трагедии семья Астольфо ну вот никак не нуждалась — да и после их смерти заводы и фабрики никуда не делись. — Какой там годовой доход Гранатумов, который до совершеннолетия Астольфо кладет себе в карман церковь? Сколько десятков тысяч франков? — продолжал Ожье: похоже, ситуация его искренне забавляла. — Я почти сожалею, что сам не родился мадемуазелью: может, тоже бы сейчас под одобрительным взглядом маменьки или тетушки зажимал мальчишку в углу в надежде, что он обратит внимание именно на меня. Оливье снова перевел взгляд на Астольфо. Даже с такого расстояния было видно, что тот побледнел как мертвец. Он вжался в стену, панически вцепившись в Луизетту, и, казалось, даже не дышал — только загнанно оглядывался, тщетно пытаясь найти путь к отступлению. — Как считаешь, когда Шарлю и Фролло ждать сватов? А то такой завидный жених: юный, красивый, богатый, — принялся загибать пальцы Ожье. — С десяти лет безвылазно сидел в катакомбах, поэтому никаких предварительных договоренностей о браке нет. То, что будет вечно пропадать на работе — даже к лучшему: все имущество в хрупких руках верной жены, а также ее дражайших родственников — до скольких там у нас ныне по закону отец распоряжается имуществом своей дочери, до двадцати одного? А если вдруг все же случится непоправимое, и муж трагически погибнет, растерзанный каким-то особо коварным вампиром — что ж, юная вдова со смирением примет эту судьбу вместе с тяжестью всех обязанностей единственной владелицы и хозяйки фабрик и заводов… На этих словах Оливье понял, что пора вмешаться. — Подержи-ка, — он сунул свой бокал Ожье в руку. — Пойдешь его спасать? — тот, похоже, даже не собирался сдвигаться с места. Оливье бросил взгляд на мадемуазелей, затем обернулся, подхватил Альтеклер и решительно направился к выходу на террасу. Его появление полностью проигнорировали: ни одна из девушек даже не оглянулась, когда Оливье подошел. — Прекрасные мадемуазель… — начал он, но его слова утонули в мешанине звонких голосов. — Месье Астольфо, кто учил вас владеть оружием? — Как вы стали паладином в столь юном возрасте? — Месье Астольфо, а правда, что вампиры выше двух метров ростом, а их клыки сияют под луной серебром? — А правда, что все охотники живут под землей и спят днем, а на поверхность выходят ночью? — А вас отпускают на прогулки? Возможно, в следующее воскресенье… — Колетт, как не стыдно, ты уже обручена! — Ничего подобного, это пока только на словах, и родители еще не решили! А у тебя самой есть кавалер — но ты здесь торчишь! Оливье попытался как-то подступиться без лишних разговоров, но бросил взгляд на зубья Альтеклера — и отказался: еще не хватало потом выплачивать компенсацию за порванный шлейф платья чьей-то богатой доченьки. — Месье Астольфо! — Мишель, словно хищная кошка, вдруг сделала грациозный бросок вперед и подхватила мальчишку под локоть. Тот запоздало шарахнулся, но затянутые в высокие перчатки руки держали на удивление крепко. — Месье Астольфо, — повторила Мишель, проникновенно заглядывая ему в глаза. — Я сегодня именинница, поэтому вы просто обязаны подарить мне танец! Что вам лучше дается, вальс или полька? Или, возможно, вы помните схему какой-нибудь кадрили? Я попрошу отца, он прикажет музыкантам сыграть нужное. — Нечестно! — схватила Астольфо за другой локоть блондинка немного постарше, в сиреневом платье — кажется, та самая, которую называли Колетт. — Вас еще даже официально не представили, и ты не можешь сама приглашать на танец мужчину! — Нас представляли, когда отец показывал, кто будет охранять бал! — огрызнулась Мишель, дергая Астольфо в свою сторону. — И я именинница, я имею право! Оливье прокашлялся. — Прекрасные мадемуазель! — рявкнул он тем же тоном, каким ставил на место новичков в своем отряде. Его наконец услышали: десяток пар глаз обернулись к нему, скользнули на Альтеклер — все же, взять его было хорошим решением — и снова поднялись в немом ожидании. Оливье склонился в неглубоком поклоне. — Мне крайне досадно прерывать ваш разговор, однако нам с моим юным коллегой пора в патруль, — как можно вежливее и в то же время безапелляционно произнес он, прижимая свободную ладонь к груди в знак извинений. — Поэтому я был бы признателен, если бы вы могли его отпустить. Как-никак, наша главная обязанность — обезопасить вас и ваших близких и дать возможность беззаботно наслаждаться сегодняшним вечером. Девушки наконец-то расступились, открывая Оливье путь к Астольфо, отошла на шаг даже Колетт — но Мишель и не думала отпускать отвоеванный в тяжком бою локоть. — Месье де Женн, — в одном коротком обращении прекрасно читалось, кем она считала всю семью Оливье и сколько для нее весили его слова, — я уверена, что ваших навыков хватит, чтобы защитить нас от любого врага, который может поджидать в саду. А я бы хотела потанцевать с месье Гранатумом. — Мадемуазель де Лафайет, — Оливье еще ниже склонился в поклоне. — Мое сердце разбивает необходимость не соглашаться с вами, но от вашего отца Орден получил четкую просьбу: охранять его очаровательную дочь от любых опасностей до последней минуты бала. Поэтому я прошу прощения, но как командир сегодняшнего задания должен забрать у вас своего подчиненного. С этими словами Оливье ухватил освобожденный Колетт локоть, одним точным рывком выдернул Астольфо из цепких пальцев Мишель и потащил на улицу — и мальчишка, хоть уже давно никому не спускал подобной фамильярности, покорно поплелся следом. Сад встретил их сладким бархатным мраком, напоенным благоуханием цветов. Оливье оттащил Астольфо подальше от входа, за кусты жасмина, возвышавшиеся призрачно-белыми громадами, опустил на удачно попавшуюся на глаза скамью и окинул критическим взглядом: — Живой? Астольфо ответил не сразу: он все еще был белым как полотно, его дыхание срывалось, словно после долгого бега. — Какого дьявола? — он выпустил Луизетту, в которую до этого намертво впивался пальцами — та с глухим лязгом полетела на усыпанную гравием садовую дорожку — и обхватил себя за плечи. — Пока подошла одна Жаклин, приезжавшая раньше к нам в гости, все было нормально. А потом набежали эти… эти… Он глубоко вдохнул — и вдруг выругался так, что у Оливье, слышавшего немало на своем веку, полезли глаза на лоб. — Они ненормальные! Поехавшие! Больные на всю голову! Да какого дьявола вообще?!! — Астольфо изо всех сил врезал кулаком по скамейке, и Оливье невольно порадовался, что оттащил его подальше от бального зала: даже этот крик музыка должна была заглушить. — Успокоился? — спросил он, когда стало ясно, что орать больше Астольфо не собирается. Тот бросил на него яростный взгляд. На Оливье не подействовало. — Если да — бери Луизетту, иди к главным воротам, скажи, что я тебя туда отправил, и не показывай оттуда нос до самого конца. Мы с Ожье уж как-нибудь вдвоем разберемся. Повисла пауза, а затем Оливье показалось, что в больших глазах промелькнула благодарность — или, может, так причудливо отразился свет фонарей? Астольфо шумно выдохнул, повел плечами, словно сбрасывая напряжение, встал. Наклонился подхватить Луизетту, оглянулся на бальный зал — и, не говоря больше ни слова, двинулся прочь. Оливье проводил глазами невысокую фигуру, пока та не исчезла за белым маревом кустов жасмина, вздохнул — а потом развернулся и отправился назад.