Скрипач

      С чего всё началось? Пожалуй, со звякнувшего антиквариата. Только вошедший в их дворец, преподаватель Пак имел неосторожность споткнуться и, дабы не развалиться своей миниатюрной тушкой на телячьей шкурке посреди гостиной, грациозно вцепился в рядом стоящий стеллаж с китайским фарфором. Расписная тарелка династии Цин, как полагает истинной придворной даме, в знак приветствия склонила слегка голову в поклоне и сделала реверанс. Правда, слегка переусердствовала и пала ниц, вдребезги разбившись о мрамор жестокости двадцать первого века.       — Пиздец.       После оглушающего звона прозвучала тихая ругань, и Хосок сперва решил, что ему послышалось. Однако, оторвавшись от прелюбопытнейшего чтива похождений одного хорошего мальчика по членам Совета плохих, он вытянул шею и зыркнул на гостя из своего потайного укрытия. Тот не сказать, что растерян или испуган, скорее, был зол.       — Хэллоу, — поприветствовал дебошира в привычной манере Хосок. — Обычно звонят в колокол, ну или хотя бы в дверь. Интересное решение, — он вытянул руку и показал отставленный вверх большой палец.       — Я всё возмещу, — вместо приветствия бросил ему светловолосый мужчина и склонился собирать осколки.       — Э, э, э! Стоять, не двигаться! — выкрикнул Хосок, выбираясь из груды бархатных подушек на свет божий, точно из утробы матери, мигом перепрыгнул спинку дивана и едва успел перехватить запястье гостя. — Во-первых, это можно отправить на реставрацию, так что оставьте. Во-вторых, вы можете поранить нежную кожу рук. — Хосок бездумно провёл пальцами вниз по чужой ладони, развернул её и замер: кожа хрупких с виду пальцев была усыпана шероховатыми мозолями, а ниже, в самом центре ладони, красовался уродливый шрам от глубокого пореза. Ранее Хосок не замечал за собой странностей вроде любования шрамами, но подушечка большого пальца отчего-то так легко и непринуждённо коснулась зарубцевавшейся ткани, что, не одёрни мужчина руку, он продолжил бы исследовать чужие несовершенства. — А-а, да, и, в-третьих, — Хосок нервно хихикнул, — одна такая посудина стоит порядка штуки баксов. Уверены, что хотите возместить ущерб? — он робко поднял взгляд на мужчину.       — Посудины династии Цин по стоимости могут достигать и ста штук баксов, но вот конкретно эта, если судить по рисунку, обойдётся в баксов триста, не больше. Так что да, я готов возместить ущерб.       Внезапное осознание того, что мать конкретно так наёбывала отца с этими своими антиквариатами, застала Хосока врасплох.       — Пиздец, — вышло слишком громко.       Хосок поднялся на ноги, ещё раз окинул взглядом кучу битого китайского фарфора, а после смачно выругался:       — Да и хрен с ним! Вы, я так понимаю, новый скрипач? — мастерски сменил тему Чон.       — Преподаватель по классу скрипки Пак Чимин, — мужчина склонил голову в поклоне. — Можешь обращаться ко мне сонсэнним. Если не возражаешь, могли бы мы приступить к занятию?       — Э нет, — Хосок вскинул руки в защитном жесте, — любитель играть не только на нервах, но и на струнах — это у нас сестрица Джису. Второй этаж, третья дверь налево по коридору.       — О, прошу прощения, — мужчина заметно теряется, отчего его глаза округляются и сквозь стекло до смешного круглых очков становятся похожи на два спелых лонгана. — Я ошибочно полагал, что Джису — это парень.       — Всё в порядке. У неё от леди разве что пара юбок и встроенный режим Банши.       — Захлопнись! — по ступеням со второго этажа неслась с воплем Джису.       — Что и требовалось доказать, — прошептал парень преподавателю.       — Тупоголовым слово не давали!       Девушка замахнулась, чтобы отвесить подзатыльник, но Хосок ловко отскочил и спрятался за мужчиной, ухватившись за его плечи. Те, как ни странно, оказались гораздо мельче, чем выглядели. Возможно, всему виной объёмный свитер тёмно-серого цвета, тщательно скрывавший фигуру своего хозяина. Тем не менее, Хосок нашёл их достаточно крепкими, и внезапное желание прижаться сильнее больно ударило в голову. Сестра продолжала его отчитывать, и это при том, что была на год младше, а руки тем временем невесомо скользнули вниз по чужим плечам, слегка задевая обнажённые кисти. Преподаватель Пак, казалось бы, вовсе не заметил этой неуместной выходки, однако, резко развернувшись вполоборота, процедил сквозь зубы:       — Может, хватит уже паясничать?       Сердце Хосока понеслось галопом, дыхание спёрло, а в паху как-то всё разом оживилось. Будь на месте сонсэннима любой другой, он бы уже со стыда сгорел: в последний раз подобным тоном к нему обращались члены дисциплинарной комиссии месяца три назад, и приятным, уж поверьте, там и не пахло. Сейчас же пылающим жаром обдало с ног до головы, а от навязчивой мысли схватить мужчину за волосы и страстно впиться в губы разум помутился основательно.       Хосок так и не понял, обращался учитель к нему или же его негодование было вызвано их с сестрой нелепыми препирательствами, но вот учитель Пак и Джису уже поднялись по винтовой лестнице на второй этаж, а он так и стоял посреди гостиной, пытаясь осознать реальность происходящего.       Два часа Хосок боролся с непреодолимым желанием подняться и хоть одним глазком взглянуть на объект своих необъяснимых желаний. Но куда больше хотелось ещё раз прикоснуться: тепло его кожи фантомным жаром тлело на кончиках пальцев. Поэтому, когда сверху послышались шаги, он резко вскочил на ноги и рысью помчал в столовую, что располагалась сразу перед выходом из пентхауса.       — Как прошло занятие? — схватив пустой стакан и прислонившись спиной к мраморной столешнице, как ни в чём не бывало, поинтересовался Хосок у мимо крадущегося мужчины. Его слегка ссутуленные плечи и опущенная голова вмиг распрямились, а глаза вновь округлились, но отнюдь не от удивления или растерянности, учитель будто бы испугался.       — Всё хорошо, даже замечательно. Ваша сестра обладает огромным талантом и чудесным слухом, — речь лилась ровно, но Хосок отчётливо слышал нотки нервозности. И этот формальный тон… бесит.       — Выпейте воды перед уходом, — Хосок метнулся к кувшину и мигом наполнил стакан. — Выглядите уставшим, — он протягивает стакан, наивно надеясь почувствовать ещё одно, пусть даже мимолётное, касание. Но вопреки ожиданиям, мужчина уцепил стакан пальцами за ободок и, подхватив другой рукой, поднёс немедленно у губам. Судорожный вдох разочарования быстро сменился живым интересом, потому что наблюдать за тем, как жадно учитель осушал стакан, совершенно не беспокоясь о том, насколько сексуально сейчас выглядела его шея, было в разы интереснее всего того, что происходило в половой жизни Хосока до этого. Она не выглядела хрупкой, и как бы не старался учитель скрыть свою дерзкую сторону, напяливая то, что совершенно ему не подходило, Хосок чувствовал его страсть, силу, и собственное влечение от этого только усиливалось. Коснуться, почувствовать под пальцами движение кадыка, как натягивается его карамельная кожа, может быть даже осмелиться и попробовать её на вкус… Хосок сцепил челюсти и едва сдерживал себя от нездорового, можно даже сказать маниакального порыва.       — Спасибо, — учитель прошмыгнул мимо замершего парня и поставил стакан на стол. — Я пойду, всего доброго.       Учитель Пак скрылся за поворотом, а у Хосока, кажется, началась ломка.       — Постойте! — он поспешил в прихожую, перехватил из рук домработницы пальто учителя и помог надеть. — По поводу тарелки, вы это, не переживайте, ладно? — он осторожно провёл вниз по плечам. — Если она и правда такая дешёвка, уверен, мать даже не заметит её отсутствия.       Мужчина лишь неоднозначно бросил на него взгляд через плечо, поправил пальто и, легонько кивнув, вышел за дверь.       

***

      Занятия проходили всего два раза в неделю, и этого было катастрофически мало. Мало для Хосока. Как только наступал день икс и ровно в пять вечера звонили в дверь, он, подобно верному псу, нёсся вниз по ступеням, чтобы как можно естественней упасть на диван в гостиной, или же летел прямо в коридор поприветствовать учителя лично. Он, правда, очень старался быть ненавязчивым, ведь его чувства и желания вероятнее всего были односторонними, а спросить в лоб учителя о его предпочтениях он никогда не осмелился бы. Однако в один из таких вечеров, когда Хосок снова встречал учителя, на этот раз он «случайно» встретил его внизу у лифта, тот тяжело вздохнул и достаточно резко спросил:       — Господин Чон, что вы делаете?       От одного вида направленных на него серых наполненных холодом глаз стало не по себе. Рот открывался, но слова упорно отказывались выходить.       — Я… я… это не…       — Подобное поведение недопустимо: вы — школьник, я — взрослый мужчина. Впредь ведите себя сдержаннее, ваши родные могут всё неверно истолковать.       — Вы мне нравитесь! — выпалил Хосок.       Мужчина сделал паузу, поджал недовольно губы и, сделав небольшой шаг к парню, что почти на пол головы был выше него, неуверенно поднял на него взгляд и тихо сказал:       — Это не так. То, что вы почувствовали, было жалостью. Вы увидели шрам, коснулись его — вам стало жаль меня. Первобытный инстинкт — защитить слабого. Но мне это не нужно, понимаете?       «Уж точно не от такого как ты!», — отчётливо видел в его глазах Хосок.       — По-вашему, желание быть рядом — это жалость? Хотеть хотя бы мельком увидеть вас, коснуться, испытав при этом что-то гораздо более сложное, чем просто счастье, радость или волнение, — тоже жалость? — Хосок склонился ниже и, едва не задев губами ухо, тихо продолжил: — А что на счёт тех бабочек, что безжалостно трепыхаются внизу моего живота? Стоит на вас у меня тоже из жалости?       То, как залились румянцем всегда бледные щёки учителя, как нервно он закусил губу, побудило Хосока на ещё один откровенный шаг. Когда двери спустившегося наконец лифта открылись, он схватил учителя за руку и с силой затащил внутрь.       — Называйте это как хотите, — приперев к стенке лифта, прошептал в самые губы, — но факт остаётся фактом: вы тот, кто до чёртиков меня возбуждает.       Наверное, он должен был быть решительнее, чтобы суметь поцеловать самые желанные губы на свете, потому как внезапно возникшая тупая боль под рёбрами напрочь лишила его такой возможности.       — Это неправильно! — закричал учитель, грубо отталкивая от себя парня.       Ударь мужчина в полную силу, Хосок наверняка лежал бы сейчас на полу, скорчившись от нестерпимой боли, но он лишь отшатнулся, тихо шикнув.       — Неправильно? — гримаса боли вперемешку с обидой исказила его лицо. Он поднял взгляд и встретился с таким же, только в серых глазах ещё читалась растерянность и неподдельный испуг. — Наверное, это слово наилучшим образом описывает меня, — он криво усмехнулся. — Я буквально соткан из неправильного, вот только производители этого полотна, — он похлопал себя по груди, — усердно делают вид, что это фабричный брак, а не нарушение условий хранения и эксплуатации. Простите меня, Пак-сонсэнним, — он низко поклонился, — больше я вас не потревожу.       Хосок нажал кнопку с цифрой ближайшего этажа, дождался открытия дверей и стремглав помчался вниз по ступеням.

***

      Прошло чуть больше недели с их последней встречи. Хосок нарочно уходил из дома раньше прихода учителя и возвращался через час после окончания занятия. Он всячески избегал разговоров о нём с Джису, хотя ей постоянно не терпелось вывалить всё и сразу: так сильно она была впечатлена новым учителем. Единственное, чего ему не удавалось избежать, так это навязчивых мыслей: до дрожи в руках хотелось вновь увидеть его, прикоснуться. Он прошерстил все существующие соцсети в поисках приличных фото учителя, однако ни в одной из них тот не был зарегистрирован. А вот статей о некоем Пак Чимине — первой скрипке симфонического оркестра, что одним неверным шагом пустил под откос свою карьеру, — предостаточно. Якобы своим недостойным поведением он спровоцировал у преданного фаната ревность, что в ходе ссоры нанёс концертмейстеру телесные повреждения средней тяжести. Большая часть статей была настолько поганой, что ни в чём неповинный телефон хотелось немедленно раскрошить на мелкие кусочки, растереть в пыль и пустить по ветру. Вот только это ничего бы не изменило, да и фото, размещённые вместе со статьями, были слишком хороши. Темноволосый с искрящимися глазками-щёлочками парень; статный мужчина во фраке, с идеально ровной осанкой играющий на скрипке; а вот он ещё совсем юный: качество оставляет желать лучшего, но и это фото Хосок сохраняет.       Своими поползновениями в сторону учителя он, сам того не зная, разбередил старые раны, и стыдно теперь стало в стократ сильнее.       — Похотливое одноклеточное, — Хосок откинулся на одну из любимых диванных подушек и устало потёр глаза.       — Ты наконец понял, чем думает твой отсутствующий мозг? — раздался голос сестры прямо над головой. Джису стояла в пижаме со стаканом воды в руках и с любопытством разглядывала нахмурившееся лицо брата. — Что? Ничего не скажешь? «Что ты несёшь? Как может думать то, чего нет?» — передразнила его Джису. Хосок на это только фыркнул и повернулся на бок. — Между вами что-то произошло, так? — девушка обошла угол дивана и приземлилась с краю.       — О чём ты?       — Пак-сонсэнним тоже ничего не говорит, но уже вторую неделю, приходя, глазами буравит дверь твоей комнаты.       — Ты показывала ему мою комнату?! — подскакивает Чон и гневно шипит на сестру.       — По-твоему было бы лучше, если бы однажды он перепутал её с уборной? Не тупи! — ответила девушка, а затем внезапно нахмурилась. — Постой-ка, тебе нравится мой учитель? — Джису с нескрываемым восторгом пищит прямо на ухо брату и шлёпает по плечу.       — Тише ты, чего разоралась? — отпираться смысла нет, Хосок в очередной раз смиренно признал чуткий ум и поразительную наблюдательность сестрицы. — Хочешь остаться без своего учителя? Ты же понимаешь, что с ним будет, если мать узнает правду? Где ты вообще его откопала? — склонившись ниже, шёпотом сыпал вопросами Хосок.       — Какая разница? Он не мошенник какой-нибудь, он виртуоз, мастер своего дела. Знаешь, какой у него поразительный слух?! — Джису, вновь увлёкшись похвалой учителю, сменила тему.       — Матери будет глубоко насрать, какой он молодец и чего достиг, а вот его скандальное прошлое заинтересует как пить дать. Свою репутацию она всегда ставила выше людей, — с горечью в голосе прошептал Хосок.       Сестра на это шумно вздохнула.       — Поговори с ним. Тебе, очевидно, тоже есть, что сказать.

***

      Хосок стоял в коридоре второго этажа их пентхауса и нервно переминался с ноги на ногу в ожидании окончания занятия. Чарующего звучания скрипки уже не было слышно, однако выходить из комнаты никто не спешил.       — Ты чего здесь топчешься? — окликнула его Джису, поднимавшаяся по ступеням.       — Занятие уже закончилось? — вытаращил в испуге глаза Хосок. Неужели он и сегодня упустил возможность извиниться перед учителем?       — Да, сонсэнним куда-то торопился, даже попросил вызвать такси.       — Что? — Он так увлёкся самокопанием и гипнотизированием циферблата настенных часов у себя в комнате, что не услышал, как учитель ушёл. — А-а, где, где он сейчас? — торопливо допытывался Чон.       — Я только что его проводила. Ты можешь успеть перехватить его: такси приедет минут через пять.       — Чёрт, — прошипел Хосок и пулей бросился по ступеням вниз.       Он схватил из гардеробной свой оливковый бомбер и выбежал из квартиры. Лифт упорно не хотел ехать быстрее, Хосоку казалось, что даже крошка вальдшнеп сейчас куда быстрее домчала бы его вниз. Когда дверь лифта наконец-то плавно отъехала в сторону, он тут же увидел светлую макушку, мельтешащую за стеклом главного входа. Хосок ускорился, перебирал ногами, что есть мочи, да так, что, споткнувшись на ровном месте, едва не распластался ковром в вестибюле. Как хорошо, что он не фарфоровая барышня какой-нибудь династии Дзынь: разметался бы сейчас, осколками побрякивая, и все старания псу под хвост.       А макушка, тем временем, нырнула в подъехавшее такси и хлопнула дверью прямо перед Хосоковым носом.       — А-а-айщ! — негромко процедил Чон. Он хотел уже развернуться и, точно побитый пёс, вернуться под родную крышу, но такси, внезапно припарковавшееся прямо у входа, сказало: «Прыгай! Домчу с ветерком». И Хосок прыгнул.       — Багажа нет? — поинтересовался водитель у запыхавшегося парня.       — Нет, — тяжело выдохнул Хосок и зыркнул на закреплённый на панели навигатор: конечная — аэропорт. — Планы изменились, мчим за тем такси. Тот гад спёр мой паспорт и билет, — нагло соврал парень и мысленно извинился перед теми, кто может сегодня опоздать на свой рейс.       Они ехали долгих двадцать минут, петляя по улицам вечернего Сеула, и, когда впереди плетущееся такси наконец притормозило и остановилось близ автобусной остановки, Хосок, что ужаленный, в нетерпении подскочил на месте, сунул оплату водителю и торопливо выбрался из машины.       — Господин Пак! — окликнул он удаляющегося мужчину, что, не смотря на верчения головой, его почему-то не заметил. — Пак-сонсэнним! — громче позвал он учителя, ускоряя шаг. — Ох, простите, — задев плечом прохожего, извинился Хосок и помчал дальше.       Учитель завернул за угол. Хосок, не сбавляя темпа, бросился туда же, но то, что прямо за поворотом его будет ждать учитель Пак, он ожидал меньше всего. И ещё меньше того, что тот поджарит его электрическим зарядом.       — Хосок? — слышит своё имя парень сквозь гул в ушах. От резкой боли Хосок рухнул на землю и теперь, с трудом ощущая себя в своём теле, наблюдал за встревоженным, но таким красивым господином Паком. — Господин Чон, сколько пальцев я показываю?       Там было ровно два маленьких миленьких пальчика, Хосок их отчётливо видел, но сказать об этом не торопился: так приятно было видеть вблизи лицо учителя. Пухлые губы, несомненно, выделялись на фоне всего другого, но вот очки, что закрывали его глаза, постоянно меняющие волшебным образом разрез, бесили до чёртиков.       — Какая гадость, — руки потянулись быстрее, чем осознание того, что он делает, достигло его поджаренного мозга. Очки учителя по мановению волшебных пальчиков слетели с носа и с тихим хрустом приземлились на твёрдый асфальт где-то позади.       — Что ты… — учитель, в попытке поймать улётные окуляры, не удержал равновесия и повалился прямо на хулигана.       Хосок, правда, не… Хотел! Ещё как хотел! Потому что невозможно просто смотреть. Пальцы всякий раз будто огнём жгло, так сильно хотелось коснуться атласной кожи карамельного цвета. Притянуть ближе, зарыться носом в изгиб шеи и вдыхать, вдыхать самый вкусный аромат на всём белом свете пока лёгкие не начнут болеть от расцветающих на них розовых бутонов.       В этот раз он решил не медлить: губы осторожно прижались к прохладным губам учителя. Касание вышло лёгким, едва ощутимым, но Хосоку этого достаточно. Достаточно, чтобы брякнуть очередную глупость потёкшего мозга:       — Если вы сейчас же с меня не слезете — я вас сожру.       О сказанном Хосок пожалел в ту же секунду, потому что учитель, немного замешкавшийся, тут же подскакивает и отходит на пару шагов назад.       — Чёрт, чёрт, чёрт, — пропищал учитель. — Это неправильно, так нельзя, — продолжал корить себя, бубня под нос.       — Опять это ваше неправильно, — ухмыляясь, Хосок отскребает свой примёрзший зад от асфальта. — А что тогда правильно? Найти партнёра своего возраста? Трахаться только по средам и пятницам и исключительно под одеялом? Или быть может вы сейчас скажете, что мне стоит получше присмотреться к девушкам? — Хосок стоял на месте, боясь своей напористостью в очередной раз спугнуть маленького воробушка. Учитель же замер, молча слушал и с невыносимой жалостью смотрел прямо в глаза беснующего от давней обиды парня. — Я бежал за вами, чтобы наконец извиниться, — после недолгого молчания продолжил Хосок. — У меня не было цели навредить или принудить вас к чему-либо.       — Я знаю, — тут же сказал учитель.       — Тогда почему оттолкнули? Всё дело в разнице возраста? Или ваше смущение было вызвано отвращением к такому, как я?       — Ты ведь видел статьи обо мне, так? — учитель, тяжело вздохнув, прислонился к бетонной стене и вынул пачку сигарет. Он не закурил, когда выудил одну из них, а только начал вертеть ею между пальцев. — Я с шести лет стал питать нежные чувства к струнным. Все смеялись над моей одержимостью играть на виолончели, и только мама поддержала и отвела на первое занятие. Было тяжело, но я не сдался. А позже один из преподавателей заметил, как ясно я чувствую ноты, и дал мне в руки скрипку. Это не было любовью с первого штриха, но я впечатлился тем, как много она значит для оркестра. Со временем я проникся её чарующей печалью и полностью отдал себя на освоение игры на ней. Скрипка была моим всем, пока тот, кто всегда занимал место в первом ряду, кто аплодировал громче всех, не отобрал её у меня. Он напал на меня в похожем переулке возле моего прежнего дома. Приревновал к новому дирижёру, что вместо принятого рукопожатия в финале концерта обнял меня. Я до подачи заявления в полицию даже не знал, как его зовут. Но он отчего-то решил, что вот так запросто может лишить человека его призвания. Порез оказался недостаточно глубоким, чтобы его посадили, но выписали штраф и судебный запрет на приближение. Рука до сих пор полностью не восстановилась, но не это самое страшное: журналисты раструбили об этом во всех новостях, перекраивая сценарий каждый на свой лад. Пока я был на лечении и реабилитации, меня уволили. И даже преподавать не везде были готовы взять. Но я встал на ноги. А теперь ты хочешь, чтобы я собственноручно всё порехил, влезая в очередной скандал? Как бы сильно ты мне не нравился, я не хочу, чтобы меня на куски разорвали за связь с несовершеннолетним.       — Так проблема только в этом? — Хосок не сдержался и сделал пару шагов вперёд, чем тут же заставил учителя отвести взгляд.       — А ты считаешь, что этого недостаточно? — не глядя на парня, тихо ответил вопросом на вопрос мужчина.       Хосок вынул из внутреннего кармана бомбера водительское удостоверение и протянул учителю.       — Но как? — красивое лицо нахмурилось, ведь цифры на пластике говорили о том, что совершеннолетним парень стал почти как год назад.       — Родители отдали меня в школу вместе с младшей сестрой. Я был кем-то вроде няньки. Но даже так, бояться вам всё равно есть чего, — огорошил парень, виновато опустив взгляд. — Очевидно, давая согласие на ваше регулярное присутствие в нашем доме, мать не знала, кто вы.       — Это не так, — поспешил ответить учитель. — Я был честен. Она знала о моём увольнении.       — Но не о том, что вы тоже гей, — взгляд, наполненный болью, коснулся вмиг посерьёзневшего лица учителя. — В конце прошлого учебного года я был в шаге от исключения по инициативе собственной матери, — тихо начал Хосок. — Я избил выпускника, пытавшегося засунуть свой член в мою глотку, но этот гад вывернул всё так, будто я долбанный гомофоб и избил его именно поэтому. На заседании дисциплинарного комитета мать прилюдно попросила прощения у того гондона. Ей было проще выставить меня насильником, чем принять тот факт, что я гей. Мы с ней с тех пор так и не разговаривали. И что-то мне подсказывает, что этого и не случится: наверняка деньги, что даёт ей отец на покупку антиквариата, она откладывает на билет до Майями или Нью-Йорка в один конец, — Хосок шумно выдохнул, и вместе с паром его тело покинула незримая тяжесть, мешавшая дышать полной грудью всё это время. — Простите меня, — подняв взгляд на учителя, наконец озвучил слова извинения.       — Ты ни в чём не виноват, — слова мужчины прозвучали задушено.       — Это не так. Коснувшись в нашу первую встречу вашей нежной кожи, мне это так сильно понравилось, что я не смог остановиться и продолжал искать близости. Я видел только то, что хотел. Поэтому прошу прощения, — он шмыгнул носом, и вовсе не потому, что жутко хотел разреветься.       — Не надо, прошу.        Хосок слышит дрожь в голосе учителя, но не может остановиться:       — Я не стану больше вас донимать. Только, пожалуйста, ответьте на один вопрос. Вы сказали, что я вам нравлюсь. Тогда есть ли у меня хотя бы мизерный шанс? — Хосок наблюдал за тем, как играли желваки на лице учителя, как, хмурясь, он отводил взгляд в сторону, но всё равно не мог сдаться. — Не сейчас, я понимаю, но может быть потом, в следующем году или ещё позже?       — Хосок, пожалуйста…       — Нет! — вдруг выкрикивает парень. — Не отвечайте. Не надо, — сердце колоколом разносило в пух и прах его грудную клетку. — Давайте, оставим всё, как есть. Простите, — он низко поклонился, а после развернулся и трусливо сбежал.       Он сорвался на бег, как только завернул за угол, пелена слёз застлала ему ясный взор, и он снова врезался в прохожего.       — Простите, — он смахнул влагу со щёк и поднял взгляд на мужчину, что, крепко ругнувшись, отмахнулся и пошёл дальше. Внутри внезапно всё похолодело: а не этого же ли мужчину он видел, когда бежал за учителем? И почему он всё ещё здесь? Хосок обернулся, но мужчина уже почти скрылся за поворотом.       — Нет. Нет-нет-нет-нет-нет, — залепетал он, неотрывно глядя на удаляющуюся фигуру в чёрном. Уверено сделал шаг вперёд, но снова зацепился и расшиб себе колено, больно приложившись им об асфальт. — Чёрт, — шикнул он, а после быстро поднялся и, не чувствуя боли, помчал обратно.       В слабоосвещённом переулке маленькая фигура учителя выглядела такой одинокой, и Хосоку так сильно захотелось наплевать на всё сказанное и просто украсть его, поселить в своих объятиях и не выпускать, пока тот не заурчит довольным котом. Вот только мужчина в чёрном, практически настигший учителя, быстро выдернул парня в мир дурных реалий.       — Чимин! — что есть мочи, позвал он учителя, несясь вперёд на всех скоростях.       Маленькая фигурка тут же обернулась и отшатнулась назад, заметив тёмную фигуру слева от себя.       — Чимин, — нагнав учителя, Хосок, загнанно дыша, схватил того за плечи и бегло осматривал с ног до головы. — Ты в порядке? — всё ещё приводя дыхание в норму, еле ворочал языком Хосок. — Этот, — он тыкнул в спину удаляющейся фигуре незнакомца, — он ничего тебе не сделал?       Учитель смотрел непонимающе, но очень пристально, и отчего-то сильно закусывал губу. И только присмотревшись, Хосок заметил на его щеках такие же влажные следы, как и самого себя, что минутой ранее холодили на ветру кожу.       Учитель всхлипнул, шумно выдохнул и парой слов прибил Хосока намертво к земле:       — Поцелуй меня.       — Что? — он точно сошёл с ума. Не может учитель вот так просто взять и сказать такое. Это галлюцинации, очень сладкие и охренеть какие реалистичные, но галлюцинации.       — Я сдаюсь. Не хочу больше сопротивляться, не хочу думать о том, куда всё это приведёт. Просто хочу чувствовать. Пожалуйста, Хосок.       Продрогшие руки коснулись влажных щёк и с нежностью, граничащей с осторожностью, провели большими пальцами по коже. Хосок всё ещё с трудом верил в действительность происходящего, поэтому его медлительность учитель, очевидно, расценил как неуверенность: вцепился в край бомбера, с силой потянул на себя и впечатался в губы. Если это и сон, иллюзия или игры его впечатлительного мозга, то он готов провести в этом выдуманном мире вечность. Такой зефирной мягкости с привкусом солёной карамели он ещё не встречал. Так сладко становилось от касаний одних только губ, заставляя трепетать в предвкушении отнюдь не только сердце.       Хосок прижался теснее, обхватил ладонями лицо учителя и смелее коснулся пухлых губ. Он неторопливо ласкал их, старался не напирать, хотя внутри с каждым новым касанием разгорался новый пожар. А когда учитель будто невзначай провёл кончиком языка по его губе, пламя внутри пыхнуло огненным смерчем.       Возможно, припирать учителя к холодному бетону во мраке безлюдного переулка было не самой романтичной идеей, однако то, с какой отдачей тот стал целовать его в ответ, говорило о его абсолютном безразличии к таким мелочам. Поцелуй из робкого и нежного перешёл в напористый и страстный. Шумное дыхание, пошлые причмокивания и тихие стоны казались оглушающими в тишине тёмного переулка.       — Нам следует остановиться, — нехотя разорвав поцелуй, пробормотал учитель Пак.       Возможно, было бы куда проще остановить поезд в движении, чем прущего, словно танк, парня. Хосок, потеряв губы учителя, тут же перешёл с поцелуями на щёки, скулы, а после и вовсе нырнул в растянутую горловину свитера, чтобы покрыть горячими следами так привычно пахнущую розовым маслом кожу шеи.       — Хосок! — вскрикнул учитель, когда парень несдержанно прикусил тонкую кожу.       — Прости, прости, — наконец отстранился парень.       — Езжай домой. Уже очень поздно, тебе пора, — осторожно касаясь прохладных ладоней парня, сказал учитель.       — До послезавтра? — едва сдерживая новую волну возбуждения, уточнил Чон.       — До послезавтра, — тихо ответил ему учитель.              

***

      До прихода учителя ещё минут десять, поэтому Хосок вальяжной походкой прошёлся по кухне, заглянул в холодильник и выудил питьевой йогурт.       — Ты снова здесь? — посмеиваясь, на кухню вошла Джису.       — Это запрещено? — пробубнил парень, отвинчивая крышку.       — Значит, вы поговорили? Он больше не будет ходить мрачной тенью?       — Господин Пак пришёл, — войдя на кухню, прервала разговор домработница.       — Здравствуйте, — в проёме показалась смольная макушка.       Хосок, едва пригубивший кисломолочный напиток, тут же поперхнулся, но чудом сдержал всё во рту: помимо того, что учитель вернул своим волосам природный чёрный цвет, те были промокшими, и вода с них крупными каплями падала на лицо, медленно стекала по смуглой коже вниз, прямо под ворот белоснежной рубашки.       — Простите, я немного раньше. На улице внезапно начался ливень, пришлось бежать от автобусной остановки, — переминаясь с ноги на ногу, сказал учитель.       Хосок нехотя оторвал взгляд от промокшей местами рубашки и вернул его на лицо. А учитель-то без прицела! Он отставил недопитый йогурт в сторону и быстрыми шагами приблизился к учителю. Без очков его лицо выглядело более зрелым, а лёд в глазах сменился тёплым кофе. Хосоку нравилось, до скачущего галопом сердца нравилось, до мурашек, бегущих толпой по коже, до странно сжимающихся узлом внутренностей и зуда под кожей. Хотелось коснуться. Не только взглядом: руками, губами. Оставить свой след на влажной коже и, если только позволит, зайти немного дальше.       — Вы промокли, — продолжая заворожённо смотреть в глаза учителя, сказал парень. — Вам следует переодеться и высушить волосы. Ты собиралась перекусить? — обратился он к сестре, чем вызвал заметное удивление на её лице. — Можешь не торопиться. Я позабочусь об учителе.       Возможно, следовало попридержать коней, умерить свой пыл и хотя бы на долю секунды задуматься о том, что хватать учителя за запястье и тянуть за собой как минимум невежливо. Однако явного сопротивления встречено не было, более того, мужчина, как только они поднялись на пару ступеней вверх, плавно вытянул своё запястье из захвата, накрыл ладонью руку парня и переплёл пальцы. В этот момент Хосок был готов рассыпаться мириадами звёзд в бесконечной вселенной по имени Пак Чимин.       — Присядь здесь, — затащив учителя в свою комнату, Хосок усадил его на кровать и поспешил в ванную за свежим полотенцем. — Вот, — он набросил учителю на голову мягкую ткань, да так, что то закрыло полностью и его лицо. Хосок принялся с усердием вытирать тому волосы и, по всей видимости, малость перестарался.       — Хочешь, чтобы я раньше времени облысел? — учитель бережно прикоснулся к запястьям парня и стянул полотенце с головы. Хосок не был готов к очередной атаке шоколадного омута. Во всяком случае не к такой скорой: под пристальным взглядом чарующих глаз он боялся даже пошевелиться. — Так сильно изменился? — слишком быстро считал его поведение учитель. — Может, мне стоит вернуть всё как было? — схитрил он, лукавой улыбкой окончательно сражая замершего парня.       — Нет! — выпалил Хосок. — Оставь, как есть. Тебе очень идёт, — выпутав руку из полотенца, парень мягко провёл рукой по слегка влажным прядям. — С чего вдруг такие резкие изменения? Что-то произошло за эти два дня? — он присел рядом с учителем, отбросив в сторону ненужное полотенце.              — Мне следовало сделать это уже давно. Даже нет, не так: мне вообще не следовало прятаться. После случившегося, не смотря на решение суда, я долгое время не мог выйти из дома. Мне казалось, что он всё ещё может быть где-то рядом, наблюдать за мной. А потом я решил переехать и полностью сменить внешность. Что-то вроде самовнушения: так мне стало значительно легче.       — А потом случился я и напугал до чёртиков.              — Не совсем так: ты понравился мне ещё в нашу первую встречу, но я не мог позволить себе даже думать о том, чтобы хоть как-то сблизиться с несовершеннолетним. А когда ты припёр меня к стенке в лифте… — учитель сделал паузу, — мне стало ужасно стыдно. Я возбудился от такой откровенной близости. Если бы ты поцеловал меня, боюсь, я не смог бы оттолкнуть и корил бы себя ещё и за это. Я испугался, но не тебя, а ответственности.              — Так значит, теперь всё в порядке? — учитель в ответ только кивнул и поднялся с насиженного.              — Я пойду.              — Стой! — Хосок подорвался следом и схватил мужчину за руку. — Думаю, стоит сменить рубашку, она тоже местами промокла.              — Она почти… — учитель не смог договорить: Хосок мягко, но с напором поцеловал его, а после потянул руки к мелким пуговицам кипенно-белой рубашки. — Что ты делаешь? Твоя сестра ждёт, — прозвучало неубедительно, и Хосок, продолжая спешно расстегивать пуговицы, быстро чмокнул учителя в угол челюсти.       — Она не дура и всё прекрасно поняла. Наверняка пошла в комнату для занятий и послушно пиликает эти ваши этюды, — от сильной жажды и предвкушения мозг окончательно затуманился, руки дрожали, но он не мог больше ждать. Как только последняя пуговица была расстёгнута, Хосок без промедления распахнул рубашку и уставился на обнажённую грудь, что так же, как и его, порывисто вздымалась. Он взглядом облизывал каждый миллиметр его медовой кожи.              — Не думал, что у тебя есть татуировки, — Хосок с восхищением рассматривал чернильные рисунки на рёбрах, медленно водя пальцами по рваным линиям китайских иероглифов.              — Это не все, — учитель быстро стянул рубашку и бросил на пол. — Вот ещё, — взглядом указал на небольшую цифру тринадцать, ютившуюся на левом запястье. — И парочка сзади.              «Парочкой» оказались выстроенные в ряд вдоль позвоночника семь фаз луны, от одного вида которых рассудок Хосока резко помутился. Он медленно, с нажимом прошёлся пальцами от шеи до поясницы, скользнул ладонями в стороны и несильно сдавил бока, а затем крепко обхватил руками тонкую талию напрягшегося учителя.              — Что ты… — лёгкий укус в плечо заставил учителя замолчать. Он лишь резко вдохнул и замер. По тому, как быстро на его коже образовался табун мурашек, Хосок решил, что настроение этому этюду он задал правильное, и Чимин конечно же просто обязан сыграть первую скрипку. Вот только роль дирижёра Хосок возьмёт на себя.       Слышать, как дыхание учителя от осторожных ласк становилось всё тяжелее, побуждало к более откровенным действиям: ленивые поцелуи с плеч перекочевали на шею, по прокладываемой дорожке выпуская погулять шаловливого змея.              — Я уже говорил, что хочу сожрать тебя? — пробормотал Хосок, обжигая холодом влажную от слюны кожу шеи учителя.              — Ещё, — на грани слышимости прозвучало из уст мужчины, и он, то ли случайно, то ли нет, слегка качнулся назад, упругими ягодицами слегка задевая стоявший колом член Хосока.              Одно короткое слово прозвучало как тысяча согласий на его вопрос о совместной трапезе, и то, что главным блюдом будет один из них, очевидно, волновало учителя в последнюю очередь.              Хосок поднял одну руку вверх, схватил за шею учителя и, слегка надавив пальцами, повернул его голову в сторону, открывая себе больший доступ для поцелуев. Другую руку он плавно спустил вниз, скользнул по бедру, а после накрыл ладонью прилично выпирающий член. Тихий стон сорвался с пухлых губ, и руки учителя тут же накрыли Хосоковы. Мужчина медленно повернул голову и бегло прошёлся затуманенным взглядом по лицу парня.              — Мне прекратить? — Хосок ответно ласкал взглядом раскрасневшееся лицо.              — Нет, — учитель помотал головой. — Ты можешь… — он сделал паузу, остановившись взглядом на чуть приоткрытых губах тяжело дышавшего парня.              — Отсосать? — Хосок брякнул первое, что пришло на ум, но учитель снова начал мотать головой.              — Прижмись сильнее: хочу чувствовать твоё возбуждение.              Припирать к стенке старшего, кажется, вошло в привычку. Вот только в этот раз он обнимал оголённое тело, ласкал его, изводил кроткими поцелуями и ритмично потирался стояком об упругий учительский зад. Но и этого ему казалось мало: хотелось ещё ближе, всего его хотелось. И если бы не сестра через стенку от них, Хосок бы уже натягивал до высоких нот аппетитную попку хённима. Поэтому он просто звякнул бляшкой ремня, быстро вжикнул молнией и стянул с учителя брюки вместе с бельём.              Облегчённый выдох учителя прозвучал так пошло, что Хосок был вынужден отстраниться и перевести дыхание: спустить так скоро, да ещё и в штаны в планы вот как-то не входило.              — Чёрт, — зажмурив глаза, шикнул себе под нос.              — Что-то не так? — послышался тихий голос учителя.              — Ещё немного и я обкончаюсь, как пубертатный шкет, — процедил сквозь зубы Хосок, почувствовав прикосновение прохладных пальцев под майкой.              — Смазка есть?              — Что? Есть, — внезапный вопрос заставил поднять взгляд, вытаращив глаза, и кивнуть болванчиком.              — Тащи её сюда. И напиши сестре, что я замерз и решил принять душ, поэтому буду минут через пятнадцать.              — Это не обязательно.              — Так я хотя бы смогу смотреть ей в глаза, — учитель сгримасничал на лице невинность.              — Или нет, — язвительно улыбнулся ему Хосок.              — Или нет, — кивнул мужчина, закусив губу.              Хосок бросился к прикроватной тумбочке, выудил к счастью наполовину полный флакон и довольной физиономией повернулся к учителю.              — Это нам пригодится, — мужчина выхватил смазку и бросил на кровать, — а вот от этого стоит избавиться, — он поддел край майки и стянул её. Глаза мужчины горели странным блеском, а когда он потянулся к пуговице джинсов и ловко расстегнул её, отчего-то жадно облизнулся. — Какой красивый, — приспустив джинсы, учитель высвободил член и плавно провёл по нему рукой.              — И первый комплимент достался не мне, а моему члену, — с наигранной обидой буркнул Хосок.              — Уверен, у тебя было достаточно тех, кто отмечал красоту твоего личика. А теперь, всякий раз доставая свой член, ты будешь вспоминать только меня, — учитель осторожно укусил за верхнюю губу парня. — А ещё я без ума от твоей шоколадной крошки.              — Чёрт, твоё коварство не знает границ, — прошептал в ответ парень и затянул в глубокий поцелуй.              — Падай на кровать и напиши уже наконец своей сестре, — учитель нехотя разорвал поцелуй и, грубо развернув парня, толкнул вперёд.              Хосок забрался на кровать, схватил брошенный в спешке телефон и открыл мессенджер. Он даже предложение не успел дописать, когда услышал позади щелчок, а мгновением позже ощутил приятное скольжение между ног. Учитель, смазав хорошенько пальцы, плавно водил ими, задевая анус, а после спускался ниже, аккуратно массировал мошонку и возвращался назад.              — Что вы… ты… что ты делаешь? — сбивчиво проговорил Хосок. Помимо того, что позиция была непривычной, ласки казались уж больно провокационными.              — Расслабься и получай удовольствие, — мужчина придвинулся ближе и обхватил свободной рукой талию Хосока. — Твоя девственная попка останется в целости и сохранности, — томно прошептал на ухо мужчина. — Во всяком случае сегодня.              Хосок не глядя нажал кнопку «отправить» и отбросил телефон в сторону. Кожа к коже — вот чего он хотел всё это время.       — Не так широко, — мужчина несильно хлопнул Хосока по бедру, вынуждая немного сдвинуть ноги.       Член учителя мягко скользнул меж его бёдер, вынуждая обоих несдержанно простонать в унисон. Подобного Хосоку практиковать ещё не доводилось. Да что уж там, ему вообще мало чего доводилось пробовать. И это было так хорошо. Чимин сильнее прижался к нему сзади, снижая амплитуду и ускоряя темп фрикций, перехватил рукой основание его члена и тихо выдохнул в шею:       — Кончишь тогда, когда я скажу.        Ощущать тепло, касания, дыхание того, кто так сильно нравится, было не просто приятно: смесь безумства, нежности, кротости, страсти — всё это спорило, но в то же время тактично уступало место, когда наступал его черёд. Симфония, где темп с ада́жио плавно перетекал в анда́нте, затем в алле́гро, ви́во, вива́че… и снова в анда́нте. И так по кругу, пока не достигал пика, срываясь в прести́ссимо, и снова возвращался в ада́жио, постепенно затихая.              Хосок обессиленно упал лицом в матрац.              — Хэй, ты как? — голос Чимина казался таким далёким, он с трудом разлепил веки и повернул голову на бок.              — Это был лучший оргазм в моей жизни, — прохрипел он. — Я сейчас лежу в луже спермы, и это приятно. Чёрт, — он прячет лицо в ладони, замечая тёплую улыбку на лице мужчины. — Ты один сплошной кинк, ну либо я конченный извращенец.              — Мне тоже хорошо с тобой, — Чимин придвинулся ближе, и чмокнул парня в висок. — Я в душ и побегу. Смотри не усни, — он шлёпнул Хосока по и без того румяной ягодице, сполз с кровати и прошёл в ванную.       Мерный шум воды и правда начал усыплять, и если бы не входящее сообщение, Хосок наверняка бы провалился бы в сон.       Джи:       «Отогрел?»              Хосок открыл глаза пошире и перечитал своё сообщение выше:       «Учитель будет через минут пятнадцать, замёрз»              Джи:       «Скажи учителю, что мне пришлось уехать, иначе он ещё и от стыда сгорит»       «И ещё: не смей больше красть учителя у меня перед носом! Два раза в неделю — он мой»       «Позаботься о нём хорошенько. Судя по стонам, замучил сонсэннима, тиран и деспот»              От стыда до конца дней своих будет гореть Хосок, ибо сестрица не упустит момента лишний раз напомнить об этом маленьком громком происшествии. И, видимо, ноты он брал слишком высокие, раз Джису не узнала его.       — Пиздец, — лаконично подытожил Хосок, затем подобрался, сгрёб себя с постели и, глядя в сторону ванной, решил, что не лишним будет ещё разок проявить внимание и заботу к хённиму.