Лучший друг моего брата — мой краш

                           Все проблемы двадцатитрехлетнего Ян Чонина начинаются довольно просто и довольно давно.       Первая проблема: у него два брата. И если с Юном, всё еще живущим с родителями в силу возраста, всё довольно просто, то вот со старшим, Чонбином, всё тяжело...       Чонин очень доверяет хену, очень любит. Но временами очень хочет его убить. Особенно когда тот рассеянно меняет местами сливки и молоко в холодильнике, нарушая идеальный порядок и гармонию, созданную Чонином, съедает его любимую черемшу, которую госпожа Ян специально сделала для среднего сына. Но самого старшего это мало волнует.       И особенно Ян Чонин ненавидит своего старшего брата, когда тот притаскивает в их квартиру своего лучшего друга — Бан Кристофера Чана.       Ровесник хена, на четыре года старше Чонина. И ужасная прилипала.       Чонин его улыбку широкую, дурацкие кудри, лезущие в глаза, и эти уши, краснеющие от любого неловкого слова, как у пятиклассника, с пятнадцати лет ненавидит.       И очень много думает о них. Очень.       И очень давно.       В пятнадцать лет Чонин надеялся, что это пройдет. Что смех "Чани-хена" перестанет звенеть в ушах, а его объятия из-за необъемной тактильности не будут больше заставлять щеки покрываться румянцем. Ведь Чонин вырос. Он совсем взрослый и может уж как-то приструнить свои непонятные чувства.       Не смог.       Тогда к шестнадцати годам он очень сильно старался свести общение с Чаном на "нет". Шипел, щетинился как только мог. Благо, в переходный период это было вполне успешно. Ведь добрый взгляд так раздражал, как и мягкая, понимающая улыбка. Ее очень хотелось стереть. Иногда собственными губами. Тогда, правда, Чонин еще быстрее вылетал из комнаты, бормоча что-то, не особо похожее на извинения. И Чана он больше не провожал вместе с Чонбином до дома.       Вот только Чан, несмотря на всё шипение и колкость, всё равно лез обниматься. И улыбался.       Чонин же уперто, стиснув зубы и чувствуя жар объятий, убеждал себя, что весь этот пожар в грудной клетке пройдет. Обязательно. И очень скоро.       К сожалению, в девятнадцать Чонин окончательно понял, что не проходит.       И потому он перешел в активную стадию игнорирования и избегания.       Трус ли Чонин? Так-то нет, но тогда — однозначно.       А потому как только чутким ухом он улавливал, что Бан Чан на горизонте, то шмыгал в комнату или вообще из дома. Если была такая возможность.       Признаваться ни себе, ни людям в том, что влюбился в лучшего друга своего брата, совсем не хотелось. Клише страшное. Стыд тоже.       Поэтому Чонин отлично реализовывал избранную тактику игнорирования и успешно придерживался ее вот уже почти пять лет.       Но, к несчастью, вселенную мало что волновало. В том числе и то, какие там тактики и стратегии у Ян Чонина.       Поэтому однажды судьба решает до истеричной икоты поржать над Чонином.       Он возвращается немного поздно, возможно, немного пьяно. Но кто его осудит за вечер у Джисона и Феликса дома? И компании парочки бутылок пива, позволивших хоть ненадолго не думать о дурацкой широкой улыбке.       У Феликса вон тоже улыбка широкая. Но Чонин с отчаянием подмечает, что она у него просто красивая. А сердце екать отказывается... А ведь всё могло быть куда проще...       Поэтому Чонин и возвращается поздно, пьяно...       И немного зло: брат опять стащил его наушники, и Чонину пришлось слушать щебет школьниц в автобусе всю дорогу до дома.       А натянутые нервы так легко вздрагивают до лопающегося треска: стоит только поднести спичку — взрыв.       Поэтому Чонин всё же очень злой.       — Хен, ты охренел! — Ян врывается в комнату брата, чуть ли не с ноги распахивая дверь. Алкоголь бурлит в крови и делает очень храбрым.       — Ой…       И вот Чонин тут же тушуется и порывается эту самую дверь закрыть.       — Чонин-и? Привет! — широкая улыбка, широкая настолько правильно, что хочется завыть, и так правильно яркая, а за ней тут же приветливое помахивание рукой, которое окончательно выбивает почву из-под ног за долю секунды. Почему он всё еще не ненавидит Чонина?!       — Привет, Чан-хен, — Чонин делает шаг назад, за порог комнаты, и бледнеет. — А где хен? Ты чего…       — Он пошел в магазин, — Чан быстро печатает что-то в телефоне и улыбается. Он, кстати, развалился на кровати старшего брата Чонина. И Ян…       Ян запоминает эту картину. Как следует. Скользит глазами по острым коленкам, ведь Чан предпочитает шорты, по ключицам открытым, ведь Чан любит майки. Спотыкается о взгляд, который направлен на него поверх экрана. Чан смотрит так внимательно и улыбается.       — Эм, понятно, — Чонин не отводит глаз — просто не в силах — но рукой пытается нашарить дверную ручку, чтобы закрыть дверь, тихо пискнуть и запереться в своей комнате.       Алкоголь. Это всё алкоголь. Он делает его таким слабым. Ноги подкашиваются, но он всё равно отчаянно пытается сбежать под грохот собственного сердца.       — Чонин?       Чонин не успевает: собственное имя сладким голосом прилетает в спину.       — Да, Чани-хен? — Чонин сутулится от напряжения и поправляет шапку на рыжих волосах. Так не вовремя вспоминает, что особенно после пива в этой шапке он такой круглый…       — Полежишь со мной немного? — Чан с кряхтением потягивается, удобнее устраиваясь на подушках. — Как раньше?       Чонин давится воздухом. А тот смотрит так невинно...       «Как раньше» — это во времена, когда Чонину было десять лет, когда Чан кутал его в одеяло до состояния рулета или щекотал. Просто потому что им было весело вместе. А ещё у Чана всегда было доброе сердце. И он разрешал Чонину играть в Гарри Поттера и использовать на нем авада кедавру: Чан падал на постель и всегда проигрывал Чонину в волшебных битвах.       А ещё иногда, особенно утомившись, Чонин сопел у него под боком. Чаще всего это случалось, когда старшие разрешали Чонину после отбоя пробраться в комнату к брату и посмотреть вместе с ними ужастик. Чан так хорошо прятал его от монстров, а затем позволял сопеть себе в плечо и пускать слюни на пижаму.       Чонин вспоминает это вмиг, застывшей глыбой замирая перед продолжающим лежать и улыбаться ему Чаном.       — Хен, мы же уже не дети! — Чонин смущенно отводит глаза. Щеки становятся розовыми.       — Да? Ну не знаю, — Чан смеётся до дурацких милых ямочек на щеках. — Мне пять.       — Тебе уже давно за двадцать пять! — Чонин возмущенно смотрит ему в глаза, но быстро сдувается под безграничным теплом, которое его обнимает. Хочется треснуть по груди, чтобы там внутри ничего так истошно не колотилось.       — Пять минут, Чонин! Чтобы мне было не так скучно. И страшно! — Чан дует губы. Они тоже слабость Чонина. Красивые слишком, пухлые, розовые. Наверное, еще и очень мягкие... — Я же гость в конце концов! Ты меня бросишь что ли?! Вот так вот?! И здесь… Одного?!       Чонин вздыхает и закусывает губу. Бросить в постели умоляющего присоединиться к нему Чана — его личный смертный грех, маячащий в воображении не раз. Но никогда до этого в таком виде.       Вот только согласиться на уговоры — грех не меньший. Благочестивых мыслей у пьяного, измотанного и влюбленного Чонина просто нет.       — Пять минут, хен.       Ян Чонин никогда святым не был.       — Спасибо, Нин-и! — Чан тут же прижимает его к себе и носом зарывается в рыжие пряди, стоит Чонину лишь опуститься на кровать. Безмерно тактильный. Ужас.       Сильные венозные руки ползут по телу, заключая в невинные объятия. Чонин же дышать чаще начинает, сжимает пальцы, удерживая всеми силами себя от прикосновения к ладоням Чана, от желания взять его руки в свои, обнять в ответ. Он жмурится, вздрагивает, но надеется, что списать это можно на возмущение:       — Фу, хен, мне уже не десять! — Чонин брыкается, но Чан сильнее. Намного. Он не пускает и лишь крепче прижимает к себе.       — Я знаю, Нин-и, — дыхание Чана становится очень близким к шее.       Чонин вздрагивает.       — Очень хорошо вижу, что не десять, — руки на животе сжимают сильнее, а Чонин спиной чувствует грудную клетку Чана. Он никогда не делал так раньше.       — Хен… — щеки красные и горят, как и все тело.       — Что? — губы внезапно у загривка. И Чонину откровенно хреново. Но он не хочет, чтобы это прекращалось.       Прикрывает глаза.       Тишина комнаты бьет по вискам. Чонин слышит лишь только тихий выдох Чана и свое безумное сердце.              Вновь прикосновение к коже. Такое жаркое.       — Чан-а, я взял клубничное молоко. Бананового не было! — дверь с грохотом хлопает и голос брата стреляет Чонину прямо в голову.       — Ой! — он пулей вылетает из комнаты старшего и хлопает своей дверью. Про наушники забывает.       А они, кстати, под подушкой валяются.       Об этом Чонин узнает, когда ту с силой обхватывает и воет в нее.       И что это сейчас было?!       Чонин весь вечер смотрит в потолок, не замечая течения времени. Пальцы подрагивают, когда он касается шеи у затылка. Разве это возможно? Чан... И трогать его так?       Наверное, ему показалось.       Наверняка показалось!       Чан, милый, добрый Чан, который никогда не проявлял к нему интерес в том ключе, в котором Чонин смотрит на него последние... последнюю бесконечность. Чан лишь терпел его колкости, шершавый взгляд и не самый легкий характер, всегда оставаясь милым и дружелюбным, всегда был готов оказаться рядом и помочь. Но Чонин, конечно, не позволял. Ведь у него тактики и стратегии.       Но Чан никогда...       Место, где несколько часов назад были мягкие губы, продолжает гореть, напоминая, что это действительно случилось.       Чонин не может заснуть.       Он ворочается с боку на бок, жмурится и не перестает думать. Иногда позволяя себе зайти дальше. Иногда одергивая себя.       Может, ему всё показалось? И это был не поцелуй, а просто... Последствия двух бутылок пива. Его неловкость. И это он сам случайно коснулся чановых губ. Так было бы наверняка проще. И думать не надо было бы обо... всём.       Чонин не знает, как это назвать. Спрашивать он, конечно, не будет. Тем более что Бан наверняка уже ушел и сладко сопит у себя дома. В три часа ночи-то.       Еще через десять минут жажда прихватывает его за горло, вынуждая всё же вылезти из кокона и показать нос из комнаты.       Дверь в комнату Чонбина плотно закрыта, а в квартире тишина. Наверняка брат проводил Чана и завалился спать. Успокоившись этим и поддавшись тишине, Чонин выползает из своей берлоги, тихо подкрадываясь к кухне.       Пару раз брякает кружками, пока выуживает одну из них с верхней полки, и с грохотом ставит графин на столешницу.       — Черт... — Чонин морщится, делая глоток. У Чонбина сон чуткий, а разбудить брата не хочется.       — А мне сегодня везет, — прилетает в спину и заставляет Чонина подавиться водой.       — Я сегодня тебя вижу чаще, чем за все последние годы.       Чонин слышит смешок из-за спины, но повернуться боится. Вокруг темнота ночи, и так хочется списать все на галлюцинации. Или призрака. Кого и что угодно, лишь бы не...       — Нин-и... — шепот в затылок, и Чонина трясет.       Чан останавливается у него за спиной и утыкается лбом в его плечо. Дышит шумно, и у Чонина горит сердце.       — Хен, что ты делаешь... — Чонин стискивает кружку с водой в руке в жалкой попытке унять дрожь во всем теле. Но не помогает, ведь не-призрак отвечает.       — Очень скучаю по тебе, — Чан трется лбом о ткань футболки, как верный пес, который ищет ласки и прикосновения хозяина. И, кажется, касается плеча губами. Это так смущает и пугает. Чонин никогда не мыслил, что подобная ситуация может стать реальностью. — Я так скучаю по тебе, Нин-и...       — Чан-хен... — Чонин все же поворачивается к нему лицом. — Это шутка такая?              В темноте лицо плохо видно, но это и к лучшему: если он посмотрит Бану в глаза, то наверняка заплачет. А хлюпать носом Чонин совсем не хочет. Не сейчас, когда он и так на грани инфаркта: сердце не справляется от брошенных в него тихих слов.       — Я похож на того, кто будет так шутить? — Чан подходит ближе, забирая вместе с этим движением дыхание Чонина.       — Хен, я не понимаю, — Чонин и не разрешает себе понимать. Не разрешает верить. Боится, что вот-вот потеряет сознание или сойдет с ума, ведь Чан подносит руку к его лицу и обхватывает подбородок, мягко касаясь теплыми пальцами. Большим пальцем проводит по губам, осторожно оттягивая нижнюю. И Чонин послушно приоткрывает рот, позволяя Чану надавить сильнее и смочить палец слюной. Глаза закатываются, а стон скребет горло. Соль кожи, близость прикосновения, тишина и жар вокруг...       — А мне кажется, что понимаешь, — Бан выдыхает огненный смешок и встает вплотную, второй рукой обвивает осторожно талию, слегка сжимая ткань футболки, когда наклоняется ближе к лицу Чонина. — Ты мне нравишься, Чонин. Давно и сильно.       Чан усмехается, оставляя дыхание на распахнутых в удивлении губах Яна, и больше не двигается, лишь обнимает немного крепче.       — Что ты такое говоришь, хен?! — Ян хмурится, отказываясь верить в происходящее и воспринимать слова всерьез. О том, что Чан за всю жизнь не дал усомниться в себе, конечно, не думает.       — А на что это похоже? — Кристофер усмехается и склоняет голову. — В любви тебе признаюсь.       — Так, всё! — Чонин толкает его в грудь и раздраженно ставит кружку на стол. Вода расплескивается по всей столешнице, но Чонин не обращает на это внимание. — Это либо шутка, либо сон. В любом случае...       Ян хмурится и тычет Чану пальцем в грудь, так легко попадая в горячую кожу, потому что майка дурацкая, такая открытая.       Тяжелый ком встает поперек горла, но Чонин со злости и его проглатывает быстро.       — В любом случае я пошел спать, — Чонин пыхтит и шустро обходит Бана, направляясь к выходу с кухни.       — Чонин!       Далеко уйти у Чонина не получается: его хватают за запястье горячей ладонью и возвращают к жару чужого тела. Чонин фырчит и вырывается, но Чан вновь удерживает его за подбородок.       — Чонин, я не шучу. Это не сон, и я очень серьезен, — Чан наклоняется к его лицу. — Я чертовски серьезен. И я сейчас поцелую тебя.       — Пусти, хен, — Чонин отводит смущенно глаза. В слова чужие не верится, как и во всю ситуацию. Но губы сохнут, а щеки горят.       Между ними повисает тишина, но спустя несколько секунд Чан почти неслышно говорит:       — Как скажешь, — Бан отпускает руку, забирая с собой тепло и мягкость прикосновения, и делает шаг назад, давая волю свежему воздуху. Вот только Чонин всё равно задыхается.       — Прости, я, видимо, не так всё понял, — еще один шаг назад, голос тише, а у Чонина кружится голова.       — Доброй ночи, Нин-и, — Чан сам выходит с кухни, растворяясь в черной тишине.       Чонин всем телом чувствует каждый удар своего сердца. Один. Второй. Третий. Четвертый. Пятый. Шестой. Седьмой...       — Хен! — Ян срывается с места.       Босые ступни скользят по полу, он в темноте неловко входит в поворот, заплетаясь в длинных ногах еще сильнее, пока не врезается в грудь Чана. Тот его сразу подхватывает, уберегая от падения.       — Хен, ты правда не шутишь? — Чонин стискивает его майку, задыхается от собственных мыслей.       — Ты же знаешь, что я отвратительно шучу, — Чан усмехается тихо. — И сейчас даже не пытаюсь.       — Хен... — Чонин качает головой.       Даже если сон, даже если шутка, даже если галлюцинация....       К черту.       Чонин бросается к нему, стискивая кудри на затылке, устраивает месиво на голове и такой же хаос творит собственными губами, когда в безумном порыве прижимается ими к губам Чана.       Теплые. И очень мягкие.       — Нин-и, — Чан улыбается в поцелуй, но незамедлительно отвечает на него. Сгребает младшего, прижимая к себе. — А ты так вырос.       Чан смеется, когда приподнимает Чонина, вплетаясь в поцелуй, но тот недовольно мычит, не размыкая губ. В отместку кусается, просто потому что характер свой он не спрячет. И шутить сейчас не намерен. Он дал хену шанс посмеяться.       А сейчас Чонин заберет то, о чем мечтал годами.       Руки на чужом теле, лезут под майку, оглаживая рельефный пресс, горячую спину. Чонин не может остановиться ни в прикосновениях, ни в поцелуях. Он жадно пробирается языком, осторожно сталкиваясь с чужим, выгибается в спине, прижимаясь бедрами и путаясь в мягких кудрях. Кажется, он забывается и тянет слишком сильно, потому что стон Чана отскакивает от стен.       — Тише ты, — Чонин цокает языком и шипит недовольно, но напирает еще более жадно, вновь сплетая языки. — Хен может проснуться.       — Нин-и... — Чан будто не слышит его, оплетает тело своими прикосновениями и зацеловывает лицо, жадно дыша.       Его движения лишены контроля, такие ненасытные, хаотичные. Как и движения Чонина. Они не могут отлипнуть друг от друга, слепо жмутся друг к другу в темноте. Пока Чан не впечатывает Чонина в стену.       — Хен... — Чонин шепчет, запрокидывая голову и прогибаясь в спине, чтобы дать Чану больший доступ для прикосновений и поцелуев. И их череда еще безумнее предыдущей. Еще хаотичнее и отчаяннее.       А потому несколько книг в неудачно попавшемся под руку шкафу летят с грохотом на пол, когда Чонин хватается за него, чтобы устоять на подкашивающихся ногах.       Шум страшный, обрывает всё внутри. Но становится еще страшнее, когда они оба слышат из комнаты Чонбина тихое "Чан?".       — Черт! — Чонин пулей вылетает из объятий и проносится к себе в комнату, осторожно, бесшумно прикрывает дверь и тут же припадает к ней ухом. Хотя сердце стучит так, что слышно плохо. Все тело пульсирует и стонет, но Чонин в ужасе ждет, что будет дальше.       — Чан-и, ты чего здесь? Всё в порядке? Я слышал грохот... — голос Чонбина хриплый, заспанный, и Чонин аккуратно приоткрывает дверь, чтобы подглядеть. Видно только силуэты, но и этого достаточно для любопытного носа.       — Эм, да, — а вот голос Чана такой надтреснутый, напряженный. — Я хотел попить воды, но запнулся и врезался в шкаф.       — Ясно, — Чонбин цокает языком. И Чонин уверен, что глаза закатывает. — Попил?       — Попил, — Чан топчется на месте.       — Тогда пойдем спать. А то еще Чонина разбудишь.       Чонбин быстро скрывается в комнате, оставляя Чана посреди коридора. И Чонин бы хихикнул, если бы его не ломало от желания снова ладонями пройтись по всему телу и прижаться к пухлым губам.       — Чан!       Чонбин шипит злобно, переживая за сон младшего брата. И Чан семенит за ним, а квартира вновь погружается в тишину.       Только Чонин сгорает у себя в комнате и спит отвратительно плохо.              Когда наступает утро, он отчаянно не хочет вылезать из-под одеяла: уснуть удалось только с первыми солнечными лучами. Но звяканье посуды с кухни и заманчивый запах еды всё же побуждают его покинуть комнату. Вновь.       Хотя выходить страшно: прошлый выход закончился очень неоднозначно.       Поэтому Чонин осторожно ступает за порог.       — О, ты проснулся! — Чонбин ярко улыбается ему и треплет по волосам. — Чан-и как раз закончил с завтраком. Иди, пока теплое.       — У него что, своего дома нет? Почему... — Чонин в привычной манере кривится, закатывает глаза. Но быстро одергивает себя, вспоминая чужие губы. Дурацкий румянец кроет по самые уши. И он очень надеется, что брат не заметит.       — Ты почему покраснел? — Чонбин, конечно, замечает. Тут же бросается к нему, прикладывает руку ко лбу. — Ты не заболел?       — Всё в порядке, хен, — Чонин смущенно скидывает руку брата. Единственное, что у него болит, — сердце, сжимающееся от страха. Вдруг всё же сон?       — Ладно, — Чонбин еще раз щупает его, но все же отпускает. — Иди скорее завтракать.       И скрывается в ванной.       А Чонин остается посередине коридора, мнется и пыхтит.       Но всё же идет в сторону ароматно пахнущей кухни.       Сердце уходит в пятки, когда он видит спину Чана, склонившегося над плитой. И Чонин забирает эти несколько секунд у вселенной, чтобы просто посмотреть на него. Пока не обрушилось неловкое молчание, разговоры и взгляды. Пока у него есть секунды полелеять прикосновения, оставшиеся на нем с ночи, и полюбоваться тем, о ком он так долго думает.       — Доброе утро, Нин-и! — только Чан оказывается быстрее.       Пока Чонин задумчиво смотрит в пустоту, он замечает его и улыбается. И от этой улыбки и теплого взгляда всё внутри Чонина сжимается. Неужели не сон? Неужели взаправду?       — Хен... — Чонин крепко держится за спинку стула, пока Чан поливает кетчупом дымящийся омурайсу.       — Да, Нин-и? — Чан хмурится, но вновь старается улыбнуться. Так ярко и расслабленно, что у Чонина воздух комом в горле встает.       — Хен, а мы же ночью виделись? — Чонин хмурится и зарывается пальцами в рыжие кудри. Наверняка на голове хаос, а его лицо огненное, совсем под стать волосам.       — Виделись, — Чан щурится от улыбки.       — И мы... — Чонин делает несколько вдохов, но успокоиться это не помогает. — И мы...       — И мы целовались.       — Хен...       Чонин сам не замечает, как несколько бусинок-слезинок скапливаются в уголках глаз. Правда. Всё, что было, — правда. Сердце впервые верит.       — Хен... — Чонин делает шаг к нему.       — Вы делали что?! — громкое, яростное. И они оба подпрыгивают на месте, тут же оборачиваясь.       Чонбин весь красный, с волос капает вода, а взгляд мечется от Чонина к Чану и обратно.       — Хен... — Чонин выставляет руки вперед и пятится. Так глупо, но пятится он прямо к Чану, оказываясь в его объятиях.       — Друг... — Чан бормочет, а руки обвивают Чонина, крепче прижимая к себе. Защищая. Чонбин видит это, и венка на его лбу начинает пульсировать яростнее.       Кажется, завтрак отменяется.

***

      — Хен, хен, хен... — Чонин запрокидывает голову, больно бьется затылком об стену и тонкими пальцами стягивает черные кудри, пока чужие жадные губы клеймят его шею поцелуй за поцелуем. — Хен...       Чонин загнанно дышит и жмурится изо всех сил, с трудом удерживая себя от тихого воя.       — Хен, пожалуйста, поскорее, — Ян кусает губы и тянет футболку на широких плечах. Но вместо каких-либо действий получает хитрый взгляд и кривую улыбку.       — Так не терпится? — Чан целует его грудь через ткань футболки и продолжает улыбаться.       Чонин же вспыхивает, но всё равно щетинится.       — Я не хочу, чтобы хен вернулся домой и увидел меня на тебе, — Ян наклоняется к губам старшего и быстро целует. — Или услышал. Так что, хен, будь добр. Быстрее. Пожалуйста.       Чонин оставляет еще один поцелуй.       — Ну раз ты так просишь, — Чан хмыкает и перекидывает Чонина через плечо.       — Хен! Хен! Хен! — Ян верещит от неожиданности и цепляется за футболку, стараясь удержаться. Пыхтит, пока старший смеется и шлепает от души его по заднице.       — Любое твое желание, Чонин! Хотел же побыстрее, — Чан с осторожностью, но бросает его на расправленную кровать, из которой Чонин выбрался в свой выходной только для того, чтобы встретить своего парня, пока его брат радостно исполняет обязанности хорошего сына у родителей в Пусане. Поэтому квартира вся в распоряжении Чонина.       И его парня.       Чонин всё еще хихикает, приписывая Чану такой статус, но внутри тепло разливается. И жар.       Особенно жар, когда Чан нависает над ним сверху и мягко давит на колени, вынуждая развести ноги шире.       — Позволишь мне, — Чан тянется пальцами к резинке шорт, но Чонин своевольно вздергивает бедра и самостоятельно быстрым движением стягивает их, отбрасывая куда-то за пределы постели.       — Айщ... — Чан качает головой, а Чонин выгибает бровь и так же дерзко глядит на старшего, когда снимает и футболку.       — Быстрее, хен, — Чонин падает обратно на постель, пробегается пальцами по своим голым бедрам, сжимает внутреннюю поверхность и останавливается на промежности, оглаживая себя через белье. Упивается голодным темным взглядом сверху.       Чан спешно облизывает губы, пожирая его черными глазами, и тяжело дышит. И молчит.       Это заставляет кровь бурлить, а еще немного пугает, потому что Чан давит на него своей аурой. Хмурится до глубоких морщинок на лбу, но молчит. А Чонин нагло трогает себя, сжимая напрягающийся под злым взглядом член.       Мурашки бегут по коже, но остановиться Чонин не может. Рыжие пряди лезут в глаза, и он быстро их поправляет, а заодно перемещает вторую руку на шею, легко давит, но для большего драматизма закатывает глаза и тяжело дышит. Из-под опущенных ресниц видит, как у Чана вена на лбу пульсирует, а пальцы стискивают колени Яна, пуская змейки вен по рукам. Чонин улыбается, довольный оказываемым воздействием, но останавливаться не собирается, поэтому, не переставая гладить себя, спускает руку ниже, обхватывая розовый сосок.       — Чонин, прекрати... — Чан почти рычит, угрожающе надавливая сильнее на кожу, но в ответ получает только наглый стон и вид на то, как Чонин, сжимая сосок, выгибается в спине.       — Раз... — Ян облизывает спешно губы и тут же их дует, строя самый невинный вид, пока продолжает гладить свое тело. — Раз хен не торопится... Мне приходится всё делать самому. Ах...       — То есть тебе хорошо и без меня? — Чан так улыбается, что у Чонина сводит зубы от скрежета. Глаза старшего по-прежнему поблескивают голодом, но он мастерски дразнится. Особенно когда сам снимает майку и шорты, оставаясь в таком же виде, что и Чонин.       — Чан-хен! — Чонин садится на постели и обхватывает шею Кристофера, скрещивая руки и касаясь пальцами крыльев-лопаток. — Ты невыносим, ты знаешь?       Чонин целует его медленно, движется губами лениво. Опять подразнить пытается, но и тут не получается: Чан позволяет ему всё это, лишь только за талию обнимает и прижимает немного ближе к себе.       — Я знаю, Нин-и, — он отвечает с улыбкой, но глаза горят адским пламенем. И Чонин, как и всегда, пропадает в них. — У тебя научился.       — Чани-хен, — Чонин получает поцелуй в нос и падает на подушки с громким измученным стоном. — Хватит издеваться!       — Ладно, ладно, — Чан всё же наклоняется к нему, цепляет языком линию пресса, ведет вверх, обводя сосок, и останавливается на губах, сладко целуя до разнеженных выдохов и мягких, путающихся прикосновений. Чонин перебирает его кудри, пока Чан покрывает его тело поцелуями и гладит покрывшуюся мурашками кожу. — Хочу тебя, Нин-и. Очень сильно.       — Хен, — Чонин жмурится от этих слов и дышит тяжелее. Так приятно их слышать, так тепло каждой клеточке. — Я тоже тебя хочу. Пожалуйста, хен.       Тело само собой вновь выгибается, требуя большего контакта, и Чан сталкивает их бедра, притираясь пахом к напряженному члену Чонина.       Следующие минуты Чонин не помнит себя, постанывая громко, жмурясь и выгибаясь. Горячие волны омывают всё тело, пока Чан осторожно снимает с него белье и целует влажный член, параллельно с этим погружая смазанные пальцы в раскрывающуюся дырочку.       — Ты очень хороший, Нин-и, — Чан посасывает головку, отвлекая от неприятных ощущений, хвалит без остановки и обводит языком ствол, в то время как пальцами осторожно давит на горячие стенки, медленно раскрывая Чонина.       — Хен... — Чонин жмурится и сжимает волосы Чана, тянет изо всех сил от чувства наполненности. Наверняка Бану больно, но он ничего не говорит, только замирает с пальцами внутри и продолжает опускаться на истекающий член и вышептывать комплименты Чонину.       — Такой молодец, солнце, — Чан добавляет третий палец под новый сдавленный стон. Двигается предельно бережно и растекается в улыбке, когда Чонин дергается всем телом и вскрикивает: находит простату.       — Вот так, умница, — Чан целует напряженный живот и возвращается к растяжке, добавляя еще один палец.       — Я готов, — Чонин своевольно сводит бедра, напрягается, сжимая пальцы внутри себя, из-за чего Чан шипит и смотрит на него. — Готов, хен. Давай скорее!       — Ян Чонин, — Чан резко загоняет пальцы глубже и переходит на быстрый темп, и не думает сжалиться, когда младший начинает хныкать от стимуляции. — Хоть иногда. Хоть немного.              Еще несколько толчков под рык Чана и стоны Чонина.       — Хоть изредка. Немного уважения, — Чан прикусывает мягкое бедро и тут же целует его. — И терпения.       — Но хен! — брови Чонина заломлены, губы искусаны, а глаза горят, когда он сверху вниз смотрит на Чана. — Умоляю. Пожалуйста.       Чонин чувствует рябь мурашек, стоит ему влажным взглядом вглядеться как следует в лицо Чана. От него веет голодом, строгостью, животной жаждой, когда он хмурится и продолжает трахать его пальцами.       — Ах... хен... — и Чонину не остается ничего, кроме стонов и отчаянных хватаний за простыни, которые он стискивает в жалких попытках заземлить себя. Тело обмякает, позволяя пальцам внутри двигаться свободно, растягивать стенки и давить на простату. От последнего Чонин иногда постанывает, но полностью отдает себя под чужой контроль.       Время плывет медом, поэтому Чонин не сразу замечает, что Чан прекращает движения и извлекает пальцы: настолько он разнежен и потерян в удовольствии, их контакте и тотальном чувстве безопасности.       — Нин-и?       Свое имя родным голосом он слышит как в тумане, вяло моргает, когда Чан вновь повторяет его и сжимает колено для привлечения внимания.       — А? — Чонин осоловевше моргает и с трудом фокусируется на напряженном Чане.       — Ты в порядке? — Чан с беспокойством смотрит на него, гладит горячую кожу.       — Я люблю тебя, — Чонин прикрывает глаза, пропуская через себя каждое слово. Тело готово взорваться от их силы. — Черт, хен, я так сильно люблю тебя.       Чонин качает головой, жмурится от тесноты ощущений и слепо тянет к Чану руки, надеясь найти его. Они встречаются на середине пути: Чан ловит его ладони в свои и целует костяшки, запястье, спускается вниз, пока не добирается до розовых губ и со всей бережной страстью сплетает языки.       — Я тоже очень люблю тебя, Нин-и, — он целует, бесконечно долго целует, ласкает каждую клеточку, и Чонин вновь прикрывает глаза: он чувствует его любовь.       — Наполни меня, хен, — Ян обхватывает лицо старшего ладонями, вынуждая прервать поцелуи, и смотрит прямо в глаза. Улыбается и вновь проваливается в удовольствие.       — Пожалуйста, хен, — он добавляет это уже тише, ресницы трепещут пушистым веером, нежно касаясь щек, а розовые, распухшие от поцелуев губы, терзают зубы до приятной, кислой боли.       — Секунду, — Чан отстраняется, чтобы раскатать презерватив, и осторожно пристраивает головку к раскрытому входу.       — Вот так, малыш, — Чан шепчет, гладит, когда медленно погружается внутрь.       — Так хорошо, — Чонин обмякает, с улыбкой принимая всё, что Чан ему дает. Он редко бывает таким: без колкостей и сарказма — лишь только нежное удовольствие, долгие выдохи и прикосновения, полные нужды и ласки.       Чан замирает, любуясь им. Почти прекращает движения. Но младший начинает хмуриться, не чувствуя фрикций, поэтому Бан медленно отводит бедра и проталкивает член глубоко, стараясь придерживаться размеренного темпа. Так остается больше времени на поцелуи, на которые никто из них не скупится.       Тихие стоны Чонина и короткие выдохи Чана, движущегося быстрее, сливаются с набежавшими сумерками. Чонин хватается за старшего, держится за шею и кусает в плечо, стоит движениям стать резче, а шлепкам кожи о кожу громче.       — Мне так хорошо, хен, — Ян хнычет, насаживается сам, хаотично дергаясь и вздрагивая от быстрых толчков. Но всё равно целует, целует, целует Чана, клеймя тело выдохами, отпечатками, розовыми губами.       — Мне тоже, Нин-и, — Бан держит его за талию, но в какой-то момент переворачивает, прижимая к себе и входя быстро и резко. Движения становятся прерывистыми, хаотичными, и Чонин стонет громче. — Кончай... Кончай, когда сможешь.       Чан хватает его за затылок и сталкивает губы, пока рыжие пряди путаются с его черными кудрями, а в воздухе только их стоны.       — Помоги, помоги, хен, — Чонин дрожит, держится отчаянно и так же отчаянно умоляет.       А Чан никогда не может ему противиться. Поэтому обхватывает шершавой ладонью напряженный мокрый член и быстро ведет по всей длине, стараясь угнаться за собственным темпом.       Никого из них надолго не хватает: Чонина ломает первым, он выгибается на Чане, запрокидывая в стоне голову, царапает грудь Кристофера, сжимает его и пачкает пальцы в собственной сперме, размазывая ее бездумно по прессу Бана, пока тот продолжает отчаянно вбиваться и стонать.       — Хен... — Чонин обессиленно наваливается на него, целует, пока Чан кончает в презерватив и низко постанывает. Чан так редко стонет, а для Чонина это один из красивейших звуков, поэтому он сцеловывает каждый с приоткрытых губ. Красивее только когда Кристофер говорит, что любит его.       — Я люблю тебя, Нин-и, — Чан расслабляется, обнимает Чонина и нежно целует в висок.       — Очень, — сил у Чонина нет, поэтому он просто жмется еще ближе.       Время течет между ними, но Чонин не хочет за ним гнаться: ему хорошо, пока Чан оставляет легкие поцелуи на его влажной коже, шепчет нежные глупости и клянется в любви. И этим клятвам Чонин охотно верит. Больше не считает за шутку.       — Хен, надо убраться, — и всё же Чонин нетерпеливый, а сперма неприятно подсыхает на коже, поэтому он пытается вырваться из крепких объятий Чана.       — Еще пять минут, Нин-и, — Чан урчит и возвращает его обратно к себе, прижимается грудью к спине и зарывается носом во влажные пряди.       — Хен... — Чонин цокает языком, а затем взвизгивает, когда его начинают кутать в одеяло и щекотать. — Хен!       — Полежи со мной, пожалуйста, — Чан целует в загривок. — Совсем чуть-чуть.       Бан мурлычет слова, обнимает жарче и крепче, и Чонин...       — Ладно. Пять минут, и в душ, — и Чонин сдается и обнимает в ответ, берет его ладони в свои и прикрывает глаза.       Как же он счастлив.       Пока входная дверь не хлопает, разрушая всю блаженную негу.       — Ян Чонин, я дома! — голос Чонбина паникой отражается на лицах обоих. — И не дай бог вы оба голые...       Шаги ближе, а Чонин отчаянно пытается запихнуть Чана под кровать.       Если выживут, он убьет этого хена, которого зовет своим парнем!       Но сначала залюбит.