Emerald shores

      Как Чонгук оказался на окраине леса, он не помнил. Просто интуитивно бежал, чтобы скрыться от гнева отца. Тот в своих приступах агрессии был безжалостен, и в подтверждении этому на спине парня каждый раз появлялись новые багровые рубцы, остающиеся после тонких ивовых розг. Не все они заживали после нанесенной заботливыми руками матери мази, и несколько уродливых шрамов пересекали тело от плеч до поясницы. Они болели иногда фантомной болью, но парень давно привык к этому и лишь морщился, когда это происходило.       Их семья жила в маленьком городке неподалеку от Ашфорда, в графстве Уиклоу. Не сказать, что их городок был крохотным, но пять сотен домов, граничащих с заповедником Дэвис Глен Вуд, никак уж не тянули на статус города. Это была скорее деревня, где весь доход семьи получали от туристов, приезжающих в заповедник.       Чоны переехали в Восточную Ирландию пятнадцать лет назад, когда Чонгуку было три. Отец, как и многие мужчины деревни, ходил проводником, а мать держала сувенирную лавку. Работы хватало, и доход позволял жить если не богато, то, по крайней мере, не голодать. Чон помогал матери в магазине, а иногда работал с отцом в качестве проводника.       Он с точностью не может сказать, когда все изменилось. Когда из любящего и доброго мужчины Чон Дживон превратился в чудовище, терроризирующее собственную семью. Просто однажды он заявился из единственного в их городке паба выпившим и сначала ударил жену, а когда Чонгук начал заступаться за мать, то впервые прошелся по спине сына розгами. На утро, конечно, последовали извинения и заверения, что больше это не повторится.       Повторилось.       Позже уже не следовало извинений, не было раскаяния. Одно радовало Чонгука. Он больше не трогал мать, а срывался только на нём. Пусть так. Он потерпит еще неделю. Ему восемнадцать исполнится в день Бельтейн — первое мая. И ровно на следующий он уедет в Дублин. Парень копил деньги на это ровно с того самого момента, когда спустя неделю после первого избиения отец поднял на него руку снова. Тогда он начал откладывать гроши из карманных денег и того, что платила ему мать за мелкую работу в лавке, а еще были подаренные купюры на день святого Патрика и подарки от родственников из других городов на дни рождения и Рождество. В общей сумме собралось достаточно на билет и самое простое жилье на первое время. А потом он найдет работу и будет копить уже на иную цель. Поступление в колледж.       Но сейчас всё отходит на второй план. Легкие жжет болью от одышки и быстрого бега. Он опирается рукой о ствол высокой сосны, пачкая ладонь в смоле, но не обращая на это никакого внимания в попытке восстановить дыхание. За ним и не гонится никто, но тот страх, что проникает в мозг каждый раз, когда отец вваливается в дверь, шатко стоя на ногах, и красными из-за лопнувших капилляров глазами шарит по гостиной в поисках того, на ком можно выместить злобу. Липкий ужас от того, когда, найдя объект, он тянется к напольной вазе с тонкими прутьями оседает в горле тошнотворным комом. Он душит, не дает вздохнуть и заставляет сердце биться раненой птицей о ребра, словно клетка держит, а алая кровь по её стенам стекает, но все равно не дает вырваться, получить долгожданную свободу.       Розги всегда в соляном растворе. Всегда звонкие. Всегда максимально жгучие.       Его чуткий слух, натренированный за эти годы на посторонние звуки, улавливает то, чего здесь быть не должно. На фоне свиста ночных птиц, шуршания мелких животных и цикад Чонгук слышит звук, заставляющий кровь стыть в жилах.       Плач. Надрывный, отчаянный, покрывающий куполом из боли и отчаяния. Так не может плакать ни одно живое существо и от этого становится еще страшнее. Ему бы прочь бежать сломя голову назад, к людям. Только он затаивает дыхание, прислушивается, впускает это отчаяние и безнадежность в себя. Понимает.       Так плачет душа, что потеряла не просто все. Она себя потеряла. Ей больше нет места ни среди живых, ни среди мертвых. Неприкаянная.       Отчего-то Чон двигается не от, а к звуку. Идет осторожно, ступает бережно по усыпанной сухими еловыми ветками земле, огибает поваленные стволы деревьев и сухие ветки. Путь его не сложен. В заповеднике нет глухих зарослей, но оттого не менее сложный, ведь все его нутро кричит об опасности: «Стой!», «Беги!», «Не смей приближаться!». Только кто его слушает? Правильно! Никто!       Парень доходит до кромки леса и застывает, скрытый густыми кронами, не ступая на каменистый берег озера. Полная луна освещает пространство вокруг. Серебристый свет струится меж черных крон, отражается от скалистых берегов, что кольцом охватили водную гладь, блеклой дорожкой, словно ладонями, тянется к краю, где вода касается камней, давая увидеть то, что Чонгук с жадностью выхватывает взглядом.       На каменном берегу, озаренный лунным холодным светом, на коленях стоит человек. Хотя нет. Он склонился к самой земле, обхватив себя руками, а длинные белоснежные волосы искрятся в тусклом свете. Они закрывают лицо и, словно щит, не дают увидеть того, кто скрывается за их россыпью. В желании поближе рассмотреть он делает шаг к воде.       Фигурка крохотная, в белом плаще, и Чону кажется, она не реальна. Ровно до того мгновения, пока та не поднимает голову к ночному небу и не издает пронзительный крик. Душераздирающий, отчаянный и полный боли.       Эти чувства накрывают Чонгука. Он не выдерживает. Падает на колени и скручивается клубком, словно котенок. Боль накрывает его с головой, и хочется скулить. Каждый шрам жжет невыносимо, а из глаз катятся слезы, хрусталем разбиваясь о землю. И он скулит или воет. Не контролирует себя. А может, это вовсе не его голос, и он все так же стоит за деревьями, не издав ни звука?       Нет! Точно он.       Всё вмиг прекращается, и парень на грани сознания видит перед собой прекрасное лицо с невозможными, нереальными изумрудными глазами, маленьким носиком и малиновыми губами, что произносят: «Твою мать! Этого еще не хватало!».       Тьма накрывает, принимая Чонгука в свои объятия.              

***

             Сознание приходит медленно. Отдается в висках пульсирующей болью. Голова раскалывается, а в ушах до сих пор стоит крик. Надрывный и отчаянный.       Чонгука мутит от одного воспоминания об этих звуках, и он поворачивается на бок, дабы облегчить состояние. Взгляд цепляется за невысокого блондина с хвостом на затылке сидящего на стуле рядом с кроватью. Он одет в просторную белую рубашку, черные брюки из плотной ткани и высокие, до середины голени, сапоги. Тот замечает, что Чон очнулся, и поднявшись, приближается. Взяв бутылочку с прикроватной тумбочки и смочив спонж в желтоватой жидкости, он подносит его к носу Чона. Тот с опаской поглядывает, но делает глубокий вдох. Вопреки ожиданиям, резкого и неприятного запаха нет, и даже наоборот, он чувствует мяту, смешанную с мелиссой и еще какими-то травами.       — Что это? — с трудом выговаривает пересохшими губами Чонгук.       — Это снимает тошноту и симптомы. Ну, после того, что с тобой произошло. Часть восстановления, — голос парня тихий, обволакивающий, с приятной хрипотцой.       — Я не понимаю. Не помню толком ничего. Только отчаянный крик человека на берегу, а потом и свой собственный, — Чон пытается приподняться на локтях, но движения отзываются болью в голове, и он просто возвращает её на подушку. — Где я? Кто вы?       — Мое имя Мин Юнги. Ты у меня дома. Скажем так, я в некоторой степени виноват в твоем состоянии. Там, на берегу не должно было никого быть, пока я нахожусь там. И то, что ты оказался у озера, очень странно, — спокойным голосом рассказывает блондин, словно ничего необычного не произошло. — Сейчас отдыхай. Нам нужно дождаться моих друзей. Они будут здесь через час, и мы разберемся со всеми вопросами. Как тебя зовут?       — Чонгук. Меня зовут Чон Чонгук, — парень облизывает губы. — Можно мне воды?       — Ах, черт! Прости, сейчас принесу, — Юнги выходит из комнаты, а Чонгук пытается оглядеться.       Помещение небольшое, но светлое и просторное, кроме кровати, на которой лежит он, здесь стоит стол, заваленный книгами и тетрадями, стул, тумбочка у кровати, шкаф для одежды и кресло у окна. Судя по всему, это спальня и рабочий кабинет одновременно. Огромное окно практически от пола до потолка, с широким подоконником, на котором обустроено место для чтения, ну или просто посидеть. Уютно и просто.       От мыслей его отвлекает вернувшийся Юнги, протягивающий стакан с водой и таблетку.       — Это от головы, — кивает он в сторону лекарства, когда видит сомнение на лице парня. — Отравить тебя до прихода моих друзей не входит в планы. Нам еще нужно выяснить кое-что.       Он оставляет воду и таблетку на тумбочке, а сам снова покидает комнату, оставляя Чона одного. Парень все же принимает лекарство и, снова откинувшись на подушку, пытается вспомнить события вчерашнего дня. Он помнил, как бежал, как услышал чей-то крик, а потом боль и отчаяние, такую тоску, что выть хотелось. И, кажется, он так и сделал. А затем было лицо в обрамлении белоснежных волос, похожее на лицо его нового знакомого. Правда, волосы были длиннее. А может, ему померещилось? Но Юнги сказал, что он виноват в его состоянии. Что всё это значит?       Вопросов возникало все больше, а ответов не было. Чонгук не мог больше лежать и, поднявшись с кровати, он босыми ногами шлёпает на выход. Оказавшись в узком коридоре, минует гостиную, тоже светлую и минималистичную, и находит кухню. Чон застывает в дверном проеме, глядя на фигуру парня у открытого окна. Юнги затягивается поглубже и, затаив дыхание, на долю секунды медленно выпускает кольца дыма. Это действие почему-то завораживает парня. То, как тонкие длинные пальцы сжимают фильтр, как затем его обхватывают розовые губы, как дым покидает легкие и ненадолго задержавшись в воздухе, рассеивается в потоках легкого ветерка, врывающегося сквозь распахнутое окно, и как занавески, подхваченные им же, взмывают в воздухе, создавая вокруг Мина какой-то волшебный танец.       Юнги знает, чувствует, что за ним пристально наблюдают, но не мешает. Молчит. Позволяет.       Вчера там, у озера, он сначала удивился, затем хотел разорвать нарушителя на части, а когда тот упал, теряя сознание, почувствовал вину. Поэтому принес парня к себе домой. Он долго сидел рядом с кроватью, следил за его состоянием, подмечал малейшие детали.       Чонгук был младше, но высокий, выше самого Юнги, с крепким телосложением, широкими плечами и карамельной кожей. Красивый. Один раз, когда Мин склонился над ним, чтобы убрать прядь волос, упавшую на взмокший от пота лоб парня, тот, не открывая глаз, во сне потянулся к нему и позвал маму. Юнги тогда застыл так и оставляя руку на щеке, не убирая холодных пальцев с горячей, даже обжигающей кожи.       Звонок в дверь заставляет Чонгука вздрогнуть и отмереть, а Юнги тушит окурок в пепельнице на подоконнике и, развернувшись, сталкивается взглядом изумрудных глаз с черными напротив.       — Друзья пришли. Иди умойся. Ванная дальше по коридору. В шкафчике над раковиной есть новая зубная щетка, а полотенца под ней, — инструктирует он гостя и проходит мимо него, собираясь открыть.       Чонгук ловит себя на мысли, что блондин ниже него на целую голову, крохотный, даже какой-то хрупкий. Как он умудрился доставить его сюда? Снова вопросы, на которые пока ни одного ответа нет.       В распахнутую дверь вваливаются трое. Красноволосый парнишка сразу повисает на шее Мина. Они практически одного роста и телосложения, что позволяет Юнги потрепать его по яркой макушке. Тот в ответ на этот жест дует пухлые губы, но тут же расплывается в радостной улыбке, отчего глаза превращаются в щелочки.       Второй, выше немного ростом, стройный и одет в бордовый костюм и белую блузу с объемным воротником, словно на показ мод пришел, а не к другу. У него слегка вьющиеся каштановые волосы уложенные в прическу, которая со стороны вроде и небрежна, но идеально дополняет общую картину.       Третий посетитель — широкоплечий блондин с короткой стрижкой и пронзительными глазами. Он сразу же цепляет взглядом застывшего Чона и пристально вглядывается в него. Под этим взглядом Чон немного теряется, и тогда Юнги поворачивается к нему.       — Ты чего застыл? Иди, мы будем ждать тебя, — подгоняет он парня, а сам зовет остальных за собой.       Оказавшись на кухне, Юнги ставит чайник и достает из кухонного шкафчика три разных коробочки. Он насыпает из каждой в посуду по щепотке сушеных трав и заливает их кипятком. Воздух наполняется смешанными ароматами, и невозможно выделить какой-то один. Так пахнет цветущее летом поле, в нем сотни разных комбинаций. Себе же он варит кофе и снова тянется за сигаретой.       — Юнги, что все это значит? Кто этот парень? — задает вопрос красноволосый, отпивая из своей кружки. — Намджун позвонил с утра с криком «Сос! Мину нужна помощь!» и я уж думал, что дело дрянь, и ты снова нарвался на фоморов. А ты просто притащил домой красавчика.       — Чимин, в том-то и проблема. Мне пришлось его притащить, — Юнги затягивается, выпуская дым вверх. Две его вредные приобретенные привычки: курить и крепкий кофе. — Он прошел сквозь барьер, когда я был у озера. Я точно знаю, что я поставил защиту ото всех живых существ: людей, птиц, животных. Она всегда работает, не было еще осечек.       — То есть, как это прошел? Вот так вот взял и подошел к тебе? И выжил? — второй блондин подается вперед, опираясь локтями о стол. — Ты точно все сделал правильно?       — Намджун! За кого ты меня принимаешь? Я проводил ритуал сотни, нет, тысячи раз. И в этот тоже все было правильно. Я не знаю, как так случилось, но когда я увидел, как он упал, крича, я правда подумал, что он умрет, ну или же умом тронется. Однако, как видишь, парень жив и относительно здоров. Я впервые с таким сталкиваюсь.       — Я думаю, мне стоит с ним поговорить, — подает, наконец, голос брюнет, который до этого внимательно слушал разговор. — Судя по тому, что ты рассказал, этот парень не совсем человек, а может, и вовсе такой же, как и мы.       Юнги хочет что-то возразить, но переводит взгляд в дверной проем, где стоит потрясенный Чонгук. Глаза его сейчас похожи на оленьи, такие они большие от удивления.       — Что значит такой же, как вы? Как это не совсем человек? — выдавливает из себя Чон и хлопает своими пушистыми ресницами, чем притягивает взгляд Мина снова.       — Знакомься, Чонгук. Этот красноволосый неугомонный парень — Чимин, он пикси. Холодный и невозмутимый красавчик в костюме — Тэхен, он же Маккул, принц сидов, ну или по-вашему, эльфов, его мать богиня Садб. А Намджун, — Юнги кивком головы указывает на третьего парня. — О, он имеет среди нас наивысший статус. Он носит имя Брес и является одним из десяти правителей эльфов. Добро пожаловать в сказки и легенды!       Чонгук поверить не может в это. Он слушает спокойный голос Юнги, а у самого разум отказывается воспринимать и переваривать полученную информацию. Истерический смешок вырывается из груди, а затем он хохочет уже в голос, не обращая на присутствующих абсолютно никакого внимания. Все за столом переглядываются, и Мин поднимается на ноги, направляясь к парню, которого пополам согнуло уже.       — А ты говорил, никаких последствий, Юнни, — хмыкает Чимин, наблюдая за пареньком. — Вот же они на лицо.       — Замолчи, а! — шипит на него Намджун. — Дай ему прийти в себя.       Юнги берет парня за плечи и встряхивает, аккуратно пытаясь привести в чувства. Из-за разницы в росте Чонгук нагибается и кладет голову ему на плечо, продолжая уже просто вздрагивать и издавать редкие смешки. Истерика потихоньку отпускает. Он не знает, это от того, что его мозг ужа начал усваивать пусть и бредовую информацию, или же от того, что Мин гладит его по спине второй, крепко обхватив за талию и прижав к себе. Если это какой-то бредовый квест или розыгрыш, что ж, он подыграет. Наконец Чон выдыхает пару раз, приводя себя в равновесие и поднимая голову, пристально смотрит в глаза цвета изумруда, практически касаясь своим носом чужого, маленького и аккуратного, и задает вопрос, на который теперь тоже хочет получить ответ.       — А ты кто, Мин Юнги?       Тот так же вглядывается в черноту глаз напротив, не решается сказать, ведь ответ никого не порадует. А в этих глазах страха видеть не хочется.       — Банши, предвестник смерти, — выговаривает и за реакцией наблюдает, но страха не видит, и это его несколько удивляет.       — Как такое возможно? — не веря спрашивает Чонгук. — Это шутка такая? Где камеры?       — Их нет, Чонгук, смотри. Чимин, покажи ему, я не могу, — Мин отступает на шаг, а Чимин щелкает пальцами, словно в каком-то дешевом фильме, и вмиг вся посуда оживает.       Чашки сами перемещаются на стол из шкафов и обратно, вилки и ложки пляшут на кухонном островке, отбивая звонкую чечетку.                    Чонгук смотрит на это, открыв рот и хлопая длинными ресницами. Когда всё прекращается так же по щелчку пальцев, он просто не знает, что сказать.       — Спасибо, что побывали на нашем представлении! Домашний быт — вот моя магия. У остальных другое, — пожимает плечами Чимин и отпивает отвар из чашки.       Наконец парень приходит в себя, несколько раз трет лицо ладонями, трясет темной шевелюрой и бурчит что-то себе под нос. Скорее всего, ругательства, а затем подает голос.       — Нам в школе на истории рассказывали легенды и на литературе мы читали всякие там эпосы. Но это же сказки. Детские глупые сказки.       — Вы так думаете только потому, что не видите нас. Ну, точнее вы можете увидеть только то, что мы вам хотим показать. Половина из рассказанного вам — не правда. Мы действительно существуем, живем в двух мирах. Грань тонкая, но для людей непреодолимая. Так было до того момента, пока ты не оказался у озера, в момент, когда Юнги оплакивал наших погибших в битве с фоморами — народом, что вечность уже ведет войну с нами. И сейчас мы должны разобраться, как такое произошло, дабы не допустить повторения, — Тэхен поднимается со стула и подходит к парню. Чонгук тушуется под его внимательным взглядом и интуитивно отступает назад. — Не бойся. Я не наврежу тебе. Уж если крик банши не убил тебя и не свел с ума, я тоже не трону.       Тэхен протягивает руку и касается щеки парня кончиками пальцев, в глаза заглядывает, а Чон застывает на месте, не в силах противостоять. Принц смотрит неотрывно, в самую глубину, проникает в душу, окутывает своими чарами, выискивает намек на особенность, ищет подтверждение догадкам, что поселились у него в голове. Не находит.       Время для всех словно замирает, и даже стрелки на часах на стене прекращают ход. А затем всё снова приходит в норму. Тэхен отступает, убирая руку, и Чонгук делает судорожный вдох. Оказывается, он и не дышал всё это время.       — Он обычный. Он человек, — выговаривает брюнет, вновь опускаясь на стул. — Нет в этом мальчике и капли нашего.       — Но как же тогда… — удивляется Чимин, но его перебивает Намджун.       — Нужно посмотреть источники. Возможно, в книгах есть ответы. Я займусь этим. Чонгук, где ты живешь? Мы можем отвести тебя домой, — обращается он к парню, но замечает потухший взгляд и опущенную голову, и некая догадка возникает у него. — Но если тебе некуда идти, останься здесь, пока мы всё не выясним.       — Если Юнги не будет против, я бы остался. Не очень хочется возвращаться в тот дом, — парень морщится на этих словах и ведет плечами, словно хочет сбросить что-то с себя.       — О, он, конечно же, не будет. Правда, Юнги? — Тэхен выразительно смотрит на готового возмутиться парня.       — Я не против, — Мин не в восторге, однако соглашается. С принцами не спорят, да и паренька лучше держать под наблюдением.       — Вот и решили. Я позвоню, если что-то узнаю. Ну, или свяжусь с тобой, как обычно, если буду без связи, — Намджун поднимается с места, а за ним и все остальные и, попрощавшись, уходят, оставляя Чонгука и Мина наедине.       В кухне повисает напряженная тишина. Они просто стоят молча, и каждый не знает, что сказать. Повод находится сам. Голодное урчание чужого желудка выводит Юнги из глубокой задумчивости.       — Черт! Я и не подумал о том, что люди ведь едят для того, чтобы жить. Нужно что-то придумать, дома у меня еды нет. Из человеческого только кофе и сигареты. Ладно. Сиди здесь, я скоро буду, — он разворачивается, чтобы выйти в магазин, но его останавливают, хватая за запястье. Кожу снова обдает огнем, а в груди, словно тисками сдавливает.       — Стой! А можно я с тобой? — спрашивает Чон, а затем, опомнившись, отпускает тонкое запястье с множеством причудливых браслетов. — Ну, в смысле, с тобой пойду за продуктами?       Юнги секунду сверлит его взглядом, под которым парень тушуется и нервно чешет затылок, а затем позволяет кивком головы.       Они возвращаются через полчаса. Холодильника в доме нет, и это не удивительно, ведь, как понял Чонгук из рассказа Юнги, существа в этом мире не питаются человеческой едой. Они пьют отвары из специальных трав, принесенных из другого мира для поддержания сил. Или же энергию из животных, людей и растений. Каждому виду своя пища. Хорошо хоть плита имеется, так как заваривать чай нужно исключительно кипящей водой.       Юнги честно признается, что готовить не умеет, а Чонгук на это смеется, показывая кроличьи зубы, и уверяет, что справиться сам. От этого смеха что-то странное происходит с Мином. Он будто дышать перестает, замирает на краткий миг и обо всем забывает.       — А почему ты не захотел вернуться домой? — задает вопрос Мин, отпивая кофе и делая глубокую затяжку. — Твои родители не будут волноваться о тебе?       — Нет. Точнее, мама будет, но искать не станет. А отец… Тоже нет, — отвечает парень, уплетая за обе щеки рис с овощами и легкий салат. — Я не хочу туда возвращаться.              Он морщится, снова ощущая фантомные удары, а шрамы начинают болеть сильнее. Рука сама тянется к плечу, это уже неосознанное, рефлекторное движение.       — Что такое? У тебя что-то болит? — пристально смотрит на него банши. Что-то в этом парне ему не дает покоя, словно они связаны.       — Нет. Так, напоминание о силе отцовской любви, — грустно усмехается Чон, одергивая руку, а затем дергается, когда Мин в мгновенье ока оказывается за спиной и вовсе пугается, когда тот тянет и так широкий ворот своей футболки, которую одолжил ему вниз, оголяя плечо и участок спины.       Юнги пораженно смотрит на тонкие рубцеватые полосы, зажившие шрамы и еще совсем свежие, не успевшие потерять яркость. Вот оно что. Злость накатывает на него внезапно, волной накрывает, будит потаённую тьму. Всё внутри клокочет от того, как жестоко обошлись с парнем, и, кажется, это были самые близкие. Мин ледяными пальцами касается изуродованной спины, обжигается снова, но руку не отнимает. Каждую рану оглаживает и не замечает, как в этот момент, повернув голову, смотрят прямо на него, видят в изумрудных глазах всполохи огня. Костры Бельтайна. Высокие, горящие так ярко только в эту ночь.       — Первое мая, — шепчет Чон, выводя банши из ступора. — Осталась дождаться совсем немного.       — Что? Что ты имеешь ввиду? — Мин приходит в себя, а огни в глазах гаснут, словно и не было их.       — Мой день рождения первого мая. Мне исполниться восемнадцать, и я смогу уехать из дома. Я уже и денег накопил. Немного, но на первое время хватит.       — Стоп. А теперь подробнее. То есть ты хочешь сказать, что родился в день Бельтайн? — Юнги возвращается на место и внимательно смотрит на Чонгука. Какая-то мысль проскальзывает у него в голове, и он хочет найти ей подтверждение.       — Да. Точнее, в ночь. Я родился в полночь, как раз, когда зажигали праздничные костры, — кивает парень и поднимается, убирая посуду в раковину.       — Вот оно что! — Мин хватает свой телефон и набирает номер Намджуна. Но тот не отвечает, и под удивленный взгляд ничего не понимающего Чонгука он открывает окно и свистит в ночное небо.       С минуту ничего не происходит. Слышны только песни сверчков и уханье сов, что раздаются за окном. А затем наступает тишина. Все замирает, даже легкий ночной ветерок больше не колышет занавески на окне. И во всем этом безмолвии взмах чьих-то крыльев, разрезающих пространство, ощущается как предвестник беды. Но спустя мгновение всё становится понятнее и уже не так пугающе. На подоконник кухни опускается огромный черный ворон. Его длинные когти скребут по дереву, оставляя глубокие следы, а острый клюв находится в опасной близости от лица Мина. Но тот не пугается, а наоборот, протягивает руку, гладя иссиня–чёрные перья на голове птицы, почти нежно проходится вдоль спины и оглаживает крылья.       — Здравствуй, Немайн! Отыщи Бреса и сообщи ему, что я, кажется, нашел ответ на интересующий нас вопрос. — едва слышно шепчет он птице, а та проводит головой по щеке банши, словно ластится, и, каркнув, уносится прочь, спеша выполнить просьбу.       — Что это было? — Чонгук в непонимании смотрит на Юнги и ждет объяснений. У него скоро уже мозг закипит от количества информации.       — О, это? Скажем так, это один из смартфонов в нашем мире. Понимаешь, когда мы проходим сквозь барьер, ваша связь там не работает. А так я вроде как Джуну смс отправил. А если серьезно, то Немайн — одна из подручных богини-воительницы Морриган. Её оружие на поле битвы.       — Я запутался. Я плохо понимаю сейчас, что происходит, и мне сложно всё переварить сейчас, — Чон честно признается. Он устал, а от количества информации трещит голова.       — Ничего странного. Иди ложись отдыхать, — Юнги вновь ставит чайник на плиту и достает чашку.       — А ты? Не пойдешь спать? — удивляется Чонгук.       — Я же не человек. Мне не нужно спать. Вернее, нужно, но не в вашем мире. У нас время по-иному течет. Я не устаю здесь, а засыпаю только дома.       Чонгук кивает и уже собирается уходить в спальню, как застывает в дверях и мнется нерешительно. Ему хочется, чтобы Мин пошел за ним. Чтобы рядом присел на краю кровати или просто взял за руку ледяными пальцами. Побыл возле, пока Чонгук не уснет. Но он не решается попросить об этом.       Юнги чувствует, что парня что-то мучает. Он поворачивается к нему и сцепляет руки на груди. Чонгук хоть, и выглядит старше своих лет, по сути, ребенок еще. От того и нерешительность в действиях и взглядах.       — Ты не хочешь оставаться один? Хочешь, чтобы я рядом посидел? — спрашивает Мин и ловит неуверенный кивок так и не повернувшегося к нему лицом парня.       У Чона щеки пылают от смущения. Он мнет пальцами подол футболки и пытается успокоить бешено бьющееся сердце.       — Ты знаешь, что не самый лучший вариант засыпать, когда в комнате банши? Мы смерть предвещаем, вообще-то. А в моем мире я её еще и приношу собственноручно, — хмыкает Мин, но плиту выключает и подходит вплотную к парню, смотрит снизу вверх и улыбается впервые с момента их знакомства.       Чонгук ловит эту улыбку и поверить не может в то, что это страшное существо из древних легенд. Сейчас это хрупкий парень, едва ли старше него по возрасту, с милой улыбкой, яркими розовыми губами на кукольном лице и до невозможности зелеными глазами.       Они идут по коридору в спальню. Она по-прежнему светлая из-за полной луны, освещающей ее сквозь панорамное окно. Чонгук забирается на кровать и клубком сворачивается под тонкой простыней. Юнги же садится в кресло у окна и наблюдает за ним. Этот ребенок для него загадка, что-то в нем беспокоит Мина. И он не может понять что. Ответ где–то рядом, но пока неуловим.       — Юнги, — подает голос из вороха простыней парень. — Я могу тебя попросить?       — Вот же неугомонный малец! Ай! Я уже жалею, что не выставил тебя, — ворчит банши, но по голосу слышно, что это напускное. — Чего тебе?       Тот мнется и не знает, как озвучить, сопит и фырчит, чем смешит Юнги. Но ему нельзя показывать этого, чтобы младшего не смущать сильно. Ему его доверие нужно как минимум до момента, пока он ответ от Намджуна не получит, и они не решат, что делать дальше.       — Можешь лечь рядом? — несмело озвучивает просьбу, и дыхание задерживает, ожидая ответа. Его не следует. Чонгук уже жалеет о своей просьбе, плотнее кутается в тонкую ткань простыни и еще больше скручивается в клубок. В этот момент матрас рядом прогибается, и спиной он ощущает чужое тело рядом. Холод пробирается через ткань, но его собственное тело горит. Он не понимает себя и реакцию организма на Юнги. Но каждый раз, когда тот прикасается к нему, все внутри Чона вспыхивает и искрит. Это не возбуждение, не желание, это сродни спичке, поднесенной к сухому хворосту. Он успокаивается, выпутывается из кокона простыней, распрямляет тело и поворачивается, практически сталкиваясь с Мином нос к носу.       — Расскажи мне что-нибудь, Юнги, — просит шепотом, будто если голос повысит, то он спугнет момент и все исчезнет.       — Лучше ты мне. Расскажи о себе. О шрамах и боли. О том, почему так произошло, — банши тоже не повышает голоса, ведь просит поведать о сокровенном. Ему нужно знать, чтобы восстановить полную картину жизни странного парня.       Они не касаются друг друга, но каждый ощущает: только один жар, а другой ледяной холод.       — А что рассказывать. Отец, некогда любящий и преданный семье, после одной из экскурсий по заповеднику вернулся домой лишь под утро. Совершенно другим человеком. С того дня мне не было покоя. Он пил и бил. Слава богу, только меня. Мама, как могла, защищала. Но мне было бы хуже, если бы он тронул её, — слова парня поднимают бурю в Юнги. У сидов, или как люди их зовут: эльфы, пикси, фейри, феи, да много как — детей боготворят! Эльфы ни за что не тронут их и пальцем, холят, лелеют, оберегают. Как можно выстраданное дитя обидеть. Юнги — сид, а значит так же к потомству относится.       — Ты говоришь, он внезапно так себя вести начал. Ничего странного не происходило? — пробует докопаться до сути банши.       — Нет. В первый раз только. Тот единственный раз, когда он маму ударил, он говорил, что она… она… шлюха и принесла ему позор. Но я ничего тогда не понял. Мать очень любила и любит отца. С тех пор он её не трогал. Только меня. — Чонгуку тяжело говорить, он прерывается, сглатывает ком в горле. Только глаза не контролирует, не замечает, что щеки влажные от слез давно.       Юнги руку протягивает, одними кончиками пальцев капли ловит их горячее тепло ощущает. И ураган в душе гасит. Чтобы не сорваться туда, в городок на берегу его озера, того, где ему суждено вечность оплакивать погибших в битвах сидов и фоморов. Усилия прилагает, чтобы в этом мире не стать поистине злобной тварью из легенд. Тогда себя потеряет и станет страшным духом в обоих, не воином уже.       — Юнги, а почему ты был на берегу озера? Почему кричал так отчаянно. Я, как только услышал, у меня словно сердце разрывалось, словно надежды в мире больше не стало, и меня затопило отчаяние. Я чувствовал, как мир гибнет, но ведь он все еще существует. Так почему же так больно? — парень шепчет тихо-тихо, как секрет выпытывает, чтобы больше, кроме Мина, никто не знал и не слышал.       — Это моя обязанность. Оплакивать тех, кто погиб в битвах. Когда-то давно ужасные существа — фоморы — правили на земле. Они несли хаос и разрушения, считали себя богами. Их король Балор, жестокий одноглазый великан, способный убить одним взглядом, захотел истребить другие народы. Мой народ, Туата де Дананн, не потерпел этого и вступил в битву с ними. Луг — бог и один из первых правителей моего народа, потомок богини Дану, нашей прародительницы, и внук Балора, ослепил его священным копьем, а затем убил. И тогда фоморы ушли в Другой Мир, тот, что за барьером. Вы не можете проникнуть туда, но мы спокойно перемещаемся из одного в другой. Тогда родились первые банши. Это сиды, по-вашему, эльфы, которые увидели поле боя, усыпанное тысячами мертвых тел, и издали первый крик. Это крик ужаса и отчаяния, тоски и смерти, поэтому он так пронзителен. Это редкость среди нас. Эльфы холодные и рассудительные, а банши способны пропускать всю боль через себя, поэтому нас мало. На поле боя своим голосом мы убиваем врагов, неся им смерть, а затем оплакиваем каждого из погибших, скапливая эмоции выживших, потому что мертвые это заслужили. Это не только наша боль, но и тех, кто потерял своих родных, близких, любимых.       — А почему вы оказались по ту сторону? — Чон слушает его и ловит каждое слово, каждый взмах пушистых ресниц. Так оказывается, Юнги тоже эльф, просто другой.       — О, все просто. Мы проиграли битву вам, людям. Все циклично, — хмыкает тот в ответ. — Я родился уже там, в Туата де Дананн, который за барьером.       — А сколько тебе лет? Я бы не дал больше двадцати, — глаза Чона загораются любопытством. Юнги восхищается этим парнем. Он живой, любознательный, в нем огонек горит.       — Много. По вашим меркам двадцать пять. Но я же говорил, что в моем мире время течет по-другому, — спрашивает, а когда получает утвердительный кивок, то продолжает. — Ну вот. Там мне восемьсот пятьдесят, но это мало по меркам сидов. Моей матери было три тысячи лет, когда я появился на свет.       — Ого! А на пенсию вы, когда выходите? — Чонгук округляет глаза и раскрывает шокировано рот.       — Вот же паршивец! Имей уважение к старшим! — Юнги вспыхивает возмущением, но смотрит в темные омуты глаз и думает, что в них отражаются звезды, что они словно ночное небо. Завораживают.       Они болтают ни о чем еще немного, прежде чем Чонгук засыпает. А Мин так и лежит рядом, смотрит на спящего парня, и что-то странное поселяется в его… душе? У эльфов она иная, нежели у людей. Она не дается с рождения, а появляется и взращивается со временем. Иногда на это не хватает и тысячелетий. И что ты вкладываешь в нее, какой водой поливаешь ее почву, то в ней и растет. В этом она с человеческой схожа.       Рассвет банши встречает на кухне у распахнутого окна. Когда он пристрастился к крепкому кофе и сигаретам? Недавно, наверное. Сидам не чужды пороки, они не святые. Они так же склонны к жестокости, ненависти, любви. У них также есть желания и пристрастия. Просто самоконтроля больше, чем у людей, и поэтому их слабости остаются в секрете. Из мыслей его вырывает крик.       Чонгук просыпается от жара. Он словно в огне горит, а крупные капли пота стекают по лбу. На коже, кажется, волдыри скоро выступят, ее языки пламени лижут, и от этого ощущения парень почти теряет связь с реальностью. Когда из горла вырывается болезненный крик, в комнату вбегает Юнги. Он видит, как парень мечется по постели и бредит. Мин на край присаживается и пробует переловить крупное тело, но как только его ладонь касается обнаженного участка кожи Чона, ее обдает огненной болью. Он одергивает руку и смотрит на покрасневшую ладонь. Что происходит? Как такое возможно?       Чону плохо и с каждым часом становится только хуже. Жар не спадает, а Юнги меняет ледяные компрессы, поит его отварами из целебных трав и связывается с Чимином и Тэхеном. Намджун же по-прежнему недоступен.       Когда спустя шесть часов ничего не меняется Юнги уже готов тащить парня в Туата де Дананн, к королеве. Почему он так поступает, Юнги не может объяснить. Решение не поддается логике, просто есть уверенность внутри, что это необходимо. Он знает, что это будет нести для него определенные последствия, ведь эльф не может привести человека в их мир и не понести наказания, но выбор не велик. Он должен спасти Чона. Уверен в этом, хотя и не понимает таких своих порывов.       Чимин и Тэхен приходят как раз в тот момент, когда Мин уже приготовил всё для заклинания перехода. Тэхен врывается в спальню и видит банши на полу уже в его естественном обличии: длинные белые до поясницы волосы распущены, а вместо рубашки и темных брюк на сиде белый плащ до пят с капюшоном, расшитым серебряными нитями. Босые ноги тот подогнул под себя и уселся на них, готовый переступить барьер, но не как воин и один из народа, а так, как его переступают преступники, которые приводят в королевство чужаков — людей.        — Нет, Юнги! Стой! — принц обхватывает его за талию и тянет прочь от открывающегося барьера. — Не глупи!       Чимин помогает удерживать Мина на месте и не натворить глупостей. У эльфов, не смотря на внешнюю хрупкость, сил в десять, а то и в двадцать раз больше, нежели у человека, а потому и удержать их труднее. А Юнги же впитывает эмоции и умножает их в себе, такова его природа, в этом его смертельная сила. Они придают ему мощь, которую не каждый из его народа сможет выдержать, они бурлят и подпитывают изнутри, поэтому крик банши такой отчаянный и смертоносный. В нём всё, что чувствует мир: боль, отчаяние, страх, любовь только умноженное в сотни раз. Чимин обхватывает друга за плечи, пригвождая к месту.       — Успокойся, Мин! Мы поможем ему и без королевы. Мы найдем способ, — шепчет на ухо, пытаясь проникнуть в подсознание.       Тэхен в это время осматривает Чонгука. Дела плохи. Внутри парня борется что-то, огнем горит, и природа этого принцу не понятна.       — Что произошло за последние сутки? Рассказывай всё, что было после нашего ухода, — властно командует он банши, и тот не может сопротивляться воле наследника Туата де Дананн.       — Мы разговаривали, он ел, потом я не смог связаться с Намджуном и понял, что он на другой стороне. Я призвал Немайн и передал через неё сообщение. Мы спать легли, и он про отца рассказывал, а я про историю сидов. Все. Больше ничего. — банши уже успокоился, но глаза выдавали внутреннее беспокойство.       — Что за послание ты передал Джуну? И что он говорил об отце? — Тэхен чеканит каждое слово, требуя ответов.       — Чонгук родился в ночь Бельтайн, в момент зажжения костров. Я передал Намджуну, что у меня есть информация, которая сможет помочь. А про отца он говорил, что тот в какой-то момент, словно с цепи сорвался и начал измываться над ним. У него вся спина в шрамах. Это произошло после посещения заповедника. Кто, Тэхен, кто так со своими детьми поступает? Как можно так! Я чуть не сорвался!       — Юнги! Успокойся! Ты ничего уже не исправишь! Чимин, парню нужно помочь, но только магией. Иначе жар убьет его, — говорит Тэхен, а пикси только кивает на это и приближается к кровати, протягивая ладонь, касается покрытого испариной лба и шепчет про себя заклинание.       В мгновение ока лицо Чонгука обретает покой и становится умиротворенным. Боль, которую он испытывает, внешне не видна, но Мин её чувствует: всю через себя пропускает, каждый всполох огня внутри проживает. Словно это его в костер бросили.       Тэхен уводит их на кухню и ставит чайник. Им всем нужно восполнить потраченные силы.       — Без Бреса нам с этим не справиться. Интересно, где его носит? — ворчит Чимин, принимая из рук принца чашку с заваренными травами.       — Юнги, ты же знаешь, что происходит в ночь на первое мая? Знаешь. Это день открытия барьеров между мирами. Ровно в полночь, когда зажигают костры, проход становится доступен. Но тебе это и так известно. А знаешь, что получают дети, рожденные в это время? Тоже знаешь. Частичку священного огня. Вот и в Чонгуке она есть. Только не крупица, как в других. В нём её гораздо больше, и она ждет своего часа, чтобы разгореться в полную силу. Вопрос в том, почему я не ощутил его сущность еще при первой встрече. Тогда ничего не чувствовалось.       Тэхен присаживается напротив Юнги и берёт в свою теплую ладонь его, всегда ледяную, поглаживая пальцем тыльную сторону ладони. Мин давно пришел в себя, успокоился и вновь принял человеческий облик. Вопросов много, а с ответами скудно.       — Я чувствовал этот огонь, — выговаривает банши. — Каждое касание вызывало у меня жжение. Я не находил этому объяснения. От него жар исходил всегда, словно я у печки сижу.       Они сидят молча ещё какое-то время, каждый думая о своем. Чимин уходит первый, предупредив, что Юнги нужно приглядывать за Чонгуком и периодически поить его водой, чтобы облегчить состояние от внутреннего огня. Тэхен покидает дом, когда стрелки часов сходятся на двенадцати, и обещает вернуться утром, а пока нужно наведаться в библиотеку королевского дворца, а заодно и найти Намджуна.       Юнги же возвращается в спальню и просто ложится рядом с парнем. Его переполняют эмоции, плещутся в нем до краёв. Так бывает после битв, когда он на берегу озера все их отпускает во Вселенную истошным криком. Сейчас ему тоже хочется кричать. Только это не чужие, собранные по крупицам чувства, а его собственные. И Мин не понимает, откуда они взялись, почему с появлением этого мальчишки их стало так много. И уж тем более не представляет, к чему это приведет.       На следующее утро Тэхен не приходит. Чимин не отвечает на звонки, и банши разрывается от волнения за них и невозможности отойти от кровати Чонгука, так как тому нужен присмотр.       Еще через три дня Мин не выдерживает и ночью вызывает Немайн. Та не является. И беспокойство сида перерастает в страх. Что-то произошло. Мин принимает для себя решение и, докурив, прикрывает окно, запирает дверь заклинанием, а затем направляется в спальню.       

***

             Крики сов разрезают ночную тишину, а воздух вокруг становится вязким и практически ощутимым. Он идет рябью и искрами, словно кто-то магические огоньки пробует зажечь, но ничего не выходит. Наконец, в самом центре лесной поляны пространство словно уплотняется и расходится в стороны, будто полупрозрачная дверь открывает свои створки, а из прохода в священный лес народа Туата де Дананн ступает банши с парнем, повисшем на нём в бессознательном состоянии. Он одной рукой придерживает его за талию, а второй крепко за запястье перекинутой через свою шею руки.        Из-за деревьев им навстречу показываются воины королевы. Высокие эльфы в золотых с чёрным доспехах, вооруженные луками, что сейчас держат их под прицелом, готовые выстрелить в любой момент. Командир отряда, сид по имени Зельхейм, выступает вперед, узнавая Юнги, но приказа опустить оружие не дает. Мин нарушил закон.       — Банши Мин Юнги! Как посмел ты привести в Туата де Дананн человека? Да еще и появиться в священном лесу на своих двоих? На колени! — громкий голос разрезает окружающую тишину. Умолкли даже сверчки и ночные птицы.       — Зельхейм, уйди с дороги, если не собираешься помогать! Это не просто человек! Только королева Садб может решить мою и его судьбу, и только перед ней я преклоню колени! — Юнги знает, что дерзит сейчас, но перед ним преграда, а силу свою он использовать против своих же собратьев не желает. Но и отдать им Чонгука не сможет, должен его защитить, по крайней мере, до того, как поговорит с правительницей.       Командир немного удивлен его поведением, но отчего-то при взгляде на Юнги ему становится не по себе. В зеленых глазах банши он неприкрытую угрозу видит. Там эмоций через край плещется, и только капли не хватает, чтобы переполнить чашу. Он не желает становиться этой каплей. Эльф не раз видел их в бою и слышал крик, направленный против врага. И даже тогда ему хотелось бежать сломя голову прочь, укрыться от всех, залезть в самую потаенную нору и никогда больше не испытывать этих чувств отчаяния, боли и безнадежности, что посылают банши. Что же чувствуют те, против кого он направлен? Командир не хочет узнать этого никогда.       — Проводите меня во дворец, — видя смятение и внутреннюю борьбу на лице воина, почти что приказывает Мин. — И помогите с человеком.              Когда два эльфа из охраны забирают у него из рук всё так же не приходящего в сознание Чонгука, он смотрит на свою ладонь, которой держался за руку парня, и видит, как на бледной коже появляются волдыри. Только теперь он чувствует боль от ожога, но сейчас это не имеет значения.       Всю дорогу до дворца он продумывает свою речь. Что он может сказать королеве, если и половины не понимает. Может, она ему подскажет в чем дело. А если нет, то он примет наказание достойно. Смерть страшная, но не страшнее потери Чонгука. От осознания этой мысли он застывает на мгновение и не может поверить в то, что такое возможно. Как? В какой момент предвестник смерти для людей, один из лучших воинов Туата де Дананн, банши стал беспокоиться о простом смертном больше, чем о себе и своем народе? Почему готов пожертвовать собой не ради собратьев, а ради хрупкой жизни юноши из глухого ирландского городка? Ответ прост, с тех пор как он встретил его на берегу озера, у Юнги внутри что-то новое поселилось, неведомое доселе, но приятное. И растет оно только рядом с Чонгуком.       Дворец встречает их ледяным спокойствием и светом. Белые каменные стены и высокие шпили, пронзающие облака над обителью королей всем своим видом подчеркивают красоту и величие древнего народа сидов. Он был построен при помощи магии и необычайно талантливых каменных и кузнечных дел мастеров. Эльфы создавали красоту и изящество во всем, к чему прикасались. Сады и искусственные водопады окружали дворец, а многочисленные балконы утопали в цветах небывалых расцветок. Птицы вили гнезда в густых кронах деревьев, а в озерах у подножья гор, что с трех сторон окружали дворец, водилось много разной рыбы.       Но сейчас Юнги не до окружающей красоты. Его беспокоит предстоящая встреча. Сможет ли он убедить королеву помочь Чону? Достаточно ли силен, чтобы защитить его?       Его приводят на балкон с видом на внутренний сад. Чонгука укладывают на каменную резную скамью, и Юнги сразу оказывается рядом. Он садится прямо на пол и тыльной стороной ладони проводит по щеке парня. Пусть потерпит еще немного, совсем чуть-чуть. Он поговорит с правительницей, а затем, если останется жив, найдет Намджуна, Тэхена и Чимина.       — Что же ты натворил, маленький сид! — мелодичный голос наполняет пространство, проникает в сознание и заставляет с трепетом повернуться, преклоняя колени.       Королева великолепна. Она красивейшая из их народа, с тонкими изящными чертами лица, тёмными длинными косами, в которые вплетены серебряные и золотые нити. Венец на голове правительницы повторяет в мельчайших деталях лозу плюща, где каждый лист украшен россыпью драгоценных камней. На королеве белый плащ и простого кроя платье, украшенные серебряным шитьем. Всё в ее облике подчеркивает статус и величие. И хотя Садб больше четырех тысяч лет, она все так же прекрасна лицом, как и в юности.       — Зачем притащил сюда смертного? Почему нарушил закон? — она двигается плавно, словно плывет, приближается к стоящему на коленях и опустившему голову банши. — Твои руки? Они обожжены?       — Да, моя королева. Это случилось, пока я доставлял человека сюда, — не отпирается Юнги, ведь знает, что бессмысленно. — Этот смертный — Чон Чонгук. Он прошел сквозь мой защитный барьер, и выжил после этого. А затем я узнал, что он родился в ночь на первое мая, во время зажигания костров и в нем священный огонь Бельтайна. Но его много, очень. И сейчас он горит внутри, не смотря на внешнее спокойствие. Пикси наложил на него магический сон. Помогите ему. Прошу, пусть живет! А после я приму наказание, — Мин поднимает взгляд изумрудных глаз и смотрит прямо в королевские льдисто-серые. Они как у Тэхена, точь-в-точь, но в них нет эмоций, нет чувств. Королева их не испытывает.       — Ты готов пойти на смерть ради этого мальчишки? — удивление слышится в голосе, но не совпадает с непроницаемым выражением ее лица и вызывает диссонанс в Мине. — Что ж, посмотрим на этого парнишку.       Она обходит банши и приближается к лежащему на скамье Чонгуку. Юнги дыхание задерживает, когда королева проводит над парнем рукой, произнеся слова, снимающие все заклятья, затем дергается в их сторону, ведь без сдерживающих чар огонь пытается выйти наружу, причиняя Чону невыносимую боль снова.       — Не может быть! Он снова сделал это, — отшатывается в сторону Садб, и ее глаза, обращенные на корчившегося в агонии парня впервые на памяти банши выражают что-то, кроме холодного покоя. — Ты знаешь, что происходит за девять месяцев до Бельтайн? — обращается она уже к Юнги.       — Да, первое августа Лугнасад. Праздник урожая, — произносит тот, но еще не до конца понимая, к чему та ведет.       — Именно. А еще это «свадьба Луга». Свадьба. Это не просто человек, это сын бога и смертной женщины. Он уже несколько раз проворачивал такое. Но тогда о детях быстро узнавали, и ни один не дожил до совершеннолетия. До этого момента. Завтра ночь Бельтайн, и ему исполнится восемнадцать человеческих лет, он в полной мере овладеет огнем, что получен при рождении и примет в дар что-то от отца, — королева говорит быстро, а затем снова проводит рукой над Чоном, и он успокаивается, дыхание выравнивается, а затем ресницы дрожат, и парень открывает глаза. — Я временно сковала его внутренний огонь. Но завтра он разгорится вновь, ровно в момент зажжения костров. Нужно провести обряд принятия на камне Фаль в центре священного леса. Только так он будет способен усмирить свою мощь. И всё еще остаётся тайной, что же из даров ему завещал сам Луг. Спросить не выйдет, сам знаешь. Его не видели в Туата де Дананн много сотен лет.       Юнги почти не слушает ее. Он вскакивает на ноги и подбегает к Чонгуку, обхватывая лицо парня ладонями. По щекам банши текут слезы, впервые. Крупные капли срываются с изумрудных глаз и падают на каменный пол балкона. Он не замечает этого, да и все равно теперь. Они знают, что делать и знают, кто такой Чон. Этого эльфу достаточно.       — Чонгук, ты очнулся! — шепчет, гладит израненной рукой по гладкой щеке парня и чувствует, что в груди снова все оживает, что он дышать теперь может, ведь раньше, будто и воздуха не было.       — Юнги! Почему ты плачешь? Что произошло? Ты в порядке? — Чон своей рукой накрывает чужую ладонь и пристально смотрит в заплаканные глаза, сотню разных эмоций за миг проживает, а в груди сердце бешено колотится. — Не плачь, ты же вестник смерти. Не пристало тебе плакать. Ты сильный.       Королева наблюдает за всем происходящим и не может поверить. Она в Юнги изменения видит. Но не знает, как на это реагировать, ведь не было такого еще, чтобы душа эльфа сформировалась и созрела за такой короткий промежуток времени. А у банши она сейчас прямо на ее глазах расцветает, наполняется силой, крепнет. Другим сидам на это тысячи лет нужны. Ей самой так и не удалось это до конца взрастить.       Она пятится к выходу и спешит прочь. По пути дает распоряжение отпустить и не препятствовать банши и человеку, если они захотят уйти, но следить за ними и не выпустить за пределы барьера. Достигнув нижнего этажа дворца, королева направляется в библиотеку. Там, в древних свитках её народа хранятся все знания этого мира. Там ответы она точно найдет.       — Приветствую тебя, королева! — смотритель-эльф встречает госпожу почтительным поклоном.       — Мне нужно знать всё о полукровках. Были ли такие? — она не отвечает на приветствие, а сразу же переходит к делу, времени мало.       — О, за последние семь дней это второй раз, когда мне задают такой вопрос, — усмехается смотритель и на немой вопросительный взгляд поясняет. — Брес был здесь пять дней назад. Он сначала читал предания о барьере, а затем о полукровках. В конечном итоге ушел.       — Брес, значит. Дай мне то, что он изучал, — Садб глубоко задумывается, пока ее поручение бросаются исполнять.               Видно, Намджун что-то всё же нашел. О, этот бог по истине умён и хитёр. Не зря он был одним из правителей, пока сам не отказался от короны. А все из-за маленького красноволосого пикси.       Она забирает принесенные свитки и усаживается за специальный стол, раскрывая их. Чем дальше королева уходит в чтение, тем больше понимает, до чего додумался Намджун.       Друиды — вот ответ и решение. Для ритуала принятия мало просто оказаться в определенный момент возле священного камня и как с эльфами, просто подтвердить свое намерение, пустить в себя новую энергию. Нужен специальный эликсир, изготовленный по рецепту, который тщательно хранится в секрете и известен только высшим из друидов, а самое главное — слова, сказанные в момент его принятия. Без них отвар сработает в обратную сторону, и сила поглотит нового хозяина. А в случае с этим человеком есть угроза всему народу Туата де Дананн, слишком много в нём священного огня.       Садб возвращает свитки смотрителю и уходит прочь, втайне надеясь, что Брес достигнет успеха и завтра вернется с отваром, и самое важное — текстом для ритуала.       Еще одна новость ожидает ее по возвращению в тронный зал. Разведчики, вернувшиеся из владений фоморов, доложили о том, что наследный принц Маккул и пикси Чимин взяты в плен в результате засады на границе священного леса.       

***

      Намджун продирается сквозь густые заросли Килмор-Уеста, одного из самых обширных лесов Ирландии. Какова же ирония поселение друидов, которые могут помочь полукровке, находится в человеческом мире. Эти старые хрычи заставляют побегать за собой в любом мире и при любых обстоятельствах. Когда заросли становятся практически непролазными, а ветви деревьев сплелись в искусственную клеть ограды, он понимает, что достиг цели.       — Нан-на-мог! — зычно оглашает приветственные слова и ждет.       Проходит почти четверть часа, прежде чем перед ним открывается проход, сплетая ивовые стволы аркой. Он ни шагу в него не ступает, ждет сопровождающих. Таковы правила. Даже бог не может пройти через ловушки, выстроенные друидами. Именно потому они всё еще существуют. Иначе за противный характер их давно истребили бы. Ну и дабы завладеть знаниями.       В проходе появляются трое одетых в серые балахоны бородачей. Что за привычка? Даже самые юные с этой растительностью на лице выглядят стариками. Намджун ступает в проход и кланяется. Вот же ирония. Даже могущественные боги обязаны соблюдать правила друидов. Ведь они приходят просить.       — Я Брес, один из десяти правителей Туата де Дананн. Прибыл к Виллеку, старейшине друидов, — голос Намджуна гулко отражается от сводов лиственного купола, однако не производит обычного восхищения. Здесь нет тех, кого можно таким удивить. Один из встречающих легко склоняет голову в приветственном жесте и указывает в открывшийся взору коридор.       Они идут долго. Намджуну кажется, не меньше двух четвертей часа, а по факту и пяти минут не проходит, прежде чем они выходят на широкую лесную поляну. Полукругом размещенные глиняные домики, часть других на деревьях. Обычное друидское поселение. Их уклад не менялся тысячелетиями. В центре поселения место для ритуального очага, обложенное глиняными кирпичами. Это священное место для ритуалов и готовки самых сильных эликсиров. Если повезет, уже сегодня здесь, на пламени священного кедра будет готовиться варево, что спасет Чонгука.       Из одной из хижин выходит старик. Он едва передвигает ноги, кажется, что вот-вот рассыплется песком под ноги, но Брес не обманывается. Старик этот почти его ровесник. Они спорили когда-то на вершине горного плато Буррен о том, что же появилось раньше: курица или яйцо. Тогда едва не дошло до драки. Намджун, вспоминая это, усмехается, но вовремя одергивает себя и почтительно склоняет голову.       — Пришел-таки? — недовольно скрипит старческим голосом Виллек. — Чего приперся? Извиниться?       — Нет, почтенный друид. Я по-прежнему считаю, что курица была первой! — Намджун голову поднимает, лукаво улыбаясь и демонстрируя милые ямочки на щеках. — Просить пришел.       — О, великие боги! А, ну да! Ты же один из них. О, все великие боги, кроме паршивца Бреса, дайте мне терпения! Силы не прошу, ибо убить все равно не получится, — закатывает глаза старейшина и машет рукой куда-то в сторону ряда домов. — Пошли.        Они оказываются внутри довольно просторной хижины, и Виллек усаживается в широкое деревянное кресло и приглашает гостя присесть. Между ними стол, на котором в глиняных тарелках стоят фрукты и лесные ягоды, а в чашах налит ягодный отвар. Намджуна ждали.       — Ты знал, что я приду? — отпивая прохладного напитка и удобно располагаясь на своем месте говорит Брес. — Чего я не знаю?       — Знал. Еще восемнадцать лет назад, — смеется, подтверждая друид. — Луг до тебя здесь был. Просил уберечь ребенка. Фоморы, правда всячески пытались его извести, как и всех остальных. Но малец живучий оказался.       — Что ты имеешь ввиду? — Намджун непонимающе переводит взгляд на старика.       — Они отцу его в лесу нашептали в Самайн, что сынок не его и истребить нагулыша надобно. Вот тот с цепи и сорвался. Лупил так, что спина вся в шрамах. Да только Луг защиту попросил у нас. Мы и дали. От чего ж не дать, когда интересный малец. Может, что-то толковое из него и выйдет. Вот и выжил мальчишка, дотянул.       — Так значит, тебе ведомо, зачем я пришел? — приходит понимание, а вместе с ним и осознание, что все предсказано и предопределено.       — Ведать-то ведомо. Вот только не дам… Пока не заслужишь, — хитро улыбается друид. — Заработать придется.       — Заработать? — Намджун настораживается. — Чего ты хочешь?       — У нас сезон пахоты прошел. Нужно зерно сеять. А скотины мало. Побудешь вместо лошади? — лукавые искры в глазах не дают шанса гордому богу.       — Сколько надо времени на приготовление? У нас его в обрез, — допивает ягодный отвар одним залпом.       — Три дня.       — Согласен!       

***

             Чимин с Тэхеном проходят барьер легко. Они сотни, даже тысячи раз это делали. Всегда входили в Туата де Дананн в одном и том же месте на границе. Вот и теперь, после того, как оставили Юнги и Чонгука, поспешили домой. Нужно как можно скорее добраться до королевского дворца и найти Намджуна. Во-первых, он давно не выходит на связь. Немайн не возвращалась, а значит, либо не нашла его, либо ответа нет. А во-вторых, Тэхен хотел поговорить с матерью. Она поможет… наверное. Жизнь Юнги важнее. А они видели, как на него влияет состояние человека. Это больше, чем простое любопытство и сочувствие. Мин готов был пожертвовать собой ради смертного, пересечь границу, умереть ради него. И если эльфы не показывают эмоций и чувств, то это не значит, что их нет. Тэхен любит, и это чувство подталкивает его вперед. Его любовь не такая, как у Намджуна к Чимину, и не как у пикси к друзьям, особенно к Юнги. И точно не такая, как у пар эльфов, сочетающихся браком. Он принц, будущий правитель, его забота — благо народа. Вот сейчас этот народ имеет конкретное лицо с маленьким носиком, розовыми губами и бледной холодной кожей. А еще невозможно противным характером. Ну, это нормально, он же предвестник смерти. Работа такая.       Тэхен выходит первым и не ждет пикси. Тот, быстрый и юркий, догонит. Впереди уже маячили высокие дубы священного леса, а закатное солнце бросает на них последнее оранжевые сполохи. Вот только дойти до него принц не успевает.       Его плечо пронзает резкой болью, а где-то сзади раздается отчаянный крик Чимина.       — Тэ, беги! Это фоморы!       Тэхен поворачивает голову в сторону чужих земель и видит отряд из жутких, уродливых полулюдей. Одноглазые с перекошенными лицами твари лезут через границу. Те, у которых было по две руки, были вооружены луками, а однорукие держали в единственной конечности топор или шипастую палку. Но было у них одно преимущество перед одиноко стоящим принцем. Они очень быстрые. Как эти порождения хаоса осмелились переступить грань, Тэхен уже не думал, боль в руке, пронзенной стрелой, кружила голову и застилала разум. Скорее всего, это не просто стрела, иначе таких болезненных ощущений не было бы. Нужно добраться до кромки леса, туда, куда эти твари не смогут ступить.       Он делает шаг. Еще один и еще.       Темнота…              Чимин видит врага, подступающего к самому краю их земли. Он бежит что есть сил, на ходу вытаскивает тонкий кинжал, что спрятан всегда в потаенном кармане плаща, готовый защитить своего друга и будущего правителя. Но один из уродцев натягивает тетиву и стреляет. Ее наконечник впивается в плечо наследника, и пикси кричит ему, просит бежать. Расстояние между ними большое, и он просто не успеет. Твари, что стремительно пересекают черту, заходя на их территорию, двигаются очень быстро. А дальше происходит то, за что он готов собственноручно вырвать себе волосы. Тэхен делает пару шагов и падает, теряя сознание. От фоморского отряда отделяется один громадный, двурукий, но одноногий, с перекошенным лицом и нижней губой, свисающей на грудь и открывающей вид на нижний ряд клыков. Он опирается на одну руку, помогая себе ею, словно костылем, и направляется к лежащему на земле Макуллу.       Чимин собирает все свои небольшие магические силы и посылает в него заклинание, но оно слишком слабо, а фомор далеко и эффекта ноль. Почему он не может владеть сильной магией. Почему ему подвластны только бытовые чары. Да, в ближнем бою он прекрасно владеет оружием, но сейчас, когда между ним и врагом расстояние, он беспомощен. Был бы здесь Юнги, противника уже не было бы в живых.       Он видит, как чудовище вырывает стрелу из плеча Тэхена, а затем взваливает его бессознательное тело на свое и уносит прочь. Отряд быстро покидает земли Туата де Дананн и возвращается на свою территорию.       Чимин идет к месту, где лежит брошенная стрела, и поднимает ее. Простая деревянная палка с грубым железным наконечником, не изящная и тонкой работы, какими их делают эльфы-оружейники, но не менее смертоносна. На наконечнике кровь, она собирается в его неровностях и каплями срывается вниз, орошая изумрудную траву родной земли. Пикси подносит ее ближе к лицу, пристально осматривает и чувствует резкий запах. Ну, точно. Отрава. Значит, принца не убили. Тогда у Чимина выход один.       Он отбрасывает уже ненужное дерево в сторону, завязывает покрепче плащ и, натянув капюшон, делает шаг через черту, ступая на земли фоморов.       Он найдет Тэхена.       

***

             Чонгук просыпается и сначала не понимает, где находится, но когда рядом чувствует присутствие и мерное тихое дыхание еще кого-то, поворачивает голову и видит мирно спящего банши. Длинные белоснежные волосы разметались по подушке, длинные густые ресницы подрагивают и брови хмурятся. Ему снится, наверное, что-то, но Чон будить это прекрасное создание не хочет. Юнги невероятно красив: кукольные черты лица, не такие острые, как у других эльфов, пухлые малиновые губы, носик крохотный. Изящный, хрупкий, с тонкими запястьями и узкими ладонями с длинными пальцами. Одна рука сейчас скрыта бинтами. Вчера они ушли из дворца, и Мин привел его в свой дом на окраине, вокруг были только зеленые луга и много цветов. Юнги тоже сейчас пах цветами и травами. Не отчаянием, не болью, не смертью.       Как так вышло, что он, простой парень из ирландской глубинки оказался здесь? Ему вроде, как и объяснили, но толика неверия еще осталась.       Что-то в груди жжется, зудит и наружу просится. Но это не больно, а приятно наоборот. Чонгук руку тянет и аккуратно убирает прядь, упавшую на лицо банши, заправляет ее за ухо и улыбается чему-то.       Юнги издает недовольное кряхтение, смешно морщит нос и разлепляет глаза, в который раз удивляя Чона их цветом и глубиной.       — Не хотел тебя будить, — виновато шепчет парень, и взгляд не отводит, снова видит в зрачках напротив огни и зеленое море трав, что колышутся от ветра.       — Ничего, я и так долго спал. Солнце уже высоко. Как ты себя чувствуешь? — банши садится на постели и трет ладонями лицо, а затем принимается разматывать бинты на обожженной ладони.       На ней нет больше и следа, только гладкая и ровная кожа. Чонгук в удивлении глаза расширяет, чем снова вызывает улыбку на лице сида, и правда, словно олененок.       — Это специальная мазь так подействовала. Эльфийская медицина лучшая в двух мирах. Наши лекари творят чудеса, — объясняет он и вздрагивает, когда его ладонь Чон берет в свою руку, а затем кончиками пальцев другой проходится по внутренней стороне, осторожно поглаживая. От этих прикосновений приятное тепло появляется где-то в районе груди, а оттуда по всему телу разливается. Касание к обнаженной коже Чонгука больше не жжет, а просто дает тепло. Наверное, это от того, что огонь внутренний скован, но Мин сейчас не думает об этом, а просто принимает это тепло в себя, впитывает, под кожу впускает.       Стук в дверь прерывает момент, и Юнги выдергивает руку из чужой и идет открывать. Перед его домом на мощеной дорожке стоит Намджун и сияет, словно праздничная гирлянда.       — Привет!       — Брес! Где тебя носило? — возмущается банши, сцепляя руки на груди, но впитывает в себя радостные эмоции друга, и, умножая их, тоже начинает улыбаться. — Я Немайн к тебе посылал, но она не вернулась с ответом.       — Да не нашла бы она меня. Я в логове старикашек был. Конем работал, — отмахивается тот и, минуя Юнги, идет внутрь дома. — Зато раздобыл то, без чего сегодняшний ритуал не прошел бы.       — Ты хочешь сказать, что ты к Виллеку ходил? — шокировано смотрит на него банши. Он-то знает историю их «дружбы». — Ни за что не поверю.       — Налей-ка мне отвара из трав, а я все расскажу, — Намджун усаживается за широкий стол и выкладывает на него бархатный синий мешочек. — Очень увлекательный поход был.       Они втроем проводят за разговором около часа. Чонгук не может поверить, что поведение отца было вызвано нашептыванием фомора, а Юнги смеется в голос, когда бог рассказывает, как он работал три дня у друидов.       Чону этот заливистый смех музыкой кажется, приятно растекается по венам и столько всего внутри пробуждает, что сдержаться не получается. Он смотрит неотрывно на Мина, и чувства новые для него: восхищение, нежность, привязанность, уже не контролирует.       Банши ловит их все, через себя пропускает и сам на парня взгляд переводит. Они и для него в новинку. Раньше он в основном только болезненные эмоции ощущал, связанные со страданиями. Даже любовь была с отголосками боли. А теперь это что-то светлое, приятное, теплое.       Ближе к полудню, когда солнце стояло уже в зените, в дом Юнги приходит служанка из дворца и объявляет, что королева требует всех троих к себе. Не то чтобы Чонгук волновался перед предстоящим ему, но, отчего-то руки потряхивало, и он уже искусал все губы. Спокойствие накрывает внезапно, когда его теплой ладони касается холодная рука Юнги. Он сжимает Чонову в своей и взглядом в темные омуты напротив, дает уверенность, что все будет хорошо. А ему не верить парню не было никаких поводов.       Королева Садб встречает их на том же балконе, что и в первый раз. Она остается всё так же величественна и спокойна внешне, но банши чувствует ее внутреннее напряжение. И это его удивляет и беспокоит.       — Брес, ты успел вовремя, — голос королевы ровный и холодный, не выдает бурю, творящуюся у нее внутри. — Достал?       — Садб, когда я не получал того, что хотел? Конечно достал, — хмыкает Намджун и извлекает из кармана тот самый синий мешочек, в котором бутылочка с эликсиром. — И слова раздобыл. Только они здесь. — указательным пальцем стучит себе по виску.       — Тогда ты остаешься с мальчишкой и проводишь ритуал принятия. А ты, Юнги, отправляешься с воинами. Мой сын — пленник фоморов, и без боя они его не отдадут. — распоряжается королева, а Намджун подается вперед, собираясь что-то сказать, но Садб его опережает. — Твой пикси тоже там. Займись делом, а война сегодня удел других.       — Но я хотел тоже присутствовать при принятии, — Мин разрывается между долгом, дружбой и беспокойством за Чонгука.       — Твоя обязанность — спасти наследника. Там ты нужнее, — чеканит холодно повелительница и мечет острый взгляд на Мина. — Брес сделает все, что нужно. А если не спасете принца, то и пикси своего потеряете, вы поняли?       Поняли, куда уж понятнее. Они кланяются и выходят в коридор. Намджун стоит в стороне, а Юнги берет Чонгука за руку и прижимает ее к своей груди. Он смотрит в темные глаза и видит там беспокойство, растерянность, страх. А еще всполохи огня, что скоро вырвется наружу. Юнги проводит кончиками пальцев по щеке парня, и тот тянется за ними, хочет продлить касание еще немного.       Чонгук бешено бьющееся сердце в чужой груди слышит и боится, что это может быть в последний раз. Он не знает, когда они увидятся, да и увидятся ли, а поэтому делает то, что чувствует и чего сейчас желает. Он резко подается вперед и легко касается малиновых губ, целуя, но также быстро отстраняется и сгребает крохотного предвестника смерти в объятия, прижимая к себе крепко-крепко. Тот охает, расширяет в удивлении глаза, но не отталкивает, а сам обвивает талию парня и ладонями проводит по спине, успокаивая.        — Надеюсь, когда я вернусь, он будет жив, Намджун, — выговаривает банши, обращаясь к богу. — А то я сильно расстроюсь и спою для тебя грустную песню.       — Я позабочусь о нем, а ты верни мне Чимина, — кивает в ответ тот и провожает друга взглядом, когда тот уходит в сторону казарм.              

***

             Священный лес встречает Чонгука темнотой и тишиной. Ему кажется, что мир затих, остановил свое движение. Даже ветер не колышет кроны дубов. Он идет за Намджуном, чью спину видит только благодаря тусклому свету фонаря в своей руке. Их четырнадцать. Он, Брес и двенадцать эльфов, что в нужный момент зажгут огонь Бельтайна. Ему страшно, но уже не за себя. Ведь где-то там, на границе, один банши воюет, спасая принца.       Они выходят на широкую лесную поляну, посреди которой находится камень Фаль — один из четырех священных предметов сидов. Вокруг сложены высокие кострища, которые зажгут ровно в полночь. Эльфы рассредоточиваются, вставая рядом с каждым, и ждут назначенного времени.       — Вот, выпей это, — Намджун дает ему пузырек из толстого стекла с бурой жидкостью. — До начала остается несколько минут. Пей и ложись на камень. Дальше все зависит от тебя и твоего организма.       Чон слушается и глотает противную на вкус жидкость, давится и кашляет, чувствуя, что начинает задыхаться. Все тело начинает невыносимо жечь, словно внутри разгорается огонь. Боль. Единственное, что он сейчас чувствует. Ему кажется, что кожа пузырится, облизываемая языками праздничного костра. Он падает на колени, а потом и вовсе ложится на землю, корчится в агонии и кричит так, что у стоящих рядом мурашки пробегают по коже. Таких звуков человек издавать не способен. Намджун подхватывает его и перетаскивает на каменную поверхность, укладывая в центре. Тело гнет дугой до хруста позвонков, и со стороны кажется, что они не выдержат и сломаются. Лоб парня покрыт испариной, а лицо искажает гримаса боли. Мгновения складываются в секунды, а те — в долгие минуты ожидания. Смотреть на то, как Чона ломает и рвет изнутри его же собственной силой, невыносимо. Но отвернуться никто не смеет, чтобы не упустить момент. И вот, когда, кажется, что от истошного вопля разорвет барабанные перепонки, Брес дает знак, и эльфы одновременно зажигают огонь Бельтайна. Сполохи и искры взмывают в черное беззвездное небо, а Намджун фиксирует голову вырывающегося парня и, склонившись над ним, едва слышно шепчет:       — Агро-оджи-хин-юс-аис-ис-юджи-ос, — Чонгук замирает сразу же, но затем его начинает потряхивать мелкой дрожью, словно от лихорадки. — Агро-оджи-хин-юс-аис-ис-юджи-ос, — громче звучит в ночной тишине. — Агро-оджи-хин-юс-аис-ис-юджи-ос! — последний раз повторяет бог и умолкает.       Огни костров вспыхивают так ярко, что эльфы пятятся подальше от них, отступая в тень деревьев, а парень на камне распахивает глаза, но в них нет ничего человеческого. В них только священный огонь горит.       Намджун застывает, не решаясь двинуться с места, когда Чонгук садится на камне и оглядывается вокруг. Вот только куда не попадает его взгляд, все сполохами огня берется. Он силу принял, но она его человеческую сущность поглощает, вытесняет, уничтожает и все спалить хочет.       — Почему не сработало? — лихорадочно думает вслух Брес. — Все сделано правильно. Так почему он такой.       На ветку дуба садится черный ворон. Немайн. Она сейчас вместе с сестрами должна помогать на поле боя, почему она здесь.              «Фоморы превышают нас по численности. Воинам не удается пробиться через границу к их пещерам, где они держат принца. Мы можем не выстоять». — голос в голове рассказывает Намджуну, что происходит там, на границе.       — А Юнги? Разве он не с вами? — задает вопрос бог. Банши способен разом уложить до десятка этих тварей. И не только своим голосом. Мин прекрасный воин.       «Ему плохо. Он не контролирует себя. Дважды под удар едва не попали наши. Морриган его забрала оттуда, но и она не справляется.» — птица склоняет голову набок и пристально следит за Намджуном.       — Если Юнги не контролирует себя, он опасен, — выдыхает тот и переводит взгляд на горящие вокруг траву и ветви дубов. — Тут еще один такой же.       Внезапная мысль прорезает его сознание. Он не знает, получится ли, но попробовать стоит.       — Передай Морриган, что я жду ее здесь. Вместе с банши. — говорит он Немайн, а сам надеется, что те успеют, прежде чем сгорит весь лес.              Чонгуку больно невыносимо. Он чувствует, как медленно его сознание уплывает из тела, поглощаемое чистым огнем. В нем остается отчаяние, страх, ненависть и желание сжечь весь мир, потопить в огне и боли, равной той, что и он чувствует. А еще в нем смесь божественного и человеческого бурлит, и все ощущения смешивает в невероятный коктейль. Но одно в них совпадает. Обе сущности тянутся к другому, стремятся туда, где маленький банши. Чон буквально уверен, что тот сейчас плачет, что кричит от такой же, как и у него боли, и что ему тоскливо, грустно, отчаянно и невыносимо. Парня накрывает этой смесью эмоций и чувств, рвет на части от желаний и страхов, и от этого он не может огонь внутри себя усмирить, не способен противостоять ему, выстоять и не стать первой жертвой. А где-то там, за пределами священного леса, его Юнги медленно отдает себя поглощающей тьме его сущности.              

***

             Отряды воинов выстроены и готовы выступать. Юнги так же одет в золотые с чёрным доспехи, с единственным отличием — шлем он никогда не надевает и волосы заплетены в косу для удобства.       Они добираются до границы за пару часов и ступают на земли фоморов. Те их уже поджидают, и эльфы по команде натягивают луки, выпуская тонкие стрелы. Тварей не так просто убить, но если ослепить их, это сделать проще.       Отряды противника тоже не ждут. Битва разворачивается на скалистых землях Другого Мира, где в глубоких пещерах и норах у подземных источников и обитают эти существа.       Два войска сталкиваются в яростном противостоянии. Эльфы меньше ростом и телосложением, но более изворотливы и быстры. Они ловко наносят удары врагу, выкалывают глаза и рубят головы. Однако и среди них есть погибшие.       Юнги чувства каждого впитывает, копит силу и расчищает себе путь коротким мечом. Ему нужно выйти к максимальному скоплению противников, чтобы нанести больше урона. Он видит группу из примерно десятка одноногих и одноруких врагов и двигается к ним. Те машут топорами налево и направо, несколько сидов повисли у них на шее сзади, хотят подобраться к глазам и лишить зрения. Он кричит им сквозь гул битвы и лязг оружия, предупреждая о том, что нужно отступить и когда те спрыгивают на землю и убегают подальше, ввязываясь уже в другую схватку, Мин концентрируется, прикрывает веки и издает пронзительный, полный боли и отчаяния крик.       Вибрации его голоса заставляют воздух вокруг дрожать и покрываться рябью. Так камешек, пущенный по воде, будоражит гладь и, достигнув последней точки, тонет в водах. Звук доходит до фоморов, обволакивает их, проникает внутрь и селит внутри то, чего там никогда не было — чувства и эмоции. Тела чудовищ наполняются ими, и их так много, они настолько сильны и пронзительны, что тела физические не выдерживают и падают замертво, развороченные внутри, под внешней оболочкой. Со стороны, кажется, что проходят мгновения, но для павших, это длится вечность.       Юнги не задерживается, идет дальше, пробивается к скалам. Он должен найти Тэхена и Чимина и забрать их отсюда. А затем вернуться к Чонгуку.       Чонгук. При одной мысли о нем в груди все сжимается от беспокойства, страха за его жизнь и теплоты. Юнги вспоминает его крепкие объятья перед уходом и мягкие губы на своих. Он задумывается и не замечает, как сбоку к нему подбирается один из врагов.       Резкий удар сбоку отбрасывает его на пару десятков метров, он бьется спиной об острые скалы, едва не теряет сознание, но встряхивает головой и поднимается, с трудом превозмогая боль, держась за поврежденный бок. На него движется противник с огромной шипастой дубиной в единственной руке, что растет прямо из груди. Если бы не прочные эльфийские доспехи, он бы не отделался так легко. Злость накатывает на банши, и он дожидается момента, когда сможет нанести удар. Когда между ними остается минимальное расстояние, Юнги делает резкий выпад, и блеснувшая в последних закатных лучах сталь отсекает фомору руку до локтя, и та падает, забрызгивая кровью каменистую землю и пачкая лицо и белые волосы Мина.       Бойня длится уже несколько часов, а пробраться к пещерам им так и не удается. Противники вылезают из нор, и кажется, что им нет конца. Единственное, что вселяет надежду в эльфов, так это то, что богиня Морриган сегодня на их стороне. Четыре ее сестры сражаются вместе с ними, сменив птичий облик на человеческий.       Юнги внезапно ощущает резкую боль в груди. Он не понимает, что с ним происходит. Сердце разрывается от неконтролируемого чувства. А еще там, под броней и ребрами, что-то трепещет, пульсирует, ноет. Мин не властен над потоком чувств, впитывает все, как ткань воду, вбирает в себя. Их так много здесь, на поле боя и там, далеко, в священном лесу. Там столько боли, страха, огня. Он и в банши внутри растекается. Голову разрывает, и Юнги не выдерживает, кричит отчаянно, тоскливо, надрывно. Так, словно хочет затопить этими эмоциями весь мир. Все миры, что существуют.       Волны звука уже не выбирают жертв, несколько эльфов едва успевают уклониться, фоморы, оказавшиеся на пути, падают замертво, а банши не останавливается. Он падает на колени и зарывается в давно растрепавшиеся волосы, сжимая их у корней. Единственная мысль, которая пульсирует в голове: «Ему больно! Ему одиноко! Ему страшно!».       Морриган врывается на поле боя верхом на своем черном, как ночь, коне. Она находит Юнги уже не кричащим, а воющим, словно потерявшая своего щенка волчица, и забирает с собой из эпицентра. Фоморы, пользуясь замешательством сидов, оттесняют их к границе. Тогда богиня посылает Немайн к Намджуну, а вторую сестру Бадб — к тому, кто должен помочь, если хочет сохранить сына.              

***

             Поляна выглядит, словно поле боя было здесь, а не там, далеко на границе. Обугленные ветки, почерневшая трава и обгорелые, все еще тлеющие внутри дубы. Даже священный камень весь покрыт копотью. Намджун огня не боится, но подойти к Чонгуку не рискует.       Каково же было облегчение бога, когда на пепелище ступает вороной конь Морриган. Юнги в седле перед ней тихий, он не издает ни звука, словно и не видит ничего вокруг. Он так глубоко внутри себя, что, кажется, и разум, и сознание покинули тело банши.       — Давно он такой? — кивает в его сторону Брес.       — Уже примерно три четверти часа, — отвечает ему богиня, спешившись.       — Этот тоже, — кивком указывает на сидящего возле камня, перемазанного золой Чона. — Ну, хотя бы жечь все вокруг прекратил.       Морриган подходит к парню и, приподнимая его за подбородок, всматривается в глаза, а затем прикладывает ладонь к груди в районе сердца. Улыбается отчего-то и, поднявшись на ноги, подходит к Намджуну.       — Ох, и парочка! Представить не могу, что они обручены. Весело нити судьбы плетутся. Где это видано! Сид-банши и полукровка с огненным даром.       — То есть они… — хлопает ресницами ничего не понимающий Намджун. — Но как?       — Ага. Они друг другу сердца отдали еще при первом взгляде друг на друга. Там, у озера. Поэтому только Юнги чувствовал внутренний огонь парня, и именно из-за этого душа сида так быстро выросла и окрепла. А еще именно поэтому их эмоции и чувства связаны, можно сказать, одни на двоих. Такое редко происходит у эльфов, но если и случается, то такую пару уже никогда не разлучить.       — И что же делать? — задумчиво интересуется Брис.       — Ну а ты как думаешь? Тащи сюда банши.       Намджун снимает Мина с коня и подводит к Чонгуку. Тот словно в себя приходит, глаза вверх поднимает и своими огненными в изумрудные смотрит. Видит, осознает и принимает, потому, как больше внутри не пылает, не болит, а греет, тепло дает. Чонгук поднимается на ноги и ближе становиться к маленькому предвестнику смерти. Перепачканными ладонями лицо его обхватывает, кровавые брызги, со щек стирая, волосы гладит, насмотреться не может.       А Юнги оживает, будто расцветает изнутри, светится. Всю нежность другому посылает, слезы не сдерживает, потому что больше не больно, не страшно, не одиноко. Больше незачем бороться с огнем. Он тянется на цыпочки встает, и сам к губам Чона прижимается, целуя, кроме счастья от того, что рядом, еще и всю, что чувствует внутри себя, любовь другому отдает.       — Как ты узнала? — удивляется Намджун, наблюдая эту картину.       — Эх, братец! Ты забыл, кто я? Я не только воевать умею. В делах любовных тоже разбираюсь, — усмехается довольно и щелкает перед его носом пальцами Морриган. — А теперь мне пора. Там нужно немного помочь эльфам и Лугу.       — Лугу? Он прибыл на битву?              — Конечно! Мне не отказывают, — выкрикивает богиня, уже уносясь прочь от поляны.              

***

             Юнги просыпается рядом с Чоном. Ему спокойно. Впервые. Душа. Он чувствует ее, словно внутри растет и зреет что-то. Это волнительно, волшебно, невероятно, но так правильно.             Чонгук сладко спит, а для Мина нет слаще звука, чем мерное сопение одного полубога. Он ныряет под бок и наслаждается моментом.       Внезапная мысль прошибает. Тэхен и Чимин? Что с ними?       Он осторожно выбирается из крепких объятий и, накинув плащ, спешит к королеве.       В тронном зале суматоха и беготня. Банши пробирается сквозь толпу и чуть не падает на пол, сбиваемый с ног Чимином. Пикси виснет у него на шее и тараторит без остановки, рассказывая, как их спасали. Мин отцепляет неугомонного от себя и идет к королеве, возле которой стоит ее сын.       — Я рад, что ты вернулся, — выговаривает просто и без лишних церемоний. — Мы победили в этот раз, ведь вы оба здесь и живы.       — Да, Луг помог, пришел в последний момент и спас всех. Как, впрочем, и много веков назад.       — А что он даровал Чонгуку? Или он еще здесь? — вертит головой по сторонам Юнги. Ему хотелось бы увидеть легендарного бога, ну и отца любимого, по совместительству.       — Нет. Он ушел сразу же. Но оставил это, — королева держит на вытянутых руках небывалой работы меч с рукоятью, украшенной резьбой, изображающей рождение мира, ажурной гардой и клинком, таким острым, что равного ему нет ни в одном из миров, и ножны, белые с золотом.       — Это же священный Нуаду! Меч Солнца! Тот, кто им владеет не будет знать поражений в битвах. Он всегда достигнет цели, — Мин широко открывает глаза и смотрит заворожено.       — Похоже, что у нас тут появился будущий великий эльфийский герой, — хмыкает Тэхен, а затем широко улыбается.              Обязательно появится! Величайший из героев!       Но это уже совершенно другая история.