И завтра, и послезавтра.

      Повернувшись к нему спиной и закатав рукава рубашки, она молча мыла посуду. С чего он вдруг решил, что будет легко? Что стоит ему сказать невесте правильные слова, стоит ему прийти сюда, стоит выпить чаю с этой странной и дорогой сердцу маленькой семьёй, как всё само собой наладится? Сам он никогда не попадал в такие ситуации, но в книгах, которые мальчишки читали, конечно, как и девчонки – просто тайком, с фонариком – всё происходило именно так. Ты вроде бы всё понимаешь, знаешь, чего она от тебя ждёт – и надо-то всего ничего. А вот как раз на это всего ничего и не хватает смелости. Хотя смелости всегда хватало на что угодно – и на переезд в другой город, и на похороны мамы, и на расставание с невестой. А эта девчонка, на которую вообще-то и смотреть до сегодняшнего дня было нельзя, лишала его всей смелости разом. Опять.       Он поднялся из-за стола и медленно, пытаясь оттянуть неизбежное, надел висевший на стуле пиджак.       – Ну я пойду?       Интонация получилась вопросительной сама собой.       Она застыла с чашкой в одной руке и мыльной губкой – в другой. Потом медленно положила губку в раковину и надавила на ручку смесителя. Без шума воды в кухне стало очень тихо. Если бы не эта оглушающая тишина, он бы, пожалуй, не услышал её слов.       – Идите. Куда подальше.       И всё исчезло.       Секунду поколебавшись, он подошёл ближе и осторожно, будто надеясь, что она не заметит, неловко положил руки ей на плечи. Нужно что-то сказать. Нужно!       Бросив чашку в раковину, она дёрнулась всем телом, высвобождаясь из объятия.       – Хотели идти – идите. Нечего меня жалеть. Я больше унижаться не буду, хватит. – Она говорила ровным звенящим голосом, совсем не вязавшимся со скомканными, затравленными движениями. – Ключи оставьте в прихожей.       И, так ни разу и не взглянув на него, она вышла из кухни. Спустя несколько секунд дверь её комнаты закрылась с мягким щелчком.       Не задумываясь о том, что делает, он вышел в прихожую и достал связку из внутреннего кармана пиджака. Всего один ключ – и маленький брелок, похожий не то на воздушный шар, не то на мяч для регби. Что было правильным – он знал. Правильным было сделать как ему сказано: оставить ключи и уйти отсюда. Дверь захлопнется сама, и всё будет выглядеть так, будто его здесь никогда не было. Пётр Никанорович, само собой, расстроится. Но как знать, может, они со временем смогут видеться, когда Лены не будет дома. Конечно, придётся снова объяснять, что он не пара его внучке, что она сама его прогнала, что она встретит кого-то другого, кого-то, кто… “Но ей-то нужен только ты,” – ответил тот прямо у него в голове. Да, кажется, именно так он говорил. И не единожды. Ну и что что прогнала, продолжил бы он, закинув ногу на ногу и с мягкой стариковской улыбкой глядя на него. Если слушаться женщин всякий раз, когда они нас прогоняют, они сами потом не скажут за это спасибо. Но я ведь не могу ей навязываться, возразил бы он. Не нужно никому навязываться. Просто протяни руку – она сама придёт, вот увидишь.       Слишком возвышенно, слишком по-книжному. Сам бы он так не сказал. Но было и то, чего не знал Пётр Никанорович – да и вообще никто. Всего два месяца назад она стояла перед ним ровно на этом месте. Всего два месяца назад она сделала то, на что ему сейчас не хватало храбрости. Больше не было оправданий, больше не было отговорок и разумных доводов. Была только опустевшая прихожая – и его трусость. А всего в нескольких шагах – та, кого он вот-вот навсегда потеряет. Обиженная им, преданная им. “Поступай как мужчина”. А как быть, если не знаешь, как должен поступить мужчина?       Он повесил ключ на крючок, где ещё весной висели куртки и пальто, а сейчас – только старомодный плащ и лёгкая ветровка. Шаг, ещё шаг. Какой длинный коридор. Целый год он крепко держал себя в руках, не отпуская ни на секунду. Поступал правильно, как мужчина. Поступал так, чтобы ни друзья, ни коллеги, ни его совесть ни за что не могли его упрекнуть. Даже в мыслях не переступал черту. От этого почему-то стало смешно. Так долго он был голосом разума – и для неё, и для себя – что теперь игнорировать этот голос попросту не получалось. А голос очень хорошо знал – знал куда лучше него самого, что нужно делать.       Остановившись перед дверью, он тихо, чтобы не разбудить Петра Никаноровича, постучал.       – Что ещё?       Она стояла посреди комнаты, как будто так и не придумала, куда себя деть. Увидев, что он делает шаг навстречу, попятилась. Её лицо скривилось в привычную усталую гримасу.       – Ой, вот только не надо. Сейчас начнётся – люблю-не люблю, хочу-не хочу, могу-не могу. Плавали, знаем. Устала, вот уже где мне это всё! – У неё получалось кричать почти шёпотом. Ему вдруг пришло в голову, что Пётр Никанорович наверняка не спит. Где уж тут уснуть. Он-то наверняка ждал, что они наконец поговорят, и… И что? – Серьёзно, хватит. У вас отличная невеста, а меня оставьте в покое. Я вас даже поздравлю со свадьбой, честное слово!       – Да не будет её!       Она презрительно сощурилась.       – Что?       – Не будет! Я отменил свадьбу.       – Ты отменил свадьбу?!       Он неловко моргнул. Конечно, это должно было рано или поздно произойти. И, если подумать, даже странно, что она никогда раньше не обращалась к нему на ты. Он бы, пожалуй, не удивился. Но она всегда с тошнотворной педантичностью соблюдала эту чëртову субординацию. И он, не сдержавшись, улыбнулся.       – Как ты сказала?       Она зло усмехнулась.       – Смешно, да? Вам смешно? – Она покачала головой, как будто не веря своим глазам. – Вы хоть понимаете, через что вы меня заставили пройти?       Конечно, нужно было сказать “понимаю”, потому что он и правда понимал. И не хотел знать, но знал. Но вместо того, чтобы наконец попросить прощения, он вдруг почувствовал, что тоже начинает злиться. Тоже хороша, между прочим. Да если б она хоть слово ему сказала – он бы в ту же секунду указал Свете на дверь. По крайней мере, сейчас ему так казалось. Но она вместо этого вела себя как упрямый надутый ребёнок! А теперь кинулась в обвинения – якобы он не догадался, как ей было плохо!       – Да ты, мне показалось, не особенно страдала. – Это было жестоко, но остановиться уже не получалось. Он шагнул вперёд.       – Ах вам показалось! Ну правильно, зачем мозгами пользоваться, когда чуйка так классно работает! – Она, отступив на полшага и прислонившись к дверце шкафа, как-то смешно всплеснула руками. – Нет, ну я вас прекрасно понимаю. У вас-то всё хорошо. Хочу женюсь, хочу не женюсь. Удобно, да? Невеста в рот вам смотрит, слова поперёк не скажет. Все за вас радуются, наконец-то Степнов за ум взялся! А я сиди и жди – когда там Виктор Михайлович про меня вспомнит!       Он не заметил, когда она уперлась ладонями ему в грудь.       – Ну знаешь! Ты тоже поди не крестиком вышивала, меня дожидаючись.       Это уже точно был удар ниже пояса. Только вот по кому он ударил сильнее? По-прежнему не позволяя себе дотронуться до неё, он оперся одной рукой о дверцу шкафа. Она всё ещё могла уйти. Совершенно точно могла.       – А, так теперь это я виновата, что крестиком не вышивала, пока вас вся школа поздравляла с помолвкой?! Господи, мне… Я думала, я прямо там лягу и умру.       Она вдруг замолчала, словно ей перекрыли кислород, и бессильно опустила голову ему на плечо. Вот сейчас, ещё буквально секунду. Ну давай же, ну!       Он осторожно поцеловал её в макушку.       – Правда хочешь, чтоб я ушёл? – И после секундной тишины услышал приглушённый ответ:       – Я тебе уйду.       Он был абсолютно уверен, что ни разу не представлял себе, как когда-нибудь её поцелует. Как она судорожно вздохнёт, привстанет на цыпочки и обхватит его двумя руками, сцепив их под пиджаком. А теперь это оказалось так легко, будто он делал это каждый день. И обязательно сделает ещё раз. И завтра тоже. И послезавтра.