insecure

— Мастер, вы не заметили ничего странного? — обычно бойкая рядом с родными Коллеи мялась, неосознанно шурша перьевым наконечником искусно выточенной стрелы. Подарок мягко светился роскошью и качеством; у патрульной ёкало сердце, когда она представляла этот колчан и лук со стрелами, измазанными в жирной почве и жёлтом соке растений после погони или битвы. Сайно всегда приносил ей что-то в подарок, если работа генерала махаматры или командировки вынуждали сорваться в неизведанные земли. Сочащиеся кровью арены Натлана, раскалённый дух и гордость пропитали этот лук. Было так горячо держать его в ладони, что ощущения вытягивали страшные воспоминания, прижигания из экспериментов. Тень ехидны старых кошмаров казала голову прямо из дыры в грудной клетке, вперившись в Коллеи не мигая. Тигнари уже не в первый раз замечал понурые задумчивые плечи и стекленеющие опалы-глаза, поэтому с присущей ему мягкой назидательностью уточнил: — Под странным ты понимаешь что-то или кого-то? На самом деле ответ всплыл в обеих головах. — А, да… То есть кого-то. Мастер, Сайно… Он не пошутил ни разу с того случая с Храмом Молчания, — Сайно, можно сказать, замолч… Коллеи в немой истерике замерла, смешливый импульс щекотнул нос. Плохие шутки передаются как вирус, Тигнари уже начал кривиться, хмуро ожидая продолжения, — и командировкой в Натлан. Заметил ли Тигнари? Конечно. Сайно скуп в выражении эмоций, страстей и подавно, если дело не касалось игр в карты. В каждом движении и вымеренном, пышущим силой вдохе — напряжённость — натянутая упругая тетива. Но малейшие изменения становились всё более явными, трескался янтарь очей, мозолистые руки до белых костяшек сжимали посох. Тело Сайно пуще прежнего снедали запахи железа и застарелой пыли, перекрывая прежний терпкий аромат мускуса и жгучего песка. Генерал ещё больше сторонился прикосновений, чем обычно. Меньше говорил. Когда Тигнари в последний раз слышал больше двух слов? Жаркие россказни о картах? Ради всех архонтов, хоть шутки? На крыльях плеч и на смуглой спине, испещрённой белыми шрамами и тёмными бороздами, проступали пятна, пурпурно-чёрные, отливающие золотом, бугристые, как морские ежи. Ожидаемо, осмотреть их ему не дали — Сайно и след простыл. Подарки становились роскошнее, слова и письма короче. Трудно уловить, когда именно мелкие царапины в поведении разрослись расщелиной-раной настолько, что вчера генерал махаматра не явился на свой пост. Сайно самоотверженный, почти никогда не просил о помощи, будь то гордость или принципы, никогда не говорил о тяжбах службы. Лишь в очень ответственные события, когда судьба Сумеру дребезжала в колбе Дотторе, Тигнари сам помогал другу. По лисьим ушам и хвосту бегали мурашки, волоски дыбились — в последний визит нечто тяжёлое и хладно-безжизненное пряталось в тени генерала, голодно ощеривши зубы. Это вовсе не привычная напряжённость: тетива стянула сосуды и вот-вот лопнет, выпустив из нутра не литые золотом весы с жилистым горячим сердцем на одной из качающихся чаш, а раздувающийся пуще самомнения мудрецов голод и бездумную пасть пустоты. Вместо ответа Тигнари осторожно обнял Коллеи, по-матерински ласково рассеивая волнения и шепча, что они разберутся с этим. Он гнал из мыслей странные теории и догадки, рано выдвигать гипотезы. И всё же… — Оставляю на тебя обязанности старшего смотрителя, ты справишься. Скоро вернусь. — Мастер, неужели вы?.. Э-это опасно, я пойду с вами! — Нет, ты нужна здесь, это не обсуждается, — смотритель спешно доложил в заранее подготовленный рюкзак цветастые булькающие колбы, усыпляющие стрелы, пару исторических и рунических справочников, строго поглядывая на насупившуюся дочь. Она пробурчала «хорошо, но возьмите это», всучив ему свой дивный подарок. — Тебе в нём что-то не нравится? — Нет, он правда хороший, просто… Он напоминает мне о… — она вздрогнула от режущей голубизны костюмов со шприцами из рукавов и от белизны театральных масок. — Неважно. Но я чувствую его силу, это точно необычный лук. Он должен вам помочь! — Хм, так уж и быть. Ты тогда забирай мой. Коллеи просияла, смутные проблески затрепетали в лиловых опалах. Оставив последние строгие наказы, Тигнари с размолотым в тревоге сердцем поспешил на поиски друга. Солнце, как назло, цвело и скалилось в зените, подпаливая своим дыханием темечко. Пощады от погоды ждать не стоило. * Деревня Аару встретила шквалом перешёптывающегося песка, свистом ветра и оглушающим воем жертв. Тигнари, повязав маску и надев очки-пилотки, всё равно кашлял от пожирающей дома бури, силясь помочь раненым так хорошо, как мог. Чуткие лисьи уши нервно дёргались, улавливая безродные проклятия «он и правда монстр!». Генерала боялись и ранее, сейчас был повод укорениться в своих домыслах, и люди с радостью прыгали в этот омут не глядя. Склочная суета и шторм выбивали зыбкую землю из-под ног; пустыня непредсказуема и неустойчива, разевающая безразмерную пасть, замуровывая всех без разбору, как бог загробного мира внутри Сайно. Тигнари слышал о произошедшем от путешественника, но слепо верил, что Сайно сам со всем справится. Как и всегда, верно? Осколки бога раскраивали плоть, жестоко рвали кожу и мышцы, слой за слоем проступали тёмные пятна, бугрились как Элеазар, вместе с тем не позволяя распаду атомов произойти, — само воплощение урагана и мрака. Глаза Сайно скрыты под завесой грязных торчащих волос, из дельтовидной мышцы тянется вторая шея, переходя в чёрную морду шакала с голодным красным языком, алчущим душ. Химера повреждённого бога вцепилась в кости. Она хрипела и рычала, скаля прожорливые клыки. Генерал поначалу ощущал ускользающий контроль, словно в руках рассыпалась мозаика, он отчаянно боролся, пока не началось давление, рокотание приказов, отскакивающее от стенок черепа. Посох стал повелевать захвату живого и сеянию раздора вместо точных и чётких наклонов весов правосудия. Сайно впервые на памяти Тигнари проиграл. И одно это уже говорило о патовости ситуации. Лук в ладонях нагревался, словно раскалённая лава, жёг кожу сквозь перчатки. Надеясь, что Сайно ещё в слабом сознании, Тигнари вытянул стрелу из колчана. Испарения крови и едкий запах дыма забивали лёгкие. Тигнари внезапно поймал слабый стук чужого сердца, надрывную детскую мольбу: «прекратите!». Дрожащие пальцы чудом замерли, чувства прошили насквозь, словно шаровая молния. Выдох. Выстрел, свист и шлепок, разрыв кожной брони. Шакал лопнул, словно раздавленная спелая черешня, пространственный разрыв треклятой Бездны. Ураган плавно опустился, улёгшись на землю, разбегаясь на озорные попутные ветра. — Сайно, теперь всё хорошо, я позабочусь о тебе, — фенек отряхнул тёмную скорлупу с полей вновь горячей, вновь пышущей жизнью кожи и аккуратно подхватил генерала на руки, мягко шепча успокаивающие бредни. * Храм Молчания благополучно остался в стороне от инцидента, а Сетос лишь игриво отмахнулся от новостей, сверкая белозубой ухмылкой. Не его проблема, что некто забрал себе ещё один осколок бога в той роковой дуэли. Сайно, впрочем, было вовсе не до того. Народ бушевал, но на верхушке дело решились замять: генерал махаматра отстранён от службы на неопределённое время. Он в отставке месил глину, аккуратно клал песчаные блоки как дженгу, помогая заново отстраивать деревню. Сайно хмурился, расстроенно поджимая губы, завидев снова чужой неподдельный ужас и сверкающие пятки. В груди ножом вспарывались незнакомые эмоции, удушливая тревога вцепилась в глотку. Вздыхая, он откладывал подальше своё облачение с ушами шакала — призрак минувшей катастрофы. Жара расходилась волнами, накрывая по уши и подогревая кровь, но строителю было вполне прохладно в тени наспех слепленного соломенного навеса. Сон всегда был хрупким — последствия работы — брось камушек и дрогнет гладь. Резко распахнув очи и встав в защитную стойку, он увидел любопытные и беспокойные глаза, принёсшие за собой дыхание молодой коры и прохладу бирюзовых ручьёв. Тигнари правда завораживал. — Сайно, ты как? Выглядишь помято, — Тигнари усадил друга обратно на циновку, обнажённой ладонью ощущая раскалённую кожу и перекатывающиеся мышцы. Судя по тревоге, застывшей в янтаре, и каменному телу, работал бывший генерал всё ещё в одиночестве. — Тебя беспокоит реакция людей? На секунду Сайно нацепил прежний непробиваемый вид, но что-то внутри треснуло, заставляя непослушную голову кивнуть. — Я… Теперь по-настоящему изгой. Хриплый от молчания голос ударил под дых, и Тигнари мягко подался вперёд, заслоняя жгуты лучей. Целомудренный поцелуй, словно солнечное пятно, мазнул рот, и тепло тут же забурлило в животе, а сердце потяжелело, перевешивая чашу золотых весов правосудия. — Я смогу переубедить некоторых людей, позволь помочь, прошу, — шептал фенек, прижавшись к горячей щеке, опустив пушистые уши. От смотрителя пахло горькими травами и свежестью. Сайно в запоздалом изумлении понял, что совсем не против. Он отдался ласковым тёплым рукам и робкому обожанию, отдался этой жизни и реке, которую называют временем. Осуждённый генерал впервые не просто позволил кому-то помочь, он вверил себя Тигнари. Узнав о случившемся и об опытах, которые Сайно претерпел в раннем детстве, Коллеи осмелела. Когда отставной генерал приходил за особыми лечебными травами для жителей деревни, она утаскивала его к водопаду, под густые кроны деревьев, чтобы тот отдохнул. Сайно заслушивался родным перезвоном голоса, болтающем про очередного дурного путника, прожорливого до грибов. — Сайно, как думаешь, люди научатся когда-нибудь слушать предостережения? — Не думаю. Ведь таких больших ушей, как у Тигнари, у них нет, — Коллеи обречённо-радостно вздохнула. В хижине Сайно ещё больше шутил с самым серьёзным выражением, лицо же Тигнари закручивалось в спираль, будто он переел фруктов харра. Но неизменно сцеловывал прорастающие ухмылки, растирая голыми подушечками пальцев след от головы шакала, который, как золотой клубок сосудов и борозд, пульсировал, расходясь новой силой. О загадочном луке даже в архивах академии смотритель ничего не нашёл, а Сайно на его расспросы пожимал плечами, задумчиво хмыкая. Возможно, артефакт настолько древний, что под драконьим рокочущим брюхом расплавились все записи о нём. Рождённый из пламени дракона?.. С носом зарывшись в кипы статей и книг, Тигнари не сразу заметил, что оружие просто окаменело, разлагаясь — от прежнего сияния не осталось и следа. Где-то на кромке сознания билась мысль о кровавой дани особым артефактам, а, может, переполненный плохой кармой лук перевесил два фрагмента бога. * После строительства бывший махаматра решил помогать людям деревни со скромными огородами, — к нему привыкли чуть больше, хоть и всё ещё избегали. Сайно, расставив ноги, на корточках сидел над горшком с кучкой сухой земли, сверля её взглядом и недоуменно почёсывая затылок. Постепенно, видя, что тень кошмаров окончательно сгинула в небытие, жители робко подходили: первыми были дети; они, смеясь над серьёзным и ничего не понимающим генералом, тыкали пальчиками и палками, обучая. Под ногтями всегда клубились ошмётки земли и песок, от рук пахло семенами и созиданием, а не кровью и сажей вперемешку с озоном от электричества. Эти дни горели яркими солнцами всех пустынь мира, особенные и до мурашек тёплые. * Сайно оказался весьма охотлив до приключений, порой затаскивая Тигнари в укромный угол библиотеки мудрецов. Среди качающих головы умерших философов, учёных и хладного царства символов фенек, подрагивая ушками и хвостом, тихо и горячо стонал. Он, заглядывая в смешливые глаза, вязкие как оранжевый древесный сок, оттягивал белые локоны, словно хвосты падающих фарфоровых звёзд. Сайно лишь довольно урчал точно зверь, поддевая резцами бледную шею, пока Тигнари не надоедало. Фенек менял позицию, шепча о запрете греха в стенах академии, противоречиво томно оглаживая смуглые бока, касаясь вставших сосков и набухающей промежности. Сайно требовался стоицизм всех военных учений, чтобы лишь тихо вздыхать, толкаясь в узкий горячий рот. Бесстыдный язык облизывал головку, возвращаясь наверх, только чтобы силой захватить ниже, до самого основания. Жарче, чем на открытом солнце пустыни, кожа дыбилась в мурашках, плавилась от довольства, терпкий запах мускуса заполнил глотку. Долетел стук упавшей книги и торопливые, спотыкающиеся шаги. Что ж, возможно, им это аукнется. На одном из вечеров игр в карты, Аль-Хайтам недовольно пробурчал: — Вы перестанете пугать первокурсников своим непристойным поведением? Или заполнить на вас ещё одну квоту по общественным работам? Кавех притворно ахал, будто не зная, о чем речь, раздражая писца подколками и беглыми касаниями к предплечьям. Тигнари лишь закатывал глаза, а Сайно пропускал всё мимо ушей, вытягивая из-под носа Кавеха очередную победу. Сайно вдыхал запах трав и мёда от Тигнари, размышляя о том, что всё действительно вернулось на круги своя. В груди теплились отцовские робкие чувства, подвязанные скупой лаской, стоило энергичной Коллеи помахать ему ладошкой. Сердце больше не боялось любить, не боялось отдаться. А Тигнари по ночам видел призрачные мазки, следы — сотканные из обрывков экспериментов дети. У одного, с белёсыми волосами и печатью хмурости на лбу, напряжённость сменило спокойствие, у другого желтоватые бинты растворились в кислоте, и опалы-глаза засверкали волей к жизни. Они улыбались, а лик гробницы кошмаров стачивался стихией, пока совсем не исчез, оставив после себя вязкий запах крови.