Однажды я вновь тебя услышу

Однажды я вновь тебя услышу

Пусть даже не на этой стороне

Быть может, и глазами не увижу

Какой ты стала, там, у смерти на крыле

Однажды я вновь тебя услышу

Мне в жизни вера мало помогла

Быть может, нам грехи простили

Но не мои и не меня

Я грешник, был и есть он ныне

И в грозный час сам расплачусь сполна

Тебя же мы на волю отпустили —

А получилось, что сожгли дотла

И пеплом ты быстрее всякой птицы

Ты — ветер, ты — любовь, ты — боль

Для пепла я давно невидим

И пепел в воздухе не говорит со мной

И время забирает мою душу

Однажды время заберёт меня

Но отчего-то верят мои уши:

Однажды вновь услышу я тебя.

— Дядя Леви! — для неё никогда не проблема найти его среди толпы в моменты, когда Оньянкопон вывозил его на прогулки. Он не оборачивается на крик, хотя в этом и нет нужды — через пару мгновений она сама выныривает из смуты чужих силуэтов, отказываясь прямо перед ним. Леви рассматривает её почти безразлично, но всё чаще, видя её, думает о том, что она очень выросла. Стала выше и чуть крепче — не смогла бросить тренировок даже после того, как перестала быть марлийской воякой; детская округлость с лица ушла, уступая место более очерченным скулам. Её волосы отросли, стали ей почти по пояс, но она всё ещё завязывала их в хвостик на макушке также, как и прежде. Ей было давно не двенадцать, — это Леви знал точно, — но он никогда не интересовался, сколько ей на самом деле сейчас лет. Наверняка она сейчас в том же возрасте, что и был он, когда подох, унеся за собой миллиарды человеческих жизней, или даже чуть старше. Леви никогда не смог бы по-настоящему забыть Эрена Йегера, хотя и мечтал об этом: как минимум из-за этой девчонки, чей блеск в глазах даже после всех кошмаров не утих, а напротив же разгорелся пламенем и готовностью прорваться через невзгоды. Она была так на него похожа, что было даже потешно припоминать тот факт, что это именно она впервые снесла ему голову выстрелом. — Дядя Леви! — Габи резво хватает его за лежащие на коленях руки, чуть сжимая, но Леви даже не пытается одернуть их. Молодым он бы не перенёс даже своего имени из уст этой малявки, но сейчас он другой, и у него нет причин вести себя, как недотрога. — Как ты, дядя Леви? — Нормально, — он отвечает без ярких эмоций, но Габи улавливает привычное бурчание и хихикает. — Что тут делаешь, мелюзга? — Ну-у, дядя Леви, брось! — Браун обиженно дует губы, переглядываясь с чуть улыбающимся Оньянкопоном в поиске поддержки, но тот лишь пожимает плечами, не отрывая ладоней от ручек инвалидной коляски. И тем не менее, Габи выражает свой протест прозвищу, протягивая возмущенное: — Я уже взрослая! — Пф, — Леви перед её мимолетными обидами непоколебим. Иногда он видит в ней вечно дующуюся на него при жизни Изабель, но это было так давно, что Аккерман не в состоянии уцепиться за эту мысль, чтобы сформулировать и осознать её. — То, что ты вымахала почти под своего двоюродного братца не делает тебя взрослой. Габи смешно закатывает глаза, на что Леви почти по-семейному треплет её по голове. Впрочем, долго она не обижается: заправляет спутавшиеся от чужого касания волосы за ухо и отряхивает ему чуть запылившуюся штанину. Леви молчаливо благодарен ей за этот жест. — А вы… Не видели Фалько? — как бы между делом интересуется Браун, но её щеки еле заметно краснеют. — Он опаздывает. Мы хотели… Прогуляться. — Так и думал, — усмехается Аккерман. — Нет, — отвечает на её вопрос Оньянкопон, но он врёт: Грайса они видели, может, минут пятнадцать назад у лавки с цветами, и он настоятельно просил их не выдавать его, если они увидят Габи. В руках он теребил деревянную резную коробочку, и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, на что решался этот малый. — Но я уверен, он опаздывает не без причины и скоро сам тебя найдёт. Ты же знаешь Фалько. Ох, кажется, маленькая мисс Браун скоро станет миссис Грайс. — У вас свидание, а, мелкая? — с неожиданным ехидством вдруг спрашивает Леви. Габи, мгновенно залившись краской от такой прямолинейности, выкрикивает: — Ничего подобного! — А как же, — Леви хочется засмеяться, но смех ему уже давно чужд, так что он застревает у него в горле, так и не став чем-то большим, чем хриплая усмешка. — Ну и бред несёшь, дядя Леви! — Габи скрещивает руки на груди, отворачивает голову, и её профиль на фоне закатного солнца выглядит как-то, что память Леви должна запечатлеть, но он знает: он всё равно забудет однажды. — Кажется, твой ненаглядный уже ждёт тебя, — со смешком тянет Оньянкопон, указывая пальцем куда-то вглубь толпы, где действительно можно различить вымахавшего за годы чуть ли не на три головы Фалько. Габи, щурясь, вглядывается в живое движение. — Определённо он, — выносит вердикт девушка, а затем её глаза округляются: — О, дьявол, он что, с цветами?! — Катись уже отсюда, — подгоняет её Аккерман, когда понимает, что она в ступоре даже не двигается. — Не заставляй пацана ждать. Встрепенувшись, Браун смущённо кивает и срывается с места навстречу юноше, на бегу бросая: — Я завтра зайду, дядя Леви! Хорошего вечера! — и исчезает, едва не сталкивая собой людей и окликивая Грайса громким: — Фалько! Еще несколько мгновений Аккерман смотрит, как знакомые силуэты тонут в чужих голосах и лицах. Этот город молод, его отстроили спустя, может быть, три года после Гула? Или, два? Леви не был уверен. Во всяком случае, здесь всё было не так плохо: он даже получил небольшой домик чуть дальше от центра и новое правительство, имевшее в себе и эльдийских представителей, платило ему пенсию. На некоторое время люди забыли, что их кровь разная. Не все, разумеется: несмотря на то, что эльдийцы убили своего же и помогли остановить полное уничтожение человечества, никто из них не был достаточно глупым, чтобы считать, что теперь они в самом деле свободны. Ненависть мира к Эльдии пусть и поутихла, но всё ещё жила, и Аккерман, будучи опытным и видавшим всякое человеком, прекрасно знал: придёт день, когда народ Имир вновь вернётся к изначальному и дети их детей будут платить за грехи тех, кто жил до них. Ведь Эрен Йегер ничего не остановил. Такова была правда, которую люди принимали по-разному; некоторые и не принимали вовсе. Периодически Леви приходили письма от Армина: в них он писал, что на Парадизе Йегер считался героем — первое письмо, которое рассказало мужчине об этом, он, неожиданно для самого себя, сжёг; остальные же письма Арлерта хранил бережно, поближе к себе, попрося в ответ на сожжённое поменьше писать ему о гребанной политике, от которой его уже тошнило. И хотя королева Хистория прилюдно выражала сожаление о столь катастрофических последствиях его поступка и отсылала правительствам выживших материковых стран письма с призывом оставить вражду в прошлом и начать всё с чистого листа, выстраивая дипломатические отношения, островитяне всё равно считали засранца спасителем. К тому же, Леви прекрасно знал: йегеристы подмяли под себя большую часть власти, так что Хистория была скорее официальной представительницей возрожденной Эльдии, нежели фактической её правительницей. Ведь на самом деле Рейсс ничего не решала; более того, девчонка и шагу ступить не могла без своего военного совета, который ещё во время эрвиновского переворота обложил монархов целым сводом правил, пресекающих абсолютизм. Посему было даже удивительно, что Парадиз презентовал себя настроенным к переговорам — прогноз геополитической ситуации был очевиден, казалось, даже младенцу: пока Марли будет восстанавливать своё влияние, Эльдия вновь вырвется вперед, как это было более двух тысяч лет назад, и займёт статус ведущей мировой державы благодаря техническому отставанию материка, вызванного колоссальными разрушениями во время Гула Земли и утерей ценнейших наработок из-за него же. Ближайшие несколько десятилетий все политики будут обмениваться учтивыми улыбками с послами доброй воли, пить с ними чай за одним столом, клясться в братстве народов и рассказывать жёнам и детям, какие там, оказывается, за морем, прекрасные живут люди. Но затем, когда боевая мощь будет реабилитирована, с фарсом, конечно же, будет покончено. Ведь в конце концов Эльдия действительно зазнается, материк обозлится, места в советах займут радикалы, и это цикличная история о том, как тема господства и подчинения прочно входит в людской генокод и ничем из него не искореняется. Суть у этого была едина: война никогда не оставит Землю, никогда не умрет и не канет в лету, пока будут жить люди. Человечество никогда не будет свободно от ненависти и кровопролития. А значит, никому из ныне живущих и тех, кто ещё должен прийти в этот грязный и обреченный мир, не удастся узнать истинное значение слова «свобода». «Мороженое! Покупайте мороженое!». «Новая пьеса завтра вечером во вновь открывшемся Театре имени Кёллерберга! Приходите и лицезрите возвращение легендарных Фридриха Клауса и Антуанетты-Розмари Флёр де Ормари на большую сцену!» «Эй, Тэйджи, не убегай далеко!» — Шумно сегодня, — высказывает за него Оньянкопон, толкая коляску вперед по улочке, и Леви согласно качает головой. Этот город молод, этот город кипит жизнью, и ветер несёт запах свежих булок и цветов прямо Аккерману в ноздри, сплетая его с отзвуками смеха и цокотом чужих каблуков по вымощенному светлым камнем тротуару. Быть может, эти люди вовсе не думают, что такое свобода. Они просто живут, не деля общество на рабов и господ. Быть может, потому они точно свободнее тех, кто на свободе зациклен. Леви всматривается в ураганом пробегающую мимо него девчонку. Совсем юную, с глупой пальмочкой на голове и в съехавших к переносице очках. Она останавливается рядом с ними лишь на мгновение, на это же мгновение взгляды их пересекаются и вдруг малявка без зазрения совести показывает ему –, нет, серьёзно, именно ему, — язык, после чего уносится прочь, поднимая за собой вихри пыли и с озорством хихикая. Вслед за ней рядом оказывается другая девушка — на прикидку Аккермана, может, чуть старше Габи. Молодая мать? Старшая сестра? Просто няня? Не угадать. Она одаривает его аурой сожаления сразу же, как только лепестки её губ размыкаются, и Леви заранее мог бы сказать всё то, что будто заученным текстом вылетает из её уст: — Прошу прощения, мистер, извините её, если она нагрубила! — на одном дыхании выпаливает она, теребя от нервозности и спешки края рукава и переминаясь с ноги на ногу. — Она ещё совсем ничего не понимает! Леви безмолвно склоняет голову к боку, в то время как Оньянкопон, светясь улыбкой, точно керосиновая лампа, вновь озвучивает мысль за него: — В извинениях нет нужды. Оба они почти физически ощущают волну облегчения, которую испытывает юная леди. Вероятно, за малышку приходится частенько извиняться. И, вероятно, далеко не все реагируют положительно. — Вы ребёнка упустите, — услужливо напоминает Аккерман. — Ещё немного, и вам придется в срочном порядке искать в толпе доктора. Почему доктора? Потому что девчушка, точно маленькая обезьянка, цепляется за выступ в каменном доме и норовит залезть куда повыше, пачкая подол платья. В общем, делает всё, чтобы феерично грохнуться и сломать себе пару-тройку косточек. — Дьявол, вот неугомонная! — выругивается старшая, бросая извиняться перед двумя мужчинами и фурией нагоняя девочку. — Тэйджи! Слезь оттуда, слышишь?! Тэйджи! Тэйджи. Неугомонная Тэйджи. Леви Аккерман точно раньше знал, что такое присматривать за неугомонной девушкой с именем, что оканчивается на «-джи». — Что значит имя Тэйджи? — будто бы между делом интересуется он. — Что-то про возвращение, кажется, — пожимает плечами Оньянкопон. — Тяжелый ребёнок, наверное. Ах, про возвращение. Что ж, в этом даже есть доля иронии. — Леви, ты… — начинает мужчина, но Аккерман просто поднимает ладонь, обрывая на полуслове. Да, они оба поняли. И Леви определённо не хочет это обсуждать. — Хорошо. «Вот и славно» — мысленно хмыкает он. Всю остальную дорогу они не разговаривают. Оньянкопон возвращает его домой, помогает с одеждой, после чего желает спокойной ночи и, наконец, покидает его. К счастью самого Леви, коляска и чужая помощь нужны ему не всегда: по собственному дому он способен передвигаться самостоятельно, используя костыли. Конечно, без внимания его никогда не оставляют: бывало, Габи и Фалько торчат у него с утра до вечера, а иногда и вовсе бессовестно остаются ночевать. Разумеется, он их никуда не гонит. Для вида ворчит («у вас что, своего дома нет?»), но заваривает мелюзге чай и в конце концов всё равно поддается на «дядя Леви, а расскажи какую-нибудь историю!». Трудно признавать, но без них Леви бы давным-давно обезумел от одиночества, окончательно сожравшего его после всего случившегося. Больше всего его разбивает то, что он начинает забывать. Медленно, тягуче неприятно лица и голоса плывут, слипаются в его памяти в одну массу, растягиваются, выцветают. Леви теряется в собственном сознании: порой кажется, что всё вокруг него нереально. Будто долгий, вязкий сон, не отпускающий тебя обратно, не позволяет тебе распахнуть веки, заливая их свинцом, чтобы навечно заставить тебя жить в полотне иллюзии и эфемерных образов в качестве декораций. И он действительно не знает, сколько лет прошло. Леви перестал считать время с того дня, как отпустил её, но это его не останавливало: оно текло, жестоко и неумолимо, забирая с собой всё, что было ему дорого, и даже воспоминания об этом. Он совсем забыл, как звучал её голос. Забыл, какой были её восторженные интонации. Забыл, хрипело ли её горло, когда она шла на собственную смерть. «Какой ты была, Ханджи?» — вопрос бился в его голове в такт его сердца, зудел на подкорке, не покидая ни на секунду: «Как я мог?» Как я мог отпустить тебя, когда больше всего на свете хотел упасть к твоим ногам и умолять тебя остаться? Как я мог забыть, как ты звучала, как разговаривала? Но несмотря на всё, что-то было внутри него, отчего он верил: «Однажды я вновь тебя услышу». Леви выводил абстрактные рисунки на тыльных сторонах своих ладоней. Ему помнилось, что когда-то давно, Ханджи любила так делать. Но его кожа давно огрубела, потеряла всякую чувствительность. Он не чувствовал ни легкой щекотки, ни никаких неприятных ощущений: он не чувствовал вообще ничего. У него не получалось так, как у неё. У него вообще ничего не получалось. Он всегда был одарённым, но повторить что-то за Ханджи не мог никогда. И никто не мог. На то она и была Ханджи. Она иногда казалась нездорово зацикленной на его ладонях. Всегда обязательно сцепляла их руки в замок, когда никто не видел, игриво целовала костяшки и восхищалась, как он так искусно использовал УПМ с такими тонкими и хрупкими на вид пальцами. И даже когда он потерял два из них из-за взрыва, когда она зашивала его, когда перематывала ему кисть, сквозь завесу бессознательности Аккерман всё равно слышал, как Ханджи его утешала. Как говорила, что «ну и всё равно, что оторвало, зато голова твоя на плечах. Жалко, конечно, но у тебя обе ладони красивые, а не только одна. Да и эта красивая, даже теперь уникальная. Только убираться тебе станет неудобнее… Но ты переживешь и что-нибудь выдумаешь эдакое, я в тебе уверена». Что ж, теперь на месте «тонких и хрупких на вид пальцев», которые Ханджи так любила, у него была уродливая культя. И к чёрту бы их – , нет — и нет, УПМ теперь всё равно не к чему использовать, — только Ханджи тоже не было. И от неё совсем ничего не осталось. Теперь Леви мог похвастаться разве что только тем, что тоже потерял глаз. Он не мог сглотнуть кома, что застревал в его горле каждый раз, когда он о ней думал. И он ненавидел мысль о том, что гребанного Эрена Йегера он помнил в разы лучше, чем любимую —, единственную, — женщину. Аккерман знал много несправедливостей, но эта заставляла его чувствовать себя, словно он малолетний ребёнок. Леви знал, почему Йегер так поступил. Знал, и за это не винил. Винил за другое: почему в его «свободе» Эрен нашел место для него, но не нашёл для Ханджи? Однако, конечно, гораздо больше Леви винил себя. Не только за то, что отпустил её, произнёс блядское «отдадим наши сердца», когда в груди задушенно металось «только не ты, нет, не оставляй меня». Он всё думал: если бы тогда, в лесу, он согласился? Сказал бы, что совсем не против провести с ней жизнь в уединении? Тогда бы сама Ханджи нашла бы себе место в этой свободе? Или она по-прежнему бы желала свести счёты с жизнью, коря себя за то, что ответственность, которой она никогда не хотела, сломала её? Мог ли Леви вообще хоть что-то сделать для неё? Или Ханджи было суждено сколлапсировать, сгореть в собственном огне, оставив за собой лишь кучку пепла? Ответов уже не найти, точно так же как не найти и способа избавиться от вопросов. Но кое чему жизнь Леви всё-таки научила. Это было смирение. Он знал, что придёт день, и он всё вспомнит. Что услышит её ещё раз. И жил ради этого дня. Кровать была холодная, и неприятные мурашки гуляли по телу. Ноги беспощадно ныли, травмированные мышцы сводило. Аккерман никогда не пил обезболивающих и никогда ничего не говорил. То ли действительно считал, что было не к чему, то ли сам себя наказывал. Но усталость всё равно брала своё, утягивая Леви в сон, беспокойный и прерывистый. Он знал, что с рассветом он проснётся. Проживёт ещё один день, а затем ещё один, и ещё, ещё, ещё… Дни сложатся в годы, он даже застанет, как Габи и Фалько разделят радость рождения первого ребёнка, а в его густых тёмных аккерманских волосах начнет залегать всё больше и больше седых прядей. А затем однажды с ним случится чудо. И из тьмы его вытащит резвое, давно забытое, счастливое: — Коротышка! Она всё такая же, и будто бы совсем другая. В карих глазах нет той боли, с которой она покинула его, и это первое, о чём Леви думает, когда видит её. Ханджи налетает на него, поваливая на землю и поднимая клубы серой пыли вокруг. От неё пахнет книгами и засохшими чернилами, а также немного лимоном. Его тело реагирует раньше, чем разум: Леви обхватывает её спину, имеющимися пальцами до треска сжимает ткань рубашки, а носом утыкается куда-то прямо в шею, вдыхая полной грудью — впервые за всю свою жизнь. — Четырёхглазая, — Ханджи смеётся ему в плечо, и Леви, жмуря глаза, чувствует, как вполне однозначно мокнет его воротник. Аккерману всё равно, он ждал слишком долго. — Я скучал. — Ещё бы! — с хрипотцой хмыкает Зоэ, и это расшифровывается как «я тоже». — Валяться долго собираетесь? — и Леви прекрасно знает, кто этот человек. — Заткнись, Эрвин, — просто отвечает он, опережая открывшую рот Ханджи. — До тебя я ещё доберусь. — О, не сомневаюсь, — Эрвин театрально поджимает губы. Глаза у Аккермана закатываются просто рефлекторно. Но через мгновение Леви уже снова абсолютно всё равно: он вжимается губами в макушку Ханджи, боясь, что она вот-вот растворится прямо в его руках. — Да чтоб хоть ещё раз, Зоэ, — угрожающе-отчаянно шепчет Леви. — Ты больше никуда не уйдёшь, ни в какую бредовую авантюру по спасению мира не впишешься, я не отпущу тебя, найду этого засранца Эрена и лично ему ещё раз голову отсеку, я… — Воу-воу-воу, попридержи коней! — со смехом Ханджи находит его ладонь своей, принимается выводить те самые абстрактные рисунки, и, о чудо, Леви замирает, когда невесомые касания слегка щекочут его кожу. — Он тоже всякое дерьмо видал. Его и так жалко. — Мне всё равно, — хрипит Леви, вдруг потерянный. Ханджи любовно сцепляет в замок их ладони, и это самое лучшее, что когда-либо происходило с Леви Аккерманом. — Верю! Но давай ты всё-таки немного повременишь с отсечкой головы ему во второй раз, у него там она после первого ещё не то, чтобы на месте… — Очень не хочу вас прерывать… — наигранно прокашлявшись, начинает Эрвин. — Ну так и не прерывай, — парирует Леви. — Да, и я по тебе скучал, — игнорирует Смит. — Но, пожалуйста, прекращайте валяться на земле, как два идиота. Я вас не такими в разведку брал! — Нет больше твоей разведки, — ворчит Аккерман. — Командующий, вы больше не командующий, вам командовать нечем. — В самое сердце и на поражение, Леви, как обычно! — Нас просто остальные ждут, — хохочет Ханджи. — Они тут совсем без тебя расслабились! В конце концов, они поднимаются. Отряхиваются, приводят себя в порядок. Эрвин, на счастье Леви, додумывается тактично отвернуться и опустить взгляд на свою обувь, когда Аккерман утягивает Ханджи в тягучий и чувственный поцелуй, который возвращает ему память о том, какова была Ханджи Зоэ. — Эрвин тут недавно начал тесно общаться с одним человеком… — с полным ехидства голосом заявляет Ханджи, когда Леви с влажным звуком отлипает от её губ. — Тебе не понравится. — Чёрт, Ханджи, ну что, обязательно это сейчас рассказывать? — бурчит Эрвин себе под нос. Но у Зоэ ухо востро. — Ага! — она заливается звонким смехом. — Да я столько ему сейчас расскажу, что ты от него до конца вечности прятаться будешь! — Вы что несёте? — его лицо принимает привычный скептический вид. Холодность образа рушит лишь то, как он здоровой рукой заботливо поправляет растрепавшиеся волосы Зоэ. — Узнаешь! — от Ханджи веет возбуждением и нетерпением. Эрвин начинает идти вперёд, и Ханджи тянет Леви за ним, находу перебивчиво рассказывая всё и про всех. В один момент она вдруг замолкает, смотрит на его долгим пытливым взглядом, а потом тянет восторженное: — Ох-ре-неть, Эрвин, посмотри на него! — Ханджи берет его лицо в ладони, пару раз тыкает пальцем в лоб и лишь после этого Леви понимает, о чём она: — Тебе сколько сейчас? Пятьдесят пять? Шестьдесят? Где твои морщины, Аккерман? Почти как младенец! Вот бы взять твоей крови на исследование, а то ощущение, что ты не чай пил всё время, а эликсир вечной молодости!.. Она и дальше щебечет, как птица, машет руками, идёт спиной вперёд, дважды едва не падая. Вперёд них уверенным, но лёгким шагом идёт Эрвин, держа на губах едва заметную улыбку. И, слушая последние новости от Ханджи, Леви кое что понимает: Теперь он наконец счастлив.