Road rage

На город опускается ночь: прохладный ветер начинает бить в лицо, заставляя жмуриться от сильных порывов, многие магазины закрываются, а на улицах зажигаются фонари — но они и вполовину не светят так же ярко, как огромные прожекторы родной трассы для еженедельных гонок, на которых Уён уж очень частый гость. Его там любят: за азарт в глазах, за неповторимую, блестящую харизму, за зрелищность его вождения, когда он, ловко подрезав соперника, разгоняется на своём мотоцикле так, что становится страшно моргать — лишь бы ничего не пропустить. Слава ему льстит, поэтому после очередной победы он возвращается туда снова и снова, будто упиваясь личным наркотиком. Уён до дрожи любит это чувство: безумный, неуправляемый адреналин, бурлящий в крови всю гонку, захлёстывающая эйфория от сокрушительного выигрыша, родной рёв мотора под собой — всё это приводит Уёна в неописуемый восторг, и он готов отдать почти всё, чтобы хоть ещё один раз снова прокатиться там. Его соперники, с которыми он почти всегда знаком лично, хоть и очень добрые парни в жизни, на трассе становятся такими же бешеными — взять хотя бы Хонджуна, его опытнейшего хёна. Его одержимая, на грани безумства улыбка выглядит действительно жутко, но Уён готов поспорить, что он в момент триумфа перед финишной чертой выглядит ничуть не лучше. Гонки — это самая сильная концентрация адреналина, азарта и страсти, жизнь там по-настоящему кипит, и в мире, пожалуй, не существует такого гонщика, который бы выглядел совершенно равнодушным в такой момент. Так думал Уён, пока не увидел его.  Он заезжает через боковой вход и тут же направляется к основному скоплению народа, попутно здороваясь со всеми знакомыми — и даже не очень знакомыми — людьми. Приветливый Чонхо со своей неизменной папкой для организаторов встречает его с лёгкой улыбкой, для вежливости спрашивает о самочувствии, а потом интригующе указывает в сторону навеса для гонщиков, где стоит невысокий стройный парень, с которым ему сегодня предстоит совершить заезд.  И Уён, подойдя ближе к незнакомцу, моментально млеет: тот выглядит потрясающе, одетый в свою укороченную чёрно-красную гоночную куртку, под которой виднеется лишь тонкая чёрная майка — Уён уже чувствует, как будет пускать слюни на его сильные мышцы рук. На его открытой шее висят огромные серебрянные цепи, но не те, что безвкусно болтаются у дешевых рэперов из каждого второго подъезда, а настоящие — такие, которые хочется долго рассматривать, а потом прикоснуться, ощутить их вес и наверняка приятную прохладу. На чужом крупном носу виднеется белый пластырь, настолько крошечный, что он, кажется, даже меньше мизинца Уёна, но это всё равно добавляет ему такой терпкой индивидуальности — среди гонщиков не принято заклеивать даже серьёзные раны не бежевым тейпом, чтобы никто лишний раз не обращал внимания на травму. Вразрез со всем этим, чужие длинные волосы тщательно уложены назад красивым зачёсом, и только тёмная чёлка слегка прикрывает большие глаза, аккуратно прокрашенные бежевыми тенями. На висках в волосы вплетены тонкие серебрянные колечки, а чуть ниже точно такие же болтаются в небольших мочках ушей. Парень сжимает в руках бутылку с водой, и его ладони кажутся такими крохотными — Уёну кажется, что собственные руки рядом с чужими будут выглядеть настоящими лапищами.  Гонщик прокашливается, и его голос оказывается намного ниже, чем представлял себе Уён. Его движения достаточно обыденны и непринуждённы, и он явно не первый раз садится на мотоцикл, но всё же немного неуверенный захват ручки и едва заметное вздрагивание плечей выдаёт в нём что-то более сокровенное, чем простой мандраж перед гонкой.  Они ещё ни разу не встречались как соперники, но Уён отдалённо уже знает о нём, поэтому интерес вспыхивает с новой силой, стоит им только коротко кивнуть друг другу и выехать на площадку рядом с навесом. — Эй, я ни разу не видел тебя здесь, ты новенький? — бросает Уён вбок, пока возится со своим шлемом. — Я брал перерыв на два года, — чужой голос звучит необычайно спокойно, совсем не так, как у остальных; обычно гонщики не могут скрыть в тоне подступающего азарта, а голос этого парня должен звучать ещё более нервозно-предвкушающе, раз он возвращается после перерыва. Но незнакомец говорит ровно и сдержанно, словно не он сейчас будет гнать на мотоцикле с бешеной скоростью, стараясь не расшибиться на очередном крутом повороте. — Тогда ты, должно быть, либо слишком опытный, либо ещё совсем зелёный. Уверен, что мы равны? — не ясно, попытка ли это взять парня на слабо, либо же полупрозрачный блеф Уёна. Он чувствует себя непривычно, но силы всё равно прибывают к нему, и он кидает слегка язвительную улыбку. — Я откатал не очень много, а потом получил травму. Не беспокойся, — он педантично протирает фары и совсем не торопится, хотя у них осталось не так много времени перед началом. Чужое спокойствие действительно поражает Уёна, но он сваливает это на то, что с непривычки парню трудно быть громким и раскованным. Впрочем, Уёну не особо важно, кто именно его соперник; новенький малец или опытный гонщик — к нему неизменно приливает уверенность в выигрыше.  — Как хоть тебя зовут? Я же должен знать, кого побеждаю. — Ёсан. Кан Ёсан, — бросает парень слегка блёкло, а потом спешно надевает перчатки и садится на мотоцикл. Когда они подъезжают к старту, Уён ждёт, что перед тем, как опустить стекло шлема, Ёсан посмотрит на него провокационно или хотя бы просто вызывающе, может быть, даже посвистит, чтобы раззадорить, как обычно делают все его соперники. Но Ёсан скашивает на него взгляд лишь на секунду, и в нём не выражается почти ничего — только холодная сосредоточенность и готовность побороться за победу. Уён неприкрыто удивляется — даже собранный и спокойный Сонхва-хён, выезжая на трассу, не может сдержаться от того, чтобы не цокнуть языком или хищно клацнуть зубами, глядя на соперника, а уж когда он встаёт против Хонджуна, так вообще распаляется не хуже самого Уёна — а тот, между прочим, считается самым азартным среди гонщиков.  Но Ёсан словно прибыл с другой планеты: его лицо вовсе не каменное, и в глазах даже блестят те самые заветные звёзды, которые присущи только тем, кто собирается здесь по-настоящему вырвать победу из чужих рук. Но этот блеск вовсе не ослепительно яркий, а холодный, будто стальной, и если через взгляд Уёна чётко видно, как в его душе полыхает настоящий пожар, то у Ёсана, похоже, нет ничего, кроме прозрачного, ничем не пахнущего сжатого газа — впрочем, даже он может взорваться, если встретится с огнём. — Удачи, красавчик. Надеюсь, ты додумаешься не схлопотать ещё одну травму, когда будешь падать у моих ног, — задирает Уён, а затем отводит взгляд вперёд, сосредотачиваясь на электронном табло около старта. И в те несколько секунд перед началом гонки Ёсан наконец-то может рассмотреть своего соперника — потому что невозможно просто так взглянуть на человека, который смотрит на тебя таким пронзительным, сквозящим навязчивым озорством взглядом. Конечно, все гонщики тут сильно отличаются от Ёсана; они громкие и бодрые, им нравится не просто соревноваться, а устраивать целое шоу — пускай даже ценой собственной победы.  Но Уён, кажется, не совсем похож на них; от него всё ещё веет баловством сквозь шальной взгляд настолько чёрных глаз, что даже при ярком свете нельзя различить зрачок, но всё в нём будто рычит — он не хочет так просто сдаваться, он готов подминать под себя и играть по-грязному, лишь бы снова финишировать первым. Про Уёна ходили разные слухи, но наверняка Ёсан знал лишь немногое; разве что он, в отличие от других гонщиков, не любит выпивать, а ещё уже давно не может найти себе парня, и об этом не знает только глухой — Уён часто ныл про это всем подряд, когда длинные перерывы между гонками ему наскучивали.  И сейчас, когда Уён внимательно, с вызовом смотрит на него так долго, Ёсан не может противиться очевидному — этот взгляд заводит его. Хочется если не лечь под Уёна, подчинившись хищному оскалу и беснующимся огонькам в глазах, то хотя бы получить ещё хотя бы каплю внимания. Ёсану становится не по себе от мысли, что как только Уён завершит гонку со своей привычной безоговорочной победой, он не взглянет на него так же, как сейчас — разве что приободряюще похлопает по плечу, поздравит с первым заездом после травмы, а потом и вовсе забудет, отдавая предпочтение кому-то более интересному. Эта мысль заставляет Ёсана крепче сжать ручки мотоцикла и сцепить зубы — он должен победить, и тогда Уён точно не пропустит его мимо себя.  В это же мгновение на всю трассу раздаётся оглушительный гудок, и они оба стремительно стартуют, срываясь с места почти одновременно. Ветер сдувает выступивший пот, с трибун раздаются громкие возгласы, под грудью во всю стучит сердце в унисон рёву мотора — Ёсан и вовсе забыл это чувство, разливающееся жидким огнём по телу и приводящее голову в абсолютный беспорядок. Раньше он выигрывал не одну гонку только благодаря холодному разуму и стойкости, не позволяющей чувствам захлестнуть его с головой, но то ли Ёсан ещё не освоился с непривычки, то ли желание победить именно Уёна так влияет на него — успокоить голову и сердце всё никак не получается, поэтому он лишь сильнее давит на газ и пригибается, почти полностью ложась на мотоцикл. Уён не отстаёт от него: он вихляет на дороге, то коварно уходя из поля зрения Ёсана, то снова вырываясь вперёд и подрезая. Ёсан отчётливо видит, как на чужом лице во всю полыхает довольное, чересчур самоуверенное выражение, бровь Уёна высокомерно изгибается, а он сам дерзко высовывает кончик языка, будто наслаждаясь превосходством. Внезапно от этого внутри Ёсана разгорается странная, дикая и необузданная злость — подобно первобытному желанию самца быть сильнее всех, в нём закипает жажда победить Уёна именно так; без единой эмоции на лице и с полностью холодным разумом — хотя бы на вид.  Ёсан искусно входит в поворот и умудряется оставить Уёна позади себя, как вдруг оттуда слышится едва различимый смех: — А ты хорошо управляешься со своей малышкой, — он едва может расслышать голос из-за ветра и шума мотора, но в тоне Уёна без труда улавливается гордая насмешливость, — посмотрим, надолго ли ты останешься таким же холодным и уверенным. Вдруг Уён ловко догоняет его и равняется передними колёсами, прижимаясь так близко, что ручки их мотоциклов почти соприкасаются. Он заставляет Ёсана ехать почти на границе трассы, полностью лишая возможности не только маневрировать на поворотах, но и развивать более высокую скорость. Ёсан чувствует, как вот-вот начнёт терять равновесие, заваливаясь вправо и грозясь проехаться грудью по жёсткому бетону, как вдруг Уён поворачивает на него голову и заливисто, озорно смеётся: — Каково тебе быть зажатым в самом углу? — он ни на минуту не теряет самообладания, ощущая себя полным королём трассы. — Жаль, что я не вижу твоего лица, но надеюсь, оно хоть немного перестало быть таким ледяным. — Почему это тебя так заботит? — Ёсану хочется сбавить скорость, чтобы лучше расслышать ответ, но Уён не даёт ему права, с каждой секундой давя на газ всё сильнее и вынуждая их обоих двигаться так быстро, что у обычного человека наверняка бы закружилась голова.  — Я никогда не видел таких, как ты, — Уён тут же перестаёт смеяться, и в его голосе слышатся нотки серьёзности, — ты интересен мне. И не только в качестве соперника.  С этими словами Уён легко кивает, будто подтверждая свои слова, а потом резко отъезжает на середину трассы, наконец позволяя продолжить гонку наравне. Внутри Ёсана противоречиво; он не может объяснить, что конкретно чувствует после чужих слов, потому что адреналин от бешеной скорости и близости Уёна слишком стремительно разгоняет кровь по его телу, и остаётся только крепче сжать ногами мотоцикл и не позволять обгонять себя.  Уён хитро жмурится; он буквально слышал, как в Ёсане что-то щёлкнуло, а потом засвистело, словно отпустило ослабившиеся тросы, держащие его самообладание. Уён впервые так сильно рад, что хорошо знает трассу — ему не нужно яростно высматривать на ней сложные места для манёвров, поэтому он почти целиком поворачивает голову на Ёсана. Тот выглядит потрясающе: будто слившись с мотоциклом в единое целое, он держит самого себя в руках, полностью отдаваясь гонке. Его куртка развевается, и из-под неё окончательно открывается обзор на тонкую, соблазнительную талию — у Уёна руки чешутся сразу же после финиша плюнуть на всю мораль, затащить Ёсана куда-нибудь в техническое помещение и трогать, без остановки сжимать и лапать. Слышать его сбитое дыхание, чувствовать бешеное сердцебиение, а потом с наслаждением ловить возбужденный шёпот, когда он сам положит руку Ёсана на свою задницу. Чужая кожаная куртка сильно натягивается в рукавах, позволяя рассмотреть отдалённый рельеф сильных мышц рук, и в голове Уёна всплывают размытые фантазии, как Ёсан без труда берёт тяжёлую деталь мотоцикла, пока ремонтирует его в гараже — а потом так же легко поднимает Уёна над полом, зажимая где-нибудь у грязной стены. На краю сознания шаловливо, но очень уверенно мелькает — он бы дал Ёсану без особых раздумий.  И только эта откровенная мысль вдруг возвращает Уёна в реальность; туда, где они уже приближаются к финишной прямой, а Ёсан, на удивление, не болтается где-то сзади, отставая на добрый десяток метров, а стремительно обгоняет Уёна, засмотревшегося на его чёртову талию. До конца гонки остаётся всего несколько секунд, и Уён злостно давит на газ со всей силы, его тело моментально напрягается, и он, свернув поближе к внутреннему краю трассы, едва успевает вырваться вперёд в последние мгновения.  Стоит ему только-только пересечь финишную полосу, как раздаётся оглушительный свисток, трибуны разражаются победными криками, но Уён пропускает всё это мимо ушей — его внимание сосредоточено на совершенно другом, и он, затолкав гордость поглубже в грудь, тут же оборачивается назад. Ёсан даже не смотрит на него. Он немного опускает голову, а потом спешно замедляется, поворачивая вбок, к навесам. И даже если у гонщиков совсем не принято по-свински неуважительно уезжать с трассы, не сказав ни слова, на этот раз Уён почему-то готов заступиться за Ёсана. Он, сдвинув стекло шлема, в привычной победной манере оглядывает трибуны, пронзительно свистит и машет рукой, а потом торопливо разворачивается, пытаясь догнать Ёсана.  — Эй, а ты хорош! — без стеснительности орёт ему в спину, а потом расслабленно выдыхает, когда Ёсана наконец удаётся догнать. — Ты греховно сильно принижал себя. — Чтобы ты наконец подумал о том, что не всегда из гонки можно сделать цирковое шоу, плюнув на честь соперника на радость народу, — тон Ёсана не звучит обиженно, но есть в нём что-то сожжённое горечью проигрыша; он знал, что явно проиграет такому сильному сопернику, как Уён, но ощущать такое всё равно немного оскорбительно.  — Здесь не вышло, потому что из тебя получился бы слишком серьёзный клоун, — он радостно щёлкает языком, и уже хочет пригласить Ёсана вместе поужинать в качестве утешения (и блестящего повода покрутиться вокруг него подольше), но чужой взгляд выражает что-то опасно растерянное, и Уён вдруг выдаёт: — Раз уж ты так печёшься о достоинстве других… Я не встану больше ни с кем, кроме тебя, до тех пор, пока не проиграю, — он сладостно наблюдает, как Ёсан ошарашено оглядывается, и в его глазах тут же отражается вся бредовость авантюры Уёна, — только учти, милый, я нигде не прогибаюсь, кроме постели. Напоследок он хлопает себя по бедру, слегка не доходя до задницы, а потом быстро уезжает, оживлённо махая рукой своим знакомым, ждущим отпраздновать его очередную победу. Ему безумно хочется знать, какое у Ёсана сейчас лицо: он удивлён, зол или возбуждён — он вообще хоть что-то чувствует? Но разочаровываться в чужом отказе нет никакого желания — потому что мысленно Уён уже забрал его, заставил пометить себя и держать в своих невероятных руках так сильно, что больше никогда не вырваться. И Уён не забывает своё обещание: они каждый раз совершают заезды только вдвоём, и мигом прознавшая публика с нетерпением ждёт, победит ли Ёсан в этот раз или лишь оттянет момент выигрыша, снова позволяя Уёну вести. Не заметить этого невозможно — они всегда пересекают финишную полосу с минимальным отрывом, и если бы Ёсан действительно захотел, он бы давно промчался бы несколько тренировочных кругов по трассе в свободное время, изучив её ровно настолько, чтобы можно было обогнать Уёна.  Но он не делает этого, и никто не знает причины: ведь гонки с ним каждый раз унижают Ёсана, заставляя раз за разом терпеть позорное поражение, а потом выслушивать петушиные фразы и громкий свист высокомерия прямо в лицо. Уён одновременно бесит и завораживает — его блестящие глаза смотрят на Ёсана с неподдельным интересом, но острый язычок не может сдерживаться от бесконечных подколов и поддразниваний. Уён ощущается сплошным хаосом; то доминантно смотрит сверху вниз, властно восседая на своём идеально отполированном Сузуки, то ласково лезет на колени, выпрашивая разрешение прижаться своей щекой к ёсановой и сделать милую фотку. Между ними с самого начало висит что-то непонятное, будто накачанный электричеством воздух — в любой момент он грозится коротнуть, но никто не прерывает этого, позволяя тянуться слегка болезненному напряжению всё дальше, дожидаясь момента пика. И Ёсан, наверное, действительно мазохист, потому что внутри него всё сварливо гудит — пусть это никогда не заканчивается. Пусть они продолжат быть связанными друг с другом, но в то же время свободными от любых обязательств, и всё, что бы не делалось ради Уёна, не имело бы чёткого внятного смысла, совершаясь лишь по наитию. Но он прискорбно знает — всё имеет свой конец. Терять эту накалённую до предела нить между ним и Уёном совершенно не хочется, но если она лопнет сама собой, они оба обожгутся. Ёсану некомфортно встречаться взглядами с Уёном, когда они проверяют свои мотоциклы перед очередной гонкой, но тот проницательно улавливает даже чужое неровное дыхание и бесстрашно оборачивается, заглядывая в самые глаза: — Это то, что я думаю? Это оно, Ёсан-и, да? — его поражает и то, как быстро Уён догадывается обо всём, и то, что Уён совсем не выглядит расстроенным. Это отзывается в Ёсане двояко, но он спешно напоминает себе — Уён любит делать зрелищное шоу, и такой зрительский приз внимания вполне может оправдать один его проигрыш. Когда они выезжают на трассу, обстановка меняется: по иронии судьбы на трибунах заняты почти все места, а безветренная погода только усугубляет в Ёсане смешанное чувство желания заполучить сегодняшний выигрыш любой ценой, но при этом не потерять Уёна. Ярко-лазурное пламя между ними то ли резко потухает, то ли наоборот, поглощает их с головой, не давая и шанса отступить назад. Они оба чувствуют это — и поэтому Уён, хищно сверкнув глазами перед самым стартом, едва слышно выдыхает: — Я знаю, что ты собрался сделать. Постарайся, мой хороший, покажи мне всего себя. И Ёсана так бесстыдно клинит от этого; от осознания, что они оба ощущают этот разряд тока по телу, буквально делят его на двоих, отрываясь от всего мира и подгружаясь в одну лишь гонку, в безумное соперничество, на кону которого сегодня явно не только простая победа.  Когда они стартуют, у Ёсана впервые дрожат руки — но не от страха, а от нового, совершенно опьяняющего чувства, которое он испытывает рядом с Уёном, перетекающего из безмолвной гармонии между ними в кровавую войну, где на счету каждый рваный выдох, каждый косой взгляд в чужую сторону и умелый манёвр.  Это становится похожим на танец: они стараются выхватить лидерство, вместе кружась в пылающем, обжигающем их души вальсе, и никто из них не жалеет, если сгорит дотла. Ёсан никогда не ощущал такого прежде — он действительно любил кататься на мотоцикле, но гонки на нём никогда не были настолько желанными, накачанными смертельной дозой эйфории, от которой всё тело приятно потрясывает, а в ушах слышатся частые удары сердца. Весь мир для него сжимается до размеров трассы и Уёна, чьи неубранные в небольшой хвостик волосы выглядывают из-под шлема и так притягательно разлетаются на ветру.  Уён вообще весь сегодня выглядит так несдержанно и нетерпеливо, будто сильный, штормящий кайф от его личного наркотика Кан Ёсана настолько сильно начинает накрывать его, что рассудок постепенно смешивается со сладкими грёзами разгорячённого сознания. В нём одновременно встречаются два необъятных океана, смешиваясь и создавая уникальную энергию — желание подчинять и в то же время восхищённо быть ведомым.  Ёсану хочется, нестерпимо хочется наконец дотянуться до этой мечущейся в груди Уёна сущности, поэтому он ещё сильнее старается оправдать чужие ожидания: усилием воли возвращается к холодному разуму и входит во все повороты с изумительной точностью, разгоняясь так сильно, что сердце в его груди то начинает стучать с огромной скоростью, то совсем замирает. В ушах свистит ветер, стекло шлема слегка запотевает от тяжёлого дыхания Ёсана, икры сводит от слишком сильной вибрации мотоцикла, но он не обращает на это внимания — перед глазами сейчас стоит только чужой образ, который жадно хочется догнать, ухватить себе и больше никогда не отпускать. Он готов унижаться, готов позволять управлять собой, готов бросить гонки — всё, лишь бы Уён и дальше продолжал смотреть на него таким разгоряченным, граничащим с бешенством взглядом.  И чем больше Ёсан думает о нём, тем сильнее теряет связь с миром: его тело почти механически ведёт мотоцикл, чудом не шаркая массивным ботинком по асфальту, когда одна нога, ослабев, срывается вниз. Он финиширует, резко останавливается, сбрасывая с себя шлем, и старается привести дыхание в норму, но ничего не выходит; до него даже не доходит простой, кристально чистой истины — он победил. Вокруг мельтешат цветастые пятна, сквозь заложенные уши доносятся какие-то крики, а глаза почему-то странно слезятся, но на лице Ёсана нет ни единой эмоции, а сознание будто болтается в герметичном пузыре, отрешенное и тихое.  Вдруг он резко приходит в себя — горячие, влажные губы накрывают его собственные, сухие и обветрившие, но такие же жаркие. Уён целует его глубоко и сильно, широкими ладонями притягивая за шею ближе к себе. Ёсан чувствует, как его нижнюю губу коротко лижут, и это становится последней каплей; он развязно, со всей пылкостью начинает отвечать на поцелуй — всё скопившееся внутри него, находившееся под сильным давлением здравого ума, вдруг языками пламени вырывается наружу, изливается целым водопадом, расправляет крылья и отчаянно пытается долететь до Уёна. И тот, похоже, всем телом чувствует это: он расплывается в широкой, задорной улыбке, а потом словно обмякает в руках Ёсана. Они покидают гонку торопливо, даже не приняв всех поздравлений и беззаботно бросив шлем Ёсана на трассе. Впрочем, его это не особо заботит — всё, что сейчас волнуется в нём, касается исключительно Уёна, что так красиво плавится в его руках, когда они целуются на ближайшей неосвещённой парковке.   — Я и правда победил, — выдыхает Ёсан, и на его лице наконец-то проявляется хоть что-то, кроме завораживающего спокойствия; видно, как он ликует где-то глубоко внутри себя, и Уён выцепляет из темноты чужую счастливую улыбку, ради которой он, пожалуй, даже не жалеет проиграть ещё раз.  — Я всё ждал, когда же ты перестанешь быть таким ледяным, — он мурлычет тихо, обжигая дыханием ухо Ёсана, — проверим, можно ли из тебя выбить ещё какие-нибудь эмоции? Например, если я прокачусь на тебе так же хорошо, как на своём мотоцикле, ты тоже растаешь? Ёсан смотрит удивлённо и непонятливо, а потом мягко отстраняет от себя Уёна, практически придавившего его к собственному мотоциклу. В ответ глубокие чёрные глаза вглядываются в него открыто, просяще, будто вынуждая согласиться.  — Придурок, — с горьким смешком выдыхает Ёсан, а затем роняет голову на чужое плечо, — я нижний. Бровь Уёна инстинктивно выгибается, а потом на его лице расплывается косая ухмылка, какая бывает только от гремучей смеси растерянности, возбуждения и смеха. Он встряхивает головой, и в его движениях нет ни капли разочарования, будто такой расклад не является для него полным обломом в постели, куда Ёсана, между прочим, до сих пор затащить хочется со страшной силой. — Чего ты улыбаешься? Я сам думал, что ты на другом месте, — смех Уёна он не разделяет, но дышать становится заметно проще; Уён явно не считает их нижние роли потерей, — ты вечно весь из себя петушишься, а смотришь так, будто сожрёшь.  — Потому что я правда хочу тебя съесть, — от его ухмылки не остаётся и следа, когда он вдруг резко наклоняется к шее Ёсана и впивается в неё чувственным укусом, — победителям ведь полагается награда, верно? Так дай мне себя попробовать, Ёсан-и. Стоит только подумать об этой награде, как член Ёсана предательски дёргается в штанах — и Уён, чья коленка легко давит на чужой пах, отлично это чувствует. — Похоже, тебе это по вкусу, — он принимается массировать, изредка надавливая ровно с такой силой, чтобы идеально балансировать на грани возбуждающей тесноты и щемящего дискомфорта, — у меня нет смазки, но я обещаю хорошо вылизать твой член, чтобы снизу всё было настолько мокрым, что ты будешь стекать по моему подбородку. — Если заляпаешь мотоцикл, будешь чистить его языком каждый раз после нашего секса, — угрожающе рычит Ёсан, мгновенно скатываясь в рассыпающийся выдох, когда Уён кладёт обе ладони на его грудь и сжимает напряжённые соски через тонкую ткань чёрной облегающей водолазки. — Так ты уже планируешь наш следующий раз? Мне очень льстит это, — голос Уёна мягок и обворожителен, пока его настырные руки норовят снять чёрно-красную кожаную куртку с чужих плеч, — потому что я сам зависим от тебя. Как скулящая сука, нуждающаяся в том, чтобы ты позволил поиграть с тобой на трассе снова и снова. А потом грязно забрал себе победу, проехавшись по моей гордости и грозясь растоптать её одним твоим взглядом.  Он смотрит так, будто находится под сильным кайфом, а потом лишь настойчиво льнёт ближе. Ёсана это совершенно сбивает с толку, и непонятно, наиграны ли чужие чувства — но Уён сбивчиво шепчет: — У меня от тебя крышу срывало с самого, блять, начала, когда ты взглянул на меня так холодно, будто прямо здесь поставишь на колени и трахнешь в рот так, чтобы я потерял голос, — под конец он не выдерживает, бросив попытки снять куртку Ёсана. Он опускает вниз и губами сразу же припадает к бугорку, пошло натягивающему узкие кожаные штаны.  В его действиях больше нет ни грамма от той мимолётной откровенности; тело Уёна сладостно выгибается, требуя внимания, а он сам игриво мучает член Ёсана, скрытый под тканью. Зубами он оттягивает молнию брюк, пока его руки наконец удобно устраиваются на боках чужих бёдер, самыми кончиками пальцев задевая ягодицы. — Плюсик в карму за чёрное бельё, — Уён с усилием стягивает его штаны до колен, носом зарываясь в ткань где-то между яичек, и Ёсан тут же закусывает губу, потому что ощущать это от Уёна слишком приятно, — терпеть не могу белые трусы. — То есть если бы я был в белых, ты бы просто оставил меня здесь? — Ёсан давит из себя нервно-возбуждённый смешок, а сам мысленно по-дурацки и правда радуется, что надел сегодня тёмное. — Я бы разорвал их в клочья и заставил тебя ехать обратно без белья, — грозно скалится Уён и в доказательство опасно цепляет зубами резинку. — Это у тебя типа фетиша что ли? — Это триггер, — шикает Уён, — фетиш у меня на тебя самого.  И вместе с этими словами, сказанными томным, немного грубоватым тоном, Уён выглядит слишком по-правильному: его чёлка так и осталась растрёпанными прядями висеть у лица, кое-как заправленная за уши, чёрные глаза смотрят преданно, но в то же время властно — Ёсан уверен, так смотреть может только он.  Уён окончательно стягивает чужое белье, и когда около его лица оказывается слегка влажный возбуждённый член, он не может сдержать инстинктивного воодушевлённого выдоха: — Воу, Ёсан-и такой большой, — он шаловливо касается губами головки, а потом сразу же отстраняется, заглядывая Ёсану в глаза, — как думаешь, он правда поместится? — Судя по тому, как много ты болтаешь, то определённо, — от действий Уёна, от его внимания, от всепоглощающей близости между их телами, Ёсану становится не до порнушных разговоров для сюжета — по телу разливается горьковатая жажда касаний, которую отчаянно хочется утолить. — С таким размером тебе грех не задуматься над тем, чтобы разложить кого-нибудь под собой, — Уён ещё раз восхищенно осматривает длинный член и игриво притирается к нему щекой, — хотя бы просто для разнообразия. — Я пробовал. Мне не нравится, — буднично отвечает Ёсан, словно этот вопрос ему задают каждый день. Хочется просто отрезать все вопросы одним ответом, а потом и самого Уёна заткнуть чем-нибудь таким, от чего бы он сам не захотел отрываться.  — Спорим, со мной будет лучше?  — Ты слишком высокого о себе мнения. Может, мне просто нравится, когда надо мной доминируют, — Ёсан кривится и с дерзостью оттягивает губу Уёна, почти касавшуюся его члена, — и давай быстрее, я начинаю терять терпение рядом с тобой.  — Без проблем, принцесса, — Уён подмигивает и вдруг резко хватается за основание члена, грубо массируя его, — мне насрать на все эти роли, я могу сделать с тобой что угодно.  Он наконец опускается губами на член, сразу же обволакивая его теплотой рта и влажностью слюны, заботливо смачивающей его ствол. И когда Ёсан вместо прикосновения мокрого горячего языка чувствует контрастный холод металла, его мгновенно прошибает током — проклятый пирсинг до того приятно щекочет член, что сразу же хочется получить ещё больше касаний. Он ошарашенно смотрит вниз и встречается с пламенным, искрящимся взглядом Уёна — он, похоже, во всю наслаждается реакцией.  — Что, не ожидал? — его лёгкий смех эхом проходится по парковке. — Я знал, что тебе понравится мой сюрприз. — Чёрт тебя дери, Уён, — только и может выдать Ёсан, когда горячие губы снова окутывают его член, плотно держа его во рту, — ты специально не лез целоваться с языком после гонки, чтобы я не узнал раньше времени? Уён кивает ему, не снимая губ с члена, и это выглядит настолько эротично, что Ёсану становится трудно сдерживаться свой голос — если бы не остатки его самолюбивой гордости, он бы сейчас с удовольствием протяжно простонал, прогнувшись в пояснице так, как делает всегда.  Ему нравится всё с самого начала — настолько, что он мгновенно вплетает пальцы в чужие густые волосы и устраивает ладонь на затылке Уёна. Тот одобрительно мычит, но его взгляд моментально становится недовольным, когда он поднимает глаза наверх. — Ты хочешь предъявить мне, что моё лицо слишком серьёзное, да? — догадывается Ёсан. Но на этот раз он действительно не специально; Уён выглядит по-особому завораживающе, и он искренне пытается не сорваться в бездну чувств от этого вида. — Ты же можешь показывать, что у тебя внутри, я видел это после гонки, — всего лишь немного отрываясь от члена, бормочет Уён, — давай, мой милый Ёсан-и, я хочу знать, как тебе хорошо. Ёсан понимает чужие чувства — он сам не очень любит вставать на колени и не получать никакой реакции в ответ, вознаграждаясь потом лишь одним тусклым словом похвалы. И даже если это ощущается непривычно, он старается ради Уёна; прикусывает губу и старается смотреть более мягко, едва прикрывая ресницы. И Уён довольно мычит, беря глубже и с усердием втягивая щёки — хвалит, ласкает за проявленную открытость. Ему льстит, что Ёсан начинает отпускать себя под его умелыми касаниями, и это подначивает его стараться ещё больше. Он играется с Ёсаном, потирая свободно двигающейся штангой пирсинга уздечку его члена, а потом утыкается жёстким кончиком языка в слегка раскрытую уретру, от чего Ёсан задушенно взвывает, с силой сжимая волосы Уёна в кулаке. Чувство натяжения приятное — такое знакомое и желанное, что он готов беззастенчиво попросить Ёсана самому надеть его на член.  Но это и не требуется: через несколько мгновений Ёсан, окончательно сорвавшись под давлением открытого, возбуждённого взгляда Уёна, грубо хватает его и подтаскивает к себе за подбородок. Его указательный палец чувствует, как в ответ чужой кадык недвусмысленно дёргается, а бёдра содрогаются; он наблюдает, как Уён пьянеет даже от тяжести его члена на языке, и этим ощущением хочется упиваться всё сильнее — Ёсан даже не уверен, кто из них сейчас получает большее удовольствие.  Уён расставляет ноги, призывно виляя задницей — блестящие кожаные штаны безумно сексуально обтягивают небольшие ягодицы, и Ёсан вдруг чувствует острую необходимость сжать их в ладонях, а потом звонко шлёпнуть, наслаждаясь тем, как Уён начнёт трястись от каждого грубого удара.  Его рот ощущается одновременно большим и чертовски узким: Ёсан может поводить членом в разные стороны, то заводя головку за щеку, то снова проталкивая её в горло. Уён сжимает, обволакивает и гладит языком его ствол настолько влажно и тесно, что время от времени Ёсану приходится останавливаться, запрокидывать голову назад и глубоко вдыхать прохладный ночной воздух, чтобы не приблизиться к разрядке слишком сильно. Выступающий шарик металла, проходящийся по головке его члена вслед за мокрым движением языка сводит с ума, и Ёсан успевает уже несколько раз сначала проклясть Уёна, а потом снова вознести его.  Хочется проверить, а не проколоты ли у него соски, чтобы можно было взяться пальцами за края штанг и с садистским удовольствием потянуть, вслушиваясь в резкий вздох неожиданности и возбуждения, но Ёсан вовремя останавливает себя — они ещё успеют изучить чужие тела вдоль и поперёк, не упустив возможности надавить на особенно чувствительные точки в приступе сопернической игривости.  Их близость обжигающая, но в то же время какая-то необременительная, потому что Уён умудряется улыбаться даже с членом во рту; это больше похоже на хищный, голодный оскал, его зубы всё равно задевают влажную плоть Ёсана, и тот шипит сквозь сжатую челюсть: — Соси нормально, — он кидает вниз взгляд, полный желания и похоти, — не думай, что если я тоже нижний, моему члену нужно меньше внимания.  — Вот как мы заговорили, — облизываясь словно после самого вкусного десерта, Уён откровенно издевается, насмешливо свесив голову набок и оставив на члене лишь кончик языка, — только если в награду мне достанется то, что ты разложишь меня на своей железной крошке. — Купи себе стальной член, вот и будет тебе железная крошка, — фыркает Ёсан, а затем грубо хватает Уёна за волосы и подтаскивает к своему члену, — шантаж свой оставь для гонок, а теперь будь послушной кошечкой и поработай язычком как следует.  И Уён, прости господи, мурчит. Так громко и довольно, будто лакает огромную миску молока, а не держит за щекой чужой крупный член. И вибрация, исходящая из его горла, пьяно манит Ёсана, поэтому он без предупреждения пропускает головку прямо в чужую глотку, заставляя Уёна широко раскрыть глаза и резко втянуть носом воздух, чтобы не закашляться. В уголках его глаз моментально скапливаются слёзы, но он всем взглядом показывает — только не останавливайся, бери всё, что тебе так хочется, грубо и бесцеремонно, оставив мне лишь безвыходную возможность давиться твоим членом.  — Нравится заглатывать чужие члены, а потом позволять трахать себя ими в рот? — Ёсан хрипит слова с дерзкой усмешкой, которую он, похоже, слишком быстро перенял от Уёна. — Ты издевался надо мной на гонках, поэтому я не дам тебе такой роскоши. Сначала хорошенько поработай сам, а потом я, может быть, сжалюсь.  Для него такое звучит немного неестественно, но Уён закрывает на это глаза; начинающийся поток его бессвязных мыслей прерывает протяжный стон, в котором смешаны недовольство, капризность и жажда. Впрочем, Уён послушно начинает двигать головой самостоятельно, и хоть противиться рвотному рефлексу становится тяжелее, он не жалуется; крупный член Ёсана заставляет его постоянно поправлять собственное возбуждение, на которое болезненно давит ширинка коварных штанов. Его член, уже успевший сильно намочить ткань его белья, постоянно дёргается, когда в ответ на очередное шаловливое движение языка под головкой, Ёсан сдавленно стонет своим низким, глубоким голосом. Это ощущается своеобразной пыткой; хочется прерваться, чтобы немного усмирить свою жажду, но в то же время всё тело будто кричит о своём желании ни за что не останавливаться.  Уён и правда восхитительно хорош: его высокие, ломаные стоны вибрацией отдаются по всему члену, а он сам заглатывает настолько глубоко, что его нос упирается Ёсану в низ живота. Чужие пальцы все ещё крепко держат его за волосы, но никуда не тянут — лишь иногда едва ощутимо гладят голову, словно одаривая мимолётной похвалой.  Уён начинает безостановочно двигаться, то пропуская весь ствол в горло, то оставляя во рту лишь головку. Он пытается стонать, но вспененная слюна, покрывающая чужой член, а потом и вовсе скапливающаяся в уголках рта, мешает ему, поэтому Уён просто поднимает глаза наверх — и встречается с чёрным, затуманенным и полным похоти взглядом. И этот взгляд, кажется, ещё больше темнеет каждый раз, когда яйца Ёсана ритмично стукаются о подбородок Уёна, и в тишине раздаётся такое громкое и до прекрасного пошлое хлюпание.  Уён берёт до конца — глаза жжёт от слёз, горло спазмами сжимается вокруг горячего члена, воздуха становится совсем мало, но он стойко терпит, стараясь дотянуться пирсингом до поджатых яичек и провести по ним языком. Ёсан крупно вздрагивает и не выдерживает  — он коротко толкается в глотку, и от этого Уён давится, начиная закашливаться прямо так, будучи полностью насаженным на член. Он резко отстраняется, уронив голову вниз и рвано кашляя; он мутно видит свою натянутую до предела ширинку, а между ног Ёсана блестит небольшая лужица из слюны и смазки, стекающей по подбородку Уёна. Ему хватает всего несколько секунд, чтобы прийти в себя, а потом он снова припадает к члену — но теперь он уже невинно лижет самую головку, нарочно часто поглаживая дырочку уретры кончиком языка. Уён дует губы и кидает на Ёсана притворный взгляд невинного котёнка, хотя вся его челюсть уже испачкана в слюне, а глотка то и дело сокращается в попытках снова почувствовать член, и даже в темноте видно, как его алые щеки пылают от возбуждения.  Уён ненадолго отстраняется и перекладывает ладони с чужих бедёр на член, принимаясь надрачивать усердно, будто с особым вниманием. Он держит Ёсана крепко: его левая рука так восхитительно приятно массирует чуть ниже члена, словно он знает, что если с нажимом погладить средним пальцем местечко под яичками, Ёсан весь покроется мурашками от удовольствия — слишком хорошо, слишком приятно, слишком хочется ещё больше. Правая ладонь Уёна тесно сжимает головку, прокручивая её у себя в кулаке таким техничным и отработанным движением, что Ёсану следует побеспокоиться о количестве опыта у Уёна — хотя они оба знают, что он бы лишь по-лисьи фыркнул на этот вопрос, а потом загадочно улыбнулся, добавляя к окружившей их атмосфере секса ещё и ослепительные искры напряжения.  Немного подвигав отдохнувшей челюстью, Уён размыкает губы и снова опускается вниз. Он не жалеет слюны: проворно слизав влагу с подбородка, он грязно плюет на член, размазывая вместе с ней тут же выступившую смазку. — Оу, так тебя это заводит? — отчасти, Уён только делает вид, что удивляется; в тёмных глазах Ёсана уже давно отразились все его желания, что так тщательно были скрыты в глубине его души.  — Тц, — Ёсана хватает только на звонкое щёлкание языка, а потом он вдруг неожиданно грубо хватается за отросшие пряди на затылке Уёна и подталкивает его голову к себе, — твоих движений же всё равно не хватает, чтобы шлюха внутри тебя осталась довольной? Уён не успевает ответить, как к его рту снова приставляет горячий член, вынуждая покорно раскрыть губы. Ёсан смотрит на него сверху вниз надменно, но вовсе не холодно — его взгляд полыхает голодным довольством, когда он низким голосом произносит: — Ты с самого начала хотел, чтобы я трахнул твой рот, — он видит, как Уён тяжело сглатывает и со всей силы старается скрыть постыдную дрожь в теле, — тогда расслабься и получай удовольствие. С этими словами Ёсан фиксирует его голову на месте и, оттолкнувшись от мотоцикла, резким движением бёдер погружает член в горло, тут же восхитительно сдавливающее его в ответ. Он начинает коротко толкаться, наслаждаясь звуками шлёпающихся о чужой подбородок яиц и гортанными стонами Уёна, тут же расставившего ноги шире. Он, похоже, действительно имеет фетиш на подобное: его тело начинает биться в агонии удовольствия, поясница выгибается, будто желая заполучить сильный удар по соблазнительной заднице.  Он вдруг несколько раз стукает кулаком по бедру Ёсана, и когда его рот оказывается свободен, он надломленно, совсем по-жалкому просит: — Давай вместе, — и даже сейчас сквозь его слезливый взгляд Уёну удаётся примешать в собственный тон что-то шаловливо-кокетливое, — ну же, Ёсан-и, не оставляй меня одного.  — Я не дотянусь до твоего члена, — рвано выдыхает Ёсан, хотя ему, по правде сказать, действительно хотелось бы сегодня прикоснуться к чужому возбуждению, — только если я надавлю на него ботинком. И по немного виновато смутившемуся — оказывается, Уён вообще умеет смущаться — взгляду, направленному исподлобья, Ёсан всё понимает. — Ты извращенец, Уён, — он переносит вес на одну сторону тела и двигает свою правую ногу ближе к чужому бедру, — хотя я скоро вообще ничему не буду удивляться. Уён смеётся так хитро и тихо — хотя тихо, скорее всего, только оттого, что голос предательски подводит его после минета. Однако он всё равно ласково тянется ближе к члену и трепетно прикрывает глаза, стоит только Ёсану положить вторую руку ему на голову. Толчки возобновляются, и Уён чувствует, что сейчас они намного более несдержанные: его раскрасневшиеся губы плотно сжимают быстро двигающийся ствол, жёстко потираясь о него языком снизу. Ёсан входит до упора и, толкаясь бёдрами навстречу, глубоко трахает рот Уёна, одной рукой направляя свой горячо пульсирующий член, а другой бессознательно притягивая его голову ближе, мёртвой хваткой вцепившись в волосы. От тянущей боли, раздирающего чувства саднящего горла и томительно ноющего возбуждения начинает кружиться голова, и Уён вдруг закатывает глаза, подбрасывая бёдра ближе к чужой ноге. Ёсан накрывает носком своего массивного ботинка чужой пах, с нажимом надавливая на место, где отчётливо прорисовывается головка, и в его глазах резко загораются огни, когда в ответ Уён начинает весь трястись, бесконтрольно потираясь о наступающего на него Ёсана, одновременно захлебываясь обилием смазки и слюны, стекающих с его губ. Он крепко зажмуривается и кончает — протяжный стон выходит слишком громким даже сквозь забитый пульсирующим членом рот, и Уён беспомощно цепляется за крепкие бёдра Ёсана, пока его тело заходится в приступе дрожи.  Как следует прожить разрядку не получается, и поэтому Уён всеми силами поплывшего сознания сосредотачивается на том, чтобы довести Ёсана до пика. Он снова начинает самостоятельно двигать головой, одновременно удачно подставляясь под жёсткое трение о чужую ногу. — Блять, Уён, — слышно, как Ёсан задыхается; его обдаёт волной жара из-за кожаной куртки на плечах и горячего рта Уёна. Он на мгновение замирает, толкнувшись особенно глубоко, пока его слух цепляется за чувственное, полное эмоций мычание снизу. Оргазм накрывает его неожиданно: скользкий язык Уёна грубо проходится по уздечке в последний раз, и Ёсан успевает только предупреждающе громко простонать, прежде чем он обильно кончает, заливая все лицо Уёна спермой. Чужая рука тут же обхватывает основание его члена, начиная быстро дрочить, и Ёсану не остаётся ничего, кроме как положить свою ладонь сверху и двигаться в такт. Уён послушно закрывает глаза и с неподдельным удовольствием принимает чужую сперму, а его движения так выверены и точны, будто он хочет выдоить Ёсана досуха.  В глазах всё резко темнеет, и теперь еле видно даже Уёна, с довольным лицом целующего его член в последний раз. Становится действительно жарко: одежда неприятно липнет и натирает, на белье остаётся несколько размазанных капель, а потерявшие укладку влажные волосы неудобно спадают на лицо. Грудь Ёсана едва заметно сотрясается от сильнейших ударов сердца, и он не видит перед собой ничего, кроме слегка размытого лица Уёна в собственной сперме, часть которой он уже успевает слизать с губ.  Ёсан часто дышит через рот, пустотное сознание эхом отстукивает шум сердца, и Уён, на удивление, послушно дает ему время прийти в себя: он сидит тихо и покорно, увлечённо собирая капли спермы со своего лица пальцами, а потом облизывая их и прикрывая глаза в воодушевленном трепете. Он легко помогает Ёсану одеться — чужие пальцы мелко дрожат, и Уён находит это забавным и в то же время милым.  — Ну как? Я заслужил, чтобы ты нагнул меня в следующий раз? — отойдя от собственного оргазма, Уён снова возвращает на место свою дерзость, коварно ухмыляясь. — То есть всё это… — Ёсан всё ещё пытается отдышаться, но его взгляд уже более сфокусированный, и в нем видятся крошечные льдинки досады. — Сейчас было только для того, чтобы я засунул член тебе в задницу? — Ты и без этого сделаешь так, — беззаботно, с полной уверенностью отвечает Уён, — думаешь, я сделал это не просто потому, что мне хотелось? Уён смеётся сначала расслабленно, но потом, уловив на лице Ёсана что-то безвозвратно обидчивое, моментально серьёзнеет. Неприятный осадок противным илом ложится где-то внутри Ёсана, но его тут же стирают лёгким поглаживанием по груди. — Эй, сегодня правда всё было не просто так, — Уён поднимается на всё ещё дрожащих ногах и приваливается к чужому телу, — не дуйся, Ёсан-и. Он клюёт Ёсана коротким поцелуем в губы, а потом садится на его мотоцикл и тут же морщится. — Тебе надо хорошо обо мне позаботиться, я весь в сперме, — он неусидчиво ёрзает на сиденье, и от его штанов доносится влажное хлюпанье, — Сонхва-хён, конечно, будет ругаться на то, что я бросил мотоцикл, но он всё равно отгонит его в гараж. Так что положишь меня к себе? — Хватит уже играться со мной, — устало выдыхает Ёсан, но всё же притягивает Уёна к себе за талию и седлает мотоцикл спереди, — ты нравишься мне даже с таким бесящим характером, но не устраивай мне эмоциональных качелей. Уён на мгновение замирает, а потом заглядывает обернувшемуся назад Ёсану в глаза — в них плещется всё то же спокойствие, но теперь оно не кажется чем-то плохим, что стоит переломить. Ёсан, легко усмехнувшись, целует его в уголок губ, на которых ещё остался призрачный вкус его спермы, а потом разворачивается обратно. — Поехали, отмоем тебя, — он чувствует, как Уён сзади прижимается щекой к его куртке, касается губами его шеи и что-то расслабленно щебечет в ответ, и это теперь почему-то кажется почти самой правильной вещью на свете.